Пекарня для двух сердец

— Каким? У меня он кончается.

— Не кончается. Ты его мысленно уже весь потратила. А деньги, которыми живёте вы с Варей, ты считаешь как будто отдельно от себя. Сколько месяцев сможешь платить за квартиру, еду и школу, если пекарня остановится на ремонт дольше, чем обещают подрядчики?

Катя не ответила. Она знала месячную стоимость муки и упаковки. Сумму, которая потребуется дома при неудачном переезде, вслух не произносила ни разу.

— Посчитай, — сказала бухгалтер. — Только не называй это деньгами бизнеса. Это деньги вашей жизни.

Катя открыла домашний бюджет. На холодильнике под магнитом с пароходом висел лист со списком покупок: яйца, стиральный порошок, картон для Вари. Она добавила в таблицу коммунальные платежи, питание, транспорт, лекарства, школьные расходы, резерв на непредвиденное. Ползунок предполагаемой даты открытия сдвинулся на три недели. Цифра в последней строке вышла такой, что Катя несколько минут сидела не шевелясь.

Варя прошла на кухню за водой.

— Ты чего?

— Считаю расходы.

— Мы бедные теперь?

Катя подняла глаза. В вопросе не было издёвки. Дочь смотрела на неё прямо и настороженно.

— Нет, — сказала она. — Но мне надо потратить деньги аккуратно, чтобы у нас ничего не изменилось резко. Я ищу способ переехать и сохранить работу.

— А если не найдёшь?

— Тогда придётся какое-то время работать иначе. И я объясню тебе заранее, что именно. Готового ответа у меня нет, и изображать его я не стану.

Варя взяла стакан и уже у двери обернулась:

— Мне не обязательно покупать новый рюкзак летом. Старый нормальный.

У Кати болезненно стянуло горло.

— Варя, рюкзак мы можем решить отдельно. Тебе не нужно спасать пекарню своими вещами.

— Я не спасаю. Я просто говорю.

Дочь ушла. Катя посмотрела на таблицу и закрыла ноутбук раньше, чем обычно. Потом снова открыла файл и выделила строку «домашний резерв» отдельным цветом. В прежних расчётах она несколько раз собиралась занять оттуда деньги на оборудование. Теперь оставила сумму нетронутой.

Глава 19. Время на расстойку

В четверг Катя сама сняла с витрины табличку «Пироги с вишней каждый день». Табличка была небольшой, с нарисованной по краям веткой, и за семь лет успела пожелтеть. Люба держала новую в руках, пока Катя оттирала след от скотча.

— Может, не надо так сразу? — спросила она. — Можно написать, что теперь по средам и субботам. Люди будут ждать.

— Это мы и пишем. Только на старой табличке обещано каждый день.

— А если они обидятся?

— Тогда честно объясним.

Люба протянула ей новую карточку: «Вишнёвые пироги — среда и суббота. Предзаказ до шестнадцати часов накануне». Под текстом была маленькая, явно нарисованная Кириллом вишня с двумя листьями.

— Он сам предложил, — сказала Люба. — И ругался, что я неправильно показываю, где у неё хвостик.

— Хорошая вишня.

— Только не говори ему, что главная похвалила. Он начнёт просить за дизайн деньги.

Изменения расписания обсуждали два вечера. Надежда Петровна разложила рецептуры на столе, Катя — фактические продажи, Люба — тетрадь заказов от покупателей. Выяснилось, что вишнёвые пироги любят громче всех, но покупают их не так уж много в будни. Самыми стабильными оставались простой пшеничный хлеб, ржаной, булочки с яблоком и капустные пирожки. Сладкие изделия с коротким сроком продажи приходилось иногда списывать.

— Мы собираемся жить без красоты, — сказала Люба, глядя на новый список.

— Без красоты в понедельник и четверг, — возразила Надежда Петровна. — В остальные дни красота по расписанию.

Катя хотела улыбнуться, но рядом лежала ещё одна бумага: уведомление поставщику об уменьшении закупок ягодной начинки. Оно казалось ей признаком поражения. Семь лет она добавляла ассортимент, добивалась, чтобы витрина была интереснее, привозила из соседнего города хорошее масло, спорила с поставщиками за качественную муку. Теперь собственноручно вычёркивала то, что любила.

В одиннадцать пришла женщина в клетчатом платке и попросила два вишнёвых пирога. Люба показала новую карточку. Женщина прочла, наклонив голову.

— А что же это вы? Я по четвергам всегда беру.

— Можем сделать на следующий четверг под заказ, если вы заранее скажете, — объяснила Катя, выйдя из цеха. — Но в обычной витрине они будут два раза в неделю. Мы меняем производственный график.

— Нынче всё меняют. Автобус раньше до рынка прямо ходил, теперь через площадь тащится. И пироги у вас по дням.

Она купила капустные, но ушла недовольная. Люба проводила её взглядом.

— Это Тамара Степановна. Она после поликлиники заходит. Иногда вообще ничего не покупает, просто ей поговорить хочется.

— Сегодня ей хотелось пирог, — сказала Катя. — А мы его не дали.

— Ты сейчас снова начнёшь думать, что надо всё вернуть?

Катя посмотрела на пустое место под прежней табличкой.

— Нет. Просто я понимаю, почему она сердится.

В обед они начали первую учебную смену Любы. Надежда Петровна выложила на стол два килограмма теста и сказала:

— Я буду показывать. Ты — делать. Катя — не вмешиваться, если у человека руки работают.

— А если не работают? — спросила Люба.

— Тогда выясним почему. Я и сама в первый день булку на пол уронила. Меня после этого научили следить за локтями.

Катя устроилась у стола с расчётами, но через минуту уже поглядывала в сторону. Люба неумело отщипывала тесто, стараясь сделать одинаковые заготовки. Одна получалась вытянутой, другая — толстой. Надежда Петровна не спешила исправлять. Только подвинула весы ближе.

— Сначала научись видеть вес рукой, а потом всё равно проверяй, — сказала она.

— Если всё равно проверять, зачем видеть?

— Чтобы вовремя понимать, когда рука решила тебя обмануть.

Люба на секунду остановилась, потом расхохоталась. В этот момент Катя увидела, что за учебные часы придётся платить не только деньгами. Надежда Петровна работала медленнее обычного, потому что объясняла каждое действие. В цехе стало тесно. Продажа хлеба в этот день принесёт меньше, чем могла бы, но если переезд состоится, у них появится человек, который сумеет заменить пекаря хотя бы на части операций.

— А Кирилл что говорит о твоём обучении? — спросила Катя, когда они вышли пить чай.

— Что я теперь буду знаменитым кондитером и его перестанут в школе дразнить за то, что у мамы руки в муке. Он не понимает, что у меня и сейчас руки в муке. Я весь хлеб через себя пропускаю.

— Его дразнят?

Люба замолчала, снимая с фартука белый след. Потом пожала плечами.

— Два мальчика из параллельного класса что-то сказали про булочки и про то, что я весь день у кассы стою. Детям иногда нравится находить чужое слабое место, даже если там ничего слабого нет. Кирилл ответил, что у меня работа настоящая, а у их папы он даже не знает какая. После этого классная звонила.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Я ему сказала, что чужие семьи обсуждать не надо. И что гордиться мной можно без сравнения с другими. Он обиделся. Вечером извинился. Сейчас рисует мне вывески, будто я собираюсь открыть собственный дворец из теста.

Катя вспомнила свою дочь, которая вчера предлагала отказаться от нового рюкзака. Родители по-разному пытались не тревожить детей, а те всё равно замечали больше, чем взрослые готовы были признать.

— Ты можешь выходить учиться дважды в неделю? — спросила Катя. — По два часа. Мы заложили оплату в расписание. Только мне надо, чтобы Кирилл в эти часы не оставался один без того, чтобы ты знала, где он.

— По четвергам он у бабушки. По вторникам после школы у них кружок. Я договорюсь. Но мне бы ещё знать, что будет с моей работой, если новая пекарня откроется через месяц, а не через три недели.

— Дату я пока назвать не могу. Зато обещаю предупреждать заранее, а не накануне. Если временно придётся сокращать смены, обсудим, как оплачивать простой и что делать с отпуском. Точные варианты я узнаю у бухгалтера.

Люба кивнула. В отличие от многих разговоров последних дней, этот обошёлся без красивых фраз. Любе нужно было понять, как платить за квартиру.

Вечером Надежда Петровна ушла раньше: у Милы был концерт в музыкальной школе. Катя сама настояла, чтобы та не задерживалась, хотя подготовка следующего дня осталась незаконченной.

— Не делай из этого подвига, — сказала Надежда Петровна, снимая фартук. — Я тебя две недели прошу отпустить вовремя, ты наконец услышала.

— Не делаю. Просто желаю удачи Миле.

— Ей пожелай. А мне пожелай не вмешиваться, когда она на скрипке начнёт играть. Я каждый раз хочу подсказать, где пальцы переставить, хотя сама ни одного звука из этой штуки не извлеку.

Надежда Петровна ушла и впервые за несколько дней не оставила Катю с чувством, что та кого-то подвела. В цехе оставалось много работы, но теперь у них был записанный график, а не безымянная просьба «потерпеть до переезда».

В половине шестого пришёл Николай Матвеевич. Купил ржаной хлеб, достал из кармана смятый лист и развернул его на прилавке. На листе от руки был нарисован путь от сквера к новой набережной. Напротив двух перекрёстков стояли крестики.

— Вот здесь переход хороший, а дальше после дождя лужа, — сообщил он. — И скамейку у аптеки убрали. Может, вернут. Пока я туда один не пойду.

— Вы ходили проверять маршрут? — удивилась Катя.

— Соседка возила в больницу, я попросил на обратном пути остановиться. Много не прошёл. А если у вас там будет хлеб, мне нужно знать, как домой вернуться. Я за один километр сорок минут добираюсь. Молодым кажется смешно, а мне нет.

— Мне тоже не смешно.

Катя взглянула на лист: он был на обороте старого рецепта, который когда-то напечатали в газете. Внизу сохранилась строка «Домашний пирог с грушами» и адрес редакции.

— Это вы зачем храните? — спросила она.

Николай Матвеевич перевернул бумагу.

— Жена вырезала. Она никогда с грушами не пекла, говорила, слишком мокро выходит. Но рецепты собирала. Я теперь иногда на них счета записываю. Удобная бумага.

Катя осторожно разгладила лист ладонью, чтобы сфотографировать схему.

— Разрешите я оставлю себе копию? И спрошу у Полины Орловой, не знает ли она безопасный путь через площадь.

— Спросите. Только мне не надо путь для экскурсий. Мне надо, чтобы без подвигов.

Когда за Николаем Матвеевичем закрылась дверь, Катя вернулась к списку изделий и увидела, что в графе «постоянные покупатели» Люба написала фамилии людей, которые действительно приходят за хлебом почти каждый день. Не суммы покупок, а привычки. Тамара Степановна — четверг после поликлиники. Николай Матвеевич — ржаной и возможность присесть. Молодая мама с коляской — вход без высокого порога. Студенты из музыкальной школы — дешёвые несладкие булочки после занятий.

— Зачем ты это сделала? — спросила Катя.

— Ты попросила подумать, что переносим из старого места. Вот и думаю. Столы переносим не все. Печь не переносим. А этих людей нельзя положить в коробки, но они же всё равно наши покупатели.

Катя перечитала записи. На последней странице Люба дописала: «Если придёт новый продавец, пусть узнает, что Николая Матвеевича не надо торопить, пока он достаёт мелочь». Это была не стратегия и не расчёт выручки. Но для переезда, возможно, важнее новой расцветки вывески.

Домой Катя вернулась к семи. Варя сидела на кухне с наушниками и переписывала короткий текст для защиты проекта. Увидев мать, она сняла один наушник.

— Мне прислали видео с концерта Милы, — сказала Катя. — Наша пекарь ушла пораньше, чтобы попасть на выступление внучки.

— Ну и хорошо.

— Хорошо.

— Ты теперь рассказываешь мне про всех детей города, потому что пропустила мой концерт?

Катя задержалась возле холодильника.

— Нет. Я хотела рассказать, что Надежда Петровна наконец-то смогла уйти вовремя.

Варя вернула наушник. Потом снова сняла.

— Мне, если что, не нужно, чтобы ты всегда была вовремя. Мне нужно, чтобы ты не говорила заранее «точно буду», когда ещё не знаешь.

Катя хотела ответить, что именно этому сейчас учится. Но такие слова дочь слышала уже много раз. Она достала тарелки и спросила, будет ли Варя гречку с котлетой или лучше сделать омлет. Дочь выбрала омлет. На завтра у Кати был ещё один сложный разговор. Обычно такие она начинала готовить заранее — сегодня не стала.

Глава 20. Пять минут тишины

Андрей приехал на площадку у городской библиотеки к семи утра. В старом зале намечался концерт камерного ансамбля; районный отдел культуры арендовал две колонки и четыре микрофона, а в договоре почему-то написал «звуковое сопровождение торжественного мероприятия». Андрей пытался выяснить, кто будет выступать и что именно нужно подключать, но организатор отвечала каждый раз новым списком.

Зал выглядел так, будто его ремонтировали только со стороны сцены. За кулисами торчали провода от давно снятых светильников, у двери стоял ящик с новогодними гирляндами, а по центру прохода кто-то оставил школьный глобус. Андрей переставил глобус к стене и позвонил коллеге Никите.

— Ты сможешь на два дня взять монтаж в Калуге? — спросил он. — Я могу подготовить схему, список подключений, передать контакты. Там несложно, если артист не поменяет состав за сутки.

— То есть сложно, — ответил Никита. — Ты раньше сам туда ездил. Что случилось?

— У меня Соня на каникулах.

— Ты ж её раньше с собой иногда возил.

— На два часа на площадку — да. На три ночи в гостиницу и двенадцать часов за пультом — нет. Она не чемодан, который можно оставить у администратора.

Никита помолчал.

— Возьму. Но часть гонорара мне, естественно.

— Естественно.

— А ты что, решил сделаться примерным отцом?

— Нет. Просто хочу хотя бы знать, когда мы с ней ужинаем.

После разговора Андрей стоял возле пульта и смотрел на лист с рабочим графиком. Отказ от части заказа означал меньше денег. Он умел это считать, даже если цифры в его работе не складывались в красивую таблицу: техника требовала обслуживания, аренда склада не уменьшалась, а бывшей жене он обещал не перекладывать на неё непредвиденные расходы. Деньги были нужны и ему. Только сегодня он впервые вписал в расписание не дополнительные смены, а два вечера, на которые не станет принимать работу.

Соня пришла к библиотеке после десяти с бабушкой. У неё был маленький диктофон, купленный ещё зимой на день рождения. Она записывала им скрип трамвайных остановок, музыку из магазинов, шаги по разным лестницам. В Липовой Пристани трамваев не было, зато были решётки у пристани, деревянные настилы и звон металлической калитки у бабушкиного дома. Соня считала, что каждый из этих звуков нужно сохранить, «пока не поменяли».

— Пап, у меня записалось, как в парке птицы орут, — сказала она вместо приветствия. — Но там ещё мальчик ругается на велосипед. Это можно оставить?

— Оставить себе — можно. Выкладывать куда-то без его согласия не стоит.

— Я не собираюсь выкладывать. Я хочу сделать карту звуков.

Андрей посмотрел на диктофон.

— Карту города?

— Не всего. Где мы ходим. Вот тут у библиотеки эхо, потому что лестница. А на набережной другой шум. И у Кати в пекарне звук двери такой, как будто кто-то маленькую кастрюлю уронил.

— Это колокольчик, — улыбнулся Андрей.

— Я знаю. Я сравниваю.

Он хотел предложить вместе записать площадку вечером, но Соня уже открыла блокнот. В нём были квадратики с подписями: «река», «сквер», «бабушкин чайник», «папина машина». Последняя строка была пустой.

— А что тут будет? — спросил Андрей.

— Не решила. Может, тишина.

— Тишину трудно записывать.

— Это тебе трудно. У тебя всё время что-нибудь шумит.

Андрей рассмеялся и впервые подумал, что дочь, возможно, лучше него слышит город, в котором они сейчас пытаются обжиться.

К обеду Катя получила от электрика уточнённый расчёт. Список не был катастрофическим, но к подготовке помещения добавлял сумму, которую она собиралась оставить на резерв упаковки и первые закупки. Вслед за ним Оксана Олеговна прислала фотографии вскрытого участка пола: причиной сырости оказалась старая протечка от соединения водопровода. Собственница обещала устранить её и дать возможность проверить результат до подписания акта передачи. Катя записала плюс возле этого пункта и минус возле расходов на электрику. Неделя выглядела как счёт в игре, где победитель пока неизвестен.

После четырёх в дверь пекарни позвонил Андрей. Колокольчик, о котором рассказывала Соня, прозвучал громче обычного: мужчина вошёл резко, спасаясь от дождя. Он был промокший, с потемневшим воротником рубашки и чехлом от небольшого прибора под мышкой.

— Мы с Соней хотели взять хлеб, — сказал он. — Она у бабушки осталась, а я между двумя площадками. Ты не слишком занята?

— Если будешь сам выбирать и не требовать разрезать половину витрины, переживу.

Он купил ржаной, два капустных пирожка и яблочную булочку для дочери. Люба сложила покупки в пакет, а сама ушла в цех передать накладную. Катя осталась за стойкой.

— Что с новой кухней? — спросил Андрей.

— Ставить получится не всё, что я хотела. По электрике нужны работы, вентиляция ещё под вопросом. Либо сокращать первую очередь оборудования, либо искать дополнительные деньги. Пока склоняюсь к первому.

— А если взять человека на полставки, чтобы тебя разгрузить? — сказал Андрей. — Не обязательно опытного. Кого-нибудь на упаковку и раздачу. Ты же постоянно делаешь то, что могли бы делать другие, и не успеваешь заниматься переездом.

Катя подняла голову.

— Ты думаешь, я об этом не думала?

— Нет. Я просто…

— Люба у меня учится работать в цехе. Её время уже оплачивается. Надежде Петровне нельзя бесконечно оставаться сверх смены. Если я сейчас возьму ещё одного человека, это не «разгрузка», а новая постоянная сумма, которая будет нужна каждый месяц. И ещё кто-то должен его обучать. Пока непонятно, на какой кухне.

— Я не говорил, что это ничего не стоит.

— Ты сказал «возьми человека», точно я сама до этого не додумалась — слишком люблю стоять по двенадцать часов.

Андрей медленно положил пакет на прилавок.

— Катя, я не собирался объяснять тебе, как вести пекарню.

— А прозвучало именно так.

Она увидела, что он устал, промок и пришёл всего на пять минут. Но её саму всё утро раздражали цифры, телефон и отсутствие ясного ответа. Сердиться на человека, которому можно сказать неприятное и не потерять договор, было проще.

— Пожалуй, мне лучше идти, — сказал Андрей. — Соня ждёт.

— Наверное.

Он взял пакет и вышел. Дверной колокольчик качнулся ещё раз и замолк. Катя смотрела на опустевший проход между столиками. Ей было обидно и на него, и на себя. Хорошо было бы объяснить всё одной фразой про чужое вмешательство, но тогда пришлось бы забыть, что он действительно увидел проблему: она всё чаще не успевала выйти из цеха, чтобы заняться тем, что никто за неё не решит.

К шести позвонила Инна Юрьевна. Переговоры с «Берегом» снова упёрлись в сроки оплаты и объём заявок. Управляющая предложила компромисс: первый месяц — ограниченная номенклатура, фиксированные утренние дни и отдельные заявки на мероприятия; все изменения только по письменному согласованию, а не «по звонку, когда много гостей». Юристы отеля ещё должны были подтвердить формулировки. Катя поблагодарила и попросила прислать редакцию письменно.

— Вы так держитесь за сроки, точно боитесь что-то потерять, — заметила Инна Юрьевна.

— Боюсь не успеть выпечь то, что вы обещаете гостям.

— Это, поверьте, лучше, чем пообещать всё и не привезти ничего, — ответила управляющая. — Я в гостинице таких смельчаков уже видела.

После звонка Катя открыла расписание. На следующие вторник и четверг у Любы стояло по два часа обучения, на субботу — полная торговая смена. Если уменьшить число сортов хлеба и не принимать большие внеплановые заказы, время для новой кухни действительно появлялось. Возможно, Андрей был прав насчёт лишних рук — только говорил, не зная, как именно Катя уже пытается их найти.

На улице перестал дождь. Она набрала его номер. Андрей ответил не сразу.

— Привет.

— Я сегодня нагрубила, — сказала Катя. — Ты спросил по делу, а я ответила, словно ты требуешь отчёт.

— Я тоже полез с советом, который не успел даже обдумать. У меня такая привычка: если где-то много работы, думаю, что надо добавить руки. Со звуком обычно помогает. С маленькой пекарней, похоже, всё устроено иначе.

— Не совсем иначе. Я правда пытаюсь передать часть работы. Просто сейчас это медленнее, чем сделать самой. И денег на ошибку меньше.

— Понимаю.

— Нет, не до конца понимаешь. Ты не обязан. Я и сама не всё понимаю, когда заглядываю в твой график.

Он тихо рассмеялся.

— В моём графике я сегодня впервые отказался от половины выездного монтажа. Потерял деньги, зато смогу быть с Соней в выходные. Мы договорились записать городские звуки. Теперь она хочет, чтобы я ходил по улице молча.

— Тебе будет трудно.

— Я подозреваю, что это часть воспитательного замысла.

Катя облокотилась о стойку. Люба за стеной вполголоса напевала что-то, подбирая упаковку для утреннего заказа. По мокрой Советской прогрохотал грузовик.

— Слушай, — сказала Катя. — У тебя завтра вечером есть час? Не для нового знакомства детей и не для обсуждения моих сотрудников. Просто встретиться.

— У меня Соня. Но бабушка звала её на ночёвку в субботу. Я могу спросить, хочет ли она сама. Если нет — давай в другой день.

— Тогда в другой. Не устраивай ребёнку ночёвку из-за моего расписания.

— Хорошо. Я бы хотел тебя увидеть, но не настолько срочно, чтобы снова всем испортить вечер.

На следующий день он прислал фотографию блокнота Сони. На странице было написано: «Звуки, которые стоит помнить». Ниже — «деревянные ступени», «река под мостом», «тётя Люба говорит “здравствуйте”», «папа не отвечает по телефону, когда мы ужинаем».

Катя долго смотрела на последнюю строку. Потом написала короткое сообщение: «Хороший список. В субботу у нас тоже будет вечер без телефона» — и приложила снимок расписания: в субботу закрыть пекарню поручено Любе, а Катя должна уйти к семи.

Андрей ответил: «Тогда договоримся о пятнадцати минутах у реки, если оба успеем». И спустя минуту добавил: «Без детей, которых мы забыли спросить».

Катя улыбнулась. Пятнадцать минут были самым скромным свиданием за всю её жизнь. Оттого оно казалось вполне настоящим.

Глава 21. Не взрослеть за двоих

В субботу утром Варя попросила у матери старую дорожную сумку. Не чемодан на колёсах, с которым ездили на море, а мягкую синюю, лежавшую на верхней полке кладовки.

— Тебе зачем? — спросила Катя, снимая коробку с новогодними украшениями.

— Лёша хочет забрать макет из школы. Мы отвезём его в мастерскую при музее, там можно аккуратно хранить. В нашей коробке крыша мнётся.

— Почему в дорожной сумке?

— В большой коробке не пройдём через дверь автобуса. А сумку можно держать за ручки вдвоём.

Катя нашла сумку и протянула дочери. Варя проверила молнию, обнаружила внутри старый билет на теплоход и засмеялась.

— Это что? Мы на нём ездили?

Катя взяла билет. На нём сохранилась дата семилетней давности, когда Варе было шесть. Они с Сергеем брали прогулку по Оке на сорок минут; Варя испугалась гудка, спряталась за Катину ногу, а потом всю дорогу требовала объяснить, почему вода не заканчивается, если корабль по ней едет.

— Ездили. Ты тогда потребовала узнать, кто на реке отвечает за пробки.

— И кто?

— Понятия не имею. Я тебе сказала, что капитан.

— Значит, ты уже тогда отвечала на вопросы без проверки.

Катя хотела возмутиться, но Варя ловко ускользнула в комнату. Через минуту вернулась с телефоном.

— Папа написал. Он предлагает с четвёртого по восемнадцатое июля. Говорит, там Олеся будет в отпуске, а потом он сам свободен. Ты согласна?

Катя отложила билет.

— Я хочу сначала понять, как ты сама к этому относишься.

— Я у тебя спрашиваю, потому что ты одна будешь с переездом.

— Это моя работа, Варя. Не твоё дежурство.

— Я знаю, что работа твоя. Но если я уеду, ты опять будешь приходить домой ночью. И некому будет говорить, что ты обещала раньше.

Катя посмотрела на дочь — это была шутка, но развивать её Варя не стала.

— Мне не нужен домашний контролёр, — сказала Катя.

— Тебе он нужен. Только ты не хочешь признавать.

Варя забрала сумку и вышла, не хлопнув дверью. Катя осталась у кладовки с билетом в руках. Когда-то она объясняла маленькой девочке устройство речного движения. Сейчас тринадцатилетняя пыталась объяснить матери её собственную жизнь, и в этом было что-то не в порядке.

День на работе начался с мелочи: у кассового принтера закончилась бумага. Рулоны лежали в подсобке, но коробку поставили за разобранной стойкой. Люба добиралась до неё, вздыхая и двигая ящики, а первый покупатель терпеливо ждал чек.