Пекарня для двух сердец

Валя Смирнова

Пекарня для двух сердец

Валя Смирнова

ПЕКАРНЯ ДЛЯ ДВУХ СЕРДЕЦ

Липовая Пристань • Книга 2

Глава 1. До тридцатого июня

В половине седьмого утра Катя Белова обнаружила на подоконнике пекарни чужой зонт. Длинный, чёрный, с деревянной ручкой. Он стоял в ведре для мытья полов и терпеливо капал на плитку.

— Чей? — спросила она.

— Николая Матвеевича, — ответила Люба из-за прилавка. — Вчера заходил за хлебом. Сказал, заберёт по дороге с рынка.

— Вчера дождя не было.

— Он и сам удивился, когда я спросила.

Катя подняла зонт, стряхнула последнюю каплю и поставила возле двери. Если Николай Матвеевич за ним не вернётся, к вечеру можно будет позвонить. В Пристани у вещей редко случались настоящие потери. Обычно они просто надолго переселялись к знакомым.

На кухне Надежда Петровна открыла дверцу печи и вытащила противень с маковыми булочками. Не поворачивая головы, сказала:

— Кать, пробеги глазами накладную. Мука из новой партии ведёт себя по-другому. Тесто вчера почти час добирало.

— Может, из-за влажности?

— Может. А может, поставщик решил, что мешок с надписью «высший сорт» исправляет любую муку.

Надежда Петровна работала здесь дольше самой Кати. Сначала у прежней хозяйки, потом с ней. На работу приходила в половине пятого, никогда не ела горячую выпечку и считала покупной ванилин личным оскорблением. Всякий раз, когда Катя пыталась предложить ей отпуск, она уточняла, кого именно собираются оставить на тесте. После этого разговор обычно заканчивался.

Катя открыла журнал поставок. За вчера они продали сто восемьдесят две единицы выпечки, не считая хлеба. С утра на полке оставалось шесть несладких пирогов. Значит, сегодня следовало сделать меньше с картошкой и больше с капустой. Она переписала количество на листок возле весов и подумала, что люди, называющие управление пекарней «занятием для души», никогда не считали возвраты по понедельникам.

«Тёплый хлеб» занимал первый этаж старого двухэтажного дома за сквером. Вывеска была простая: бежевые буквы на тёмно-зелёной доске. Витрина выходила на тротуар, по которому школьники шли к остановке, а пенсионеры — к рынку. Большого зала не было: два маленьких столика, стойка, холодильная витрина и окно, которое Люба каждую пятницу мыла снаружи, ругаясь на голубей.

Пекарня существовала уже больше двадцати лет. Катя стала хозяйкой семь лет назад, выкупив оборудование и остатки товара у женщины, собиравшейся на пенсию. Тогда ей казалось, что самая страшная часть работы — найти деньги на первую закупку. С тех пор страшных частей обнаружилось ещё около сорока, и половина приходилась на отопительный сезон.

Люба включила кофемолку, смолола первую порцию зёрен и поставила под кофемашину бумажный стаканчик. На улице сквозь ветки лип просматривалась сероватая полоска реки. Ветер был холодный, хотя календарь уже настаивал на апреле.

— Доброе утро, — сказал Николай Матвеевич, входя с тростью. — Зонт мой у вас живёт?

— Не жалуется, — ответила Катя. — Держите. Батон сегодня берёте?

— Половинку. И вот этот, с изюмом. Внук приехал, ему все ваши булки нравятся, пока не узнает, что внутри творог.

Люба начала заворачивать покупки. Катя ушла в маленькую подсобку: на телефоне высветился номер Петра Ильича Сухова, собственника помещения. Он почти никогда не звонил с утра. Обычно присылал раз в месяц короткое сообщение о показаниях счётчика или, если случалось что-то неприятное, фотографию протекающего водостока.

— Екатерина, здравствуйте, — сказал он. — Вам на почту должно прийти письмо. Я и бумажный экземпляр вчера передал с курьером. Люба, кажется, приняла.

Катя повернулась к двери. Из торгового зала доносилось негромкое обсуждение, действительно ли внукам можно давать сразу две булочки.

— Да, конверт лежит у меня на столе. Не успела посмотреть. Что-то со счётчиками?

— Нет. Я по договору. Решили, что продлевать не будем. Вы там, пожалуйста, прочитайте всё спокойно. До тридцатого июня помещение ваше, дальше — нет.

Она сперва решила, что ослышалась. Сухов говорил деловым, чуть виноватым тоном — таким сообщают, что запчасть привезут в другой день.

— Подождите. Мы в феврале обсуждали замену входной двери. Вы сказали, можно делать, только расходы согласовать.

— В феврале всё было иначе. Дочь возвращается в город, у неё планы на первый этаж. Мы семьёй решили. Не хочу вас подводить, поэтому заранее уведомляю.

— Вы мне предлагаете за три месяца вывезти производство?

— По договору именно такой срок уведомления. Мы с вами всё подписывали. Я не придираюсь ни к ремонту, ни к платежам. Дело не в вас.

— А договориться о продлении хотя бы до осени?

— Катя, решение мы уже приняли. Поэтому я и звоню сразу, чтобы у вас было время подготовиться.

Они ещё несколько минут разговаривали. Катя задавала вопросы — оборудование, вывеска, задний подъезд в последний день, — и каждый раз слышала, что детали можно согласовать позже. Основное решение не менялось. Когда Сухов попрощался, она смотрела на чёрный экран телефона и никак не могла вспомнить, поставила ли вчера закваску в холодильник.

Конверт действительно лежал на столе, прижатый пачкой товарных чеков. Люба написала на нём шариковой ручкой «КАТЕ ЛИЧНО» и пририсовала маленькую стрелку. Катя вскрыла бумагу ножницами, прочитала официальное уведомление, затем ещё раз — строку с датой. Тридцатое июня.

Семь лет помещались в двух словах: «освободить помещение».

— Всё нормально? — спросила Люба, заглянув в подсобку. — Вы белая какая-то.

Катя сложила письмо пополам.

— Нормально не всё. До конца июня съезжаем.

— Куда?

— Вот это хороший вопрос.

Люба постояла в дверях, всё ещё с зажатым в ладони кассовым чеком.

— Вы шутите?

— Нет. Дай мне до обеда. Потом поговорим втроём. Пока продавай как обычно.

— Людям говорить?

— Нет. Ещё рано.

Люба кивнула и вернулась к витрине. Через несколько секунд из зала донёсся её привычный голос: «Пирог с капустой сегодня свежий. Если хотите горячий, только две минуты подождите». Кате захотелось, чтобы и ей кто-нибудь назвал срок, после которого всё снова станет обычным.

До полудня она успела заполнить две накладные, разобраться с треснувшей дверцей холодильника и трижды набрать номер знакомого риелтора. Тот не отвечал. В свободные минуты она смотрела объявления об аренде и каждый раз упиралась в одно и то же: «под офис», «под салон», «мокрые точки не предусмотрены», «вытяжку согласовать невозможно». Одно помещение находилось на другом конце города и имело очень красивый вид на гаражи. Другое было большим, светлым и стоило столько, сколько «Тёплый хлеб» зарабатывал в удачный месяц до вычета расходов.

В обед Надежда Петровна вышла из кухни и сказала:

— Ты сегодня муку два раза проверила. И оба раза не ту.

Катя отложила телефон.

— Нас выселяют. В июне заканчивается договор, продления не будет.

Надежда Петровна села на край стула. Промолчала так долго, что Катя успела приготовиться к спору.

— Помещение их, печь твоя, — произнесла она наконец. — А проводка чья?

— Смотря какая. То, что в стенах, их. Мы внутри часть меняли, есть акты.

— Тогда бумаги достань все. И по вентиляции тоже. Не покупать же новую печь, если старую девать некуда.

— Я думала, ты скажешь, что надо закрываться.

— Я скажу, когда увижу цифры. Ты их пока не показала.

Катя засмеялась, хотя весёлого было немного.

— Мы с тобой иногда как два человека, которые случайно открыли бухгалтерию с булочками.

— А ты думала, мы песни поём над тестом?

В половине третьего пришёл риелтор, позвонивший наконец в ответ. В объявлениях, пояснил он, далеко не всё, что свободно; можно посмотреть пару вариантов в старом центре. Но с пекарней сложнее: понадобится проверить электричество, вентиляцию, возможность доставки, доступ для покупателей. В конце разговора он осторожно спросил, не пробовала ли Катя перейти только на готовую выпечку с другого производства.

— Пробовала, — ответила она. — В чужих пекарнях покупаю, когда голодная. Для своего бизнеса мне это не подходит.

После его ухода она открыла таблицу расходов. Аренда, коммунальные платежи, зарплаты, сырьё, транспорт, ремонт оборудования. На отдельной вкладке — накопления, которые хотелось считать неприкосновенными: они были отложены на ремонт дома, а не на срочный переезд производства.

В четыре Варя прислала сообщение: «Ты помнишь, что сегодня до шести надо оплатить экскурсию?»

Катя уставилась в экран. Конечно, не помнила. Вчера дочь трижды говорила про школьную поездку в Нижний, показывала бумажку с реквизитами и объясняла, что классный руководитель просил перевод не задерживать.

Она открыла банковское приложение, перевела деньги и отправила чек.

«Оплатила. Прости. Что купить к ужину?»

Ответ пришёл не сразу.

«Ничего. У нас макароны есть. Ты сегодня придёшь?»

Катя набрала: «Как обычно», стёрла и написала: «К семи постараюсь. Если задержусь, предупрежу». Потом посмотрела на часы и впервые за день закрыла вкладку с объявлениями.

Когда она вышла на улицу, сквер был полон людей. У скамейки женщина держала пакет с рассадой, двое мальчишек гоняли самокат между клумбами, неподалёку кто-то громко выяснял по телефону, как отключить воду в подвале. От реки тянуло сыростью. На вывеску «Тёплый хлеб» падал свет уже низкого солнца. Слева от двери в штукатурке тянулась знакомая трещина, которую Сухов обещал заделать прошлой осенью.

Катя открыла телефон и сфотографировала фасад. В кадр попали вывеска, два столика за стеклом и чёрный зонт Николая Матвеевича, который тот снова забыл — теперь уже у входа.

Фотографию она не отправила никому. Пока просто оставила у себя.

Глава 2. Человек у витрины

Варя не спала, хотя было уже одиннадцать. Сидела на полу перед диваном, вокруг лежали распечатки фотографий, цветные карандаши и кусочки картона. На экране планшета медленно вращалась модель какого-то здания.

— Это чего у нас? — спросила Катя, снимая куртку.

— Школьный проект. Ты же слушала вчера.

— Слушала. Но у меня в голове остались только поездка в Нижний и деньги на автобус.

— Это две разные вещи.

— Значит, у тебя очень насыщенная школьная жизнь.

Варя выключила планшет и посмотрела на мать. У дочери были её тёмные глаза и отцовские прямые волосы, которые не держали ни одной заколки. В тринадцать она уже умела изображать такое терпение, что Катя начинала оправдываться заранее.

— Нам надо сделать макет места, которое в городе нужно изменить, — объяснила Варя. — Мы выбрали старую остановку возле рынка. Там зимой скользко и крыша течёт.

— И как вы собираетесь это показать?

— Вот. — Варя повернула планшет. — Хотим сделать, чтобы с коляской можно было заехать, и чтобы расписание было видно. Только Лёша считает, что навес должен быть круглым. А круглый очень сложно собрать.

Катя присела рядом. На экране был серый прямоугольник с широкой крышей. В конце дорожки — крошечная фигурка человека с коляской, размером почти со скамейку.

— А у человека ноги почему такие короткие?

— Потому что это не человек, а условное обозначение. Мам, не надо про ноги.

— Поняла. Как я могу помочь?

— Можно ты завтра купишь плотный картон? Белый. Только не ватман, он мягкий. И если найдёшь, вот такие маленькие палочки, как для мороженого.

Катя записала всё на обороте чека. Варя провела пальцем по экрану, увеличила крышу и вдруг спросила:

— Ты опять поздно из-за работы?

— Да. С арендой неприятности.

— Какие?

Катя отложила чек. Рассказать сейчас означало почти наверняка сидеть до полуночи, обсуждать будущие переезды и отвечать на вопросы, на которые ответа пока не было. Не рассказать — оставить дочь в уверенности, что всё спокойно.

— Хозяин нашего помещения не продлевает договор. До конца июня надо найти другое место для пекарни.

Варя медленно закрыла планшет.

— Совсем?

— С прежнего места — да. Пекарню я закрывать не собираюсь. Есть время найти подходящее помещение.

— Ты уверена?

— Пока нет. Но буду искать.

Варя подумала и подняла с пола фотографию остановки.

— Тогда тебе наш макет ещё пригодится. Если найдёшь что-нибудь с дырявой крышей, скажешь, что у нас есть специалисты.

Катя рассмеялась. Дочь улыбнулась в ответ — на секунду — и тут же снова принялась собирать бумажки.

Они давно жили вдвоём. После развода с Сергеем Варя сначала спрашивала, сколько ночей будет проводить у отца, потом привыкла к расписанию. Сергей работал в соседнем городе, приезжал по выходным, иногда забирал дочь на каникулы. Обещания давал охотно, выполнял не всегда. Катя старалась не говорить о нём плохо, но однажды Варя сама заметила: «Папа, когда говорит „посмотрим“, уже знает, что не получится». С тех пор Катя особенно следила за собственными «посмотрим».

— Завтра с утра обещаю проверить картон, — сказала она.

— Ты уже сегодня обещала прийти к семи.

— И не пришла. Прости.

— Я не ругаюсь. Просто напоминаю.

Катя посидела рядом ещё несколько минут. Потом заставила себя встать, разогреть ужин и убрать с подоконника горшок с базиликом, который Варя решила вырастить для школьного задания. Базилик вытянулся, листья у него были бледные. Она знала о растениях приблизительно столько же, сколько Варя об аренде производственных помещений, но обе старательно делали вид, что справятся.

Утром Катя пошла на рынок раньше обычного. Белый картон нашёлся в канцтоварах, палочки — в хозяйственном магазине рядом с бывшими торговыми рядами. Продавщица долго расспрашивала, для чего ей сразу сто штук. Катя объяснила про макет остановки. Та неожиданно оживилась и сообщила, что на той остановке у неё однажды сломался каблук. После этого добавила к покупке пакет тонких деревянных реек — «если понадобится укрепить».

Заодно Катя прошла мимо трёх помещений, которые риелтор прислал накануне. Первое стояло пустым, но за стеклом висела заметная табличка «Сдаётся под офис». Второе оказалось на втором этаже. Третье располагалось рядом с мебельным салоном и имело дверь шириной чуть больше обычной межкомнатной. Она представила, как через неё заносят печь, и даже не стала звонить.

К десяти она вернулась в пекарню. Люба расставляла булочки, Надежда Петровна сердито спорила с поставщиком по телефону: тот прислал мешок мака вместо кунжута и утверждал, что разница несущественная.

— У него, видимо, все семечки родственники, — сказала Люба. — Смотри, кто пришёл.

У витрины стоял мужчина в тёмной куртке. На плече у него висела тяжёлая сумка, из которой торчал свёрнутый кабель. Рядом девочка лет десяти изучала корзину с пирожками с таким вниманием, будто выбирала не завтрак, а питомца.

Катя сперва не узнала мужчину. У него были коротко подстриженные волосы, седина у висков и небольшая складка между бровями. Он повернулся, услышав Любу, и удивился раньше неё.

— Катя?

Она остановилась возле стойки. Голос оказался знакомым. Не внешность — именно голос, низкий, чуть хрипловатый, который в школе не раз объявлял начало дискотек в актовом зале и однажды по ошибке сообщил на весь второй этаж, что директор потерял ключи от машины.

— Андрей Громов?

— Если тут есть ещё один, то я зря обрадовался.

Он улыбнулся, и всё встало на место: семнадцатилетний мальчишка, который умел чинить старые магнитофоны, никогда не носил сменку и однажды помогал ей нести за сцену большой картонный дом. Тогда она две недели вспоминала, как он поправил ей шарф, и никому об этом не рассказывала. Даже лучшей подруге.

— Я думала, ты в Москве, — сказала Катя.

— Был. И в Нижнем, и в Казани, и где только не был. Теперь работаю в Пристани. Вот и ищу, где здесь кормят по утрам.

— Тут. Мы обычно за этим и открываемся.

Девочка посмотрела на отца.

— Ты сказал, у нас десять минут.

— У нас пятнадцать, — поправил Андрей. — Соня, познакомься. Это Катя, мы в одной школе учились. Катя, это моя дочь Софья. Можно Соня.

— Доброе утро, — сказала девочка. — А что вкуснее: с яблоком или с вишней?

— Смотря что ты любишь.

— Я люблю яблоки. Но вишня красивее.

— Тогда бери с вишней, а я дам тебе попробовать яблочный. Половинку. Если папа разрешит.

Андрей поднял руки.

— Я в меньшинстве, я понял.

Соня выбрала ватрушку с вишней. Андрей попросил кофе без сахара и хлеба к ужину, потом поставил тяжёлую сумку на пол. Катя увидела на её боку наклейку с названием концертной компании, незнакомую и слегка облезшую.

— Ты всё ещё занимаешься звуком?

— Уже не школьными колонками, если ты об этом. Делаю площадки, концерты, фестивали. В этом сезоне взял несколько мероприятий в области, договорился с Домом культуры. Буду работать отсюда.

— А сумка?

— Сумка решила, что ей надо со мной. На самом деле утром проверял оборудование в клубе. Потом едем к моей матери, Соня у неё ещё не все шкафы изучила.

— Я изучила, — возразила Соня. — Только один закрыт.

— Вот именно его я и боюсь.

Катя проводила их к маленькому столу возле окна. Соня сразу села спиной к проходу, чтобы видеть улицу, и развернула пакет. Андрей снял куртку. На запястье у него был старый тканевый браслет с какого-то фестиваля. В школе он носил на руке чёрную резинку для волос, хотя длинных волос у него никогда не было. Катя вспомнила это с удивительной точностью и одновременно забыла, куда положила пакет с картоном для Вари.

— Ты давно сюда вернулся? — спросила она, налив кофе.

— На этой неделе. До этого приезжал к матери, но ненадолго. Сейчас решили пожить здесь. Посмотрим, как с работой сложится.

Катя ничего не спросила о жене. Андрей сам заметил её взгляд на Сонин школьный рюкзак.

— Мы с её мамой два года как развелись. Соня часть времени со мной, часть — с ней. Сейчас приехала на несколько дней, у неё каникулы. Летом снова будет со мной здесь, а насчёт осени договоримся с её мамой.

— Понятно.

Это было не совсем понятно. Но у каждого человека имелось право не объяснять всю биографию вместе с заказом на кофе. Катя поставила стакан на стол и собралась уйти к работе.

— А у тебя как? — спросил Андрей. — Семья, дела?

— Дела — вот. — Она показала на витрину. — Уже семь лет моя пекарня. Дочь Варя, тринадцать. С мужем развелись давно. В общем, обычный взрослый набор.

— Семь лет? Я думал, это та самая пекарня, что была возле школы.

— Она и есть, почти. Только хозяйка другая. Здание то же, вывеску меняли. Ты, наверное, помнишь пирожки по три рубля?

— Помню, что на три рубля можно было купить два, если оба вчерашние.

— Не приписывай нашей истории всё худшее. Вчерашние тут никогда не продавали как свежие.

— Значит, мне память изменила.

Соня подняла глаза от ватрушки.

— Папа говорит, ему память очень нужна, потому что он всё время забывает, какой провод куда включать.

— Папа говорит, что поэтому провода надо подписывать, — ответил Андрей.

Катя рассмеялась. Ей внезапно стало легко стоять у этого столика. Не нужно было рассказывать, почему она не уехала в большой город и чего добилась к тридцати восьми. Андрей видел её в школе с мокрыми рукавицами, в домашней куртке и с чужим картонным домом в руках. Этого вполне хватало, чтобы не изображать человека из рекламного буклета.

— Слушай, — сказал он, когда Соня отошла к стойке за салфеткой. — Ты не против, если я как-нибудь позвоню? У тебя есть нормальное время, когда ты не работаешь?

— Теоретически есть. Практически его пока ищут.

Он улыбнулся.

— Тогда хотя бы номер скажи. Я не обещаю позвонить в шесть утра.

Они обменялись телефонами. Катя заметила, что у него на экране появилась подпись «Катя — пекарня», и подняла брови.

— Это чтобы не перепутать?

— У меня есть две Кати в рабочих контактах. Одна отвечает за сцену в Рыбинске, другая за свет. Ты у меня первая с булочками.

— Очень лестно.

Он собрал пакет, кивнул Любе и вышел с Соней. Девочка держала остаток ватрушки двумя пальцами и объясняла отцу, что вишня лучше яблока, но только когда её не слишком много. Катя смотрела на них через окно, пока не услышала за спиной:

— Красивый? — спросила Люба.

— Кто?

— Мужчина. Не делай вид, будто я спрашиваю про его сумку.

— Одноклассник.

— А-а, — протянула Люба. — Тогда понятно.

— Тебе пока ничего не понятно. Нам в июне отсюда выезжать.

Люба не обиделась. Она взяла чистый поднос и пошла к стеллажу. Катя вернулась в подсобку, положила пакет с картоном на верхнюю полку, достала уведомление и ещё раз прочитала дату.

Тридцатое июня никуда не делось.

Зато в телефоне появился новый номер. Катя не открыла переписку и не стала придумывать, что всё это значит. Просто записала напротив объявления о втором этаже: «Для производства не подходит». Потом позвонила риелтору и назначила осмотр на завтра.

Вечером, когда она наконец пришла домой, Варя встретила её у двери.

— Картон?

Катя протянула пакет.

— И палочки. Сотню штук. Продавщица уверена, что ими можно укрепить остановку.

Варя заглянула внутрь и впервые за два дня обняла мать сама.

— Отлично. А ты сегодня не задержалась.

— Сегодня нет.

— Тогда можно ты поможешь вырезать крышу? Лёша опять прислал круглую.

Катя сняла ботинки и прошла за дочерью на кухню. Телефон в кармане коротко завибрировал. Она не стала доставать его сразу. На столе лежал серый картон, линейка и старые ножницы, которые резали только одним лезвием. Варя уже показывала, где нужно провести линию.

Глава 3. Цифры по утрам

В понедельник Катя привезла в пекарню папку документов, которую не открывала с прошлого года. Внутри лежали договор аренды, акты на электропроводку, чеки за ремонт вытяжки, гарантийные талоны и рекламный буклет печи, давно снятой с производства. Буклет обещал «новый уровень хлебопечения». Если верить фотографиям, печь могла почти всё — кроме того, чтобы переехать с этого первого этажа на другой.

— Зачем ты всё это тащишь? — спросила Надежда Петровна.

— Надо посчитать, что сможем забрать. И сколько стоит новое место.

— Сначала сходи посмотри на холодильник. Опять воду собирает под дверцей. Потом считай.

Катя поставила папку возле кассы и пошла на кухню. Холодильник действительно подтекал: к уплотнителю прилип кусочек упаковки, дверца не закрылась до конца. Она вытерла пол, проверила температуру, переложила коробки и только после этого вернулась к документам. Несколько лет подряд Катя мечтала о дне, когда можно будет просто сесть за стол и подумать о будущем. Подобный день в пекарне наступал обычно после отключения электричества.

Первым делом она позвонила бухгалтеру. Елена Викторовна работала с ней удалённо, но в Пристани жила через три улицы и любила приезжать по пятницам за хлебом. Выслушав историю с арендой, она не стала утешать.

— Сколько у нас денег без обязательных платежей? — спросила Катя.

— Ты хочешь услышать остаток на счёте или то, сколько можно потратить?

— Второе.

— Тогда дай мне час. Я уберу зарплатный фонд, закупки и ближайшие налоги. Ещё посчитаем, что у нас уже оплачено вперёд. Ты сама по какой сумме аренды ищешь?

Катя назвала потолок, который вчера записала карандашом.

— А работы в помещении?

— Не знаю пока.

— Тогда не называй это бюджетом. Это цена входа в комнату, которой у тебя ещё нет.

Катя не любила, когда с ней разговаривали так резко, но по делу возразить было нечего.

В десять пришёл мужчина в рабочей куртке и попросил четыре батона, обязательно вчерашних. Люба объяснила, что вчерашние они к утру не держат. Тот расстроился: ему нужен был хлеб для рыбалки, свежий слишком мягкий.

— Можно договориться на завтра, — предложила Катя. — Если берёте регулярно, будем откладывать на вечер и не отдавать сразу на утилизацию.

— Я не регулярно. Я когда клева нет, — сказал покупатель. — В мае ещё приду.

После него пришла женщина с коляской. Она выбирала две булочки и одновременно пыталась удержать открытой дверь. Катя вышла из-за стойки, придержала створку, а потом ещё минуту смотрела на узкий порог. Если придётся переезжать, нужно сразу предусмотреть нормальный вход. Иначе они поменяют одни неприятности на другие.

В одиннадцать она поехала смотреть первое помещение.

Риелтор, молодой мужчина с тщательно выглаженной рубашкой, встретил её у бывшего магазина электротоваров. Витрина была широкая, на потолке висели две большие лампы, пол покрывала светлая плитка. Прямо возле двери нашлось место для двух столиков. На первый взгляд всё выглядело лучше их нынешнего тесного зала.