Во власти крови

– А разве не в этом суть дружбы? – спросил он, пихнув меня плечом.

– Я тот, кто будет рядом тогда, когда ты уверена, что осталась одна.

Эти слова легли в сердце неожиданно тяжело.

– Как думаешь… пророчество? В нём есть смысл? – наконец выдохнула я.

Зак посмотрел на огонь, словно пытаясь найти там ответ.

– В этом мире у всего есть замысел, – произнёс он спокойно. – Но только Создателю известно, что будет. И… будет ли вообще.

– Ты о чём? – спросила я, нахмурившись. Что-то в его словах приковало меня.

– О том, что пути Господни неисповедимы, – его голос стал ниже. – У всего есть начало. И конец.

Он повернул ко мне голову.

– Но никто не знает, к какому именно концу приведёт тебя твой выбор.

Слова ударили сильнее, чем я ожидала.

– Рассуждаешь так, будто стоишь выше людей, – усмехнулась я.

– Ладно! – он хлопнул ладонями по коленям и поднялся. – Было приятно поболтать, леди Ви. И посмотреть на твоё кислое лицо.

Он наклонился, его улыбка стала снова нахально-лёгкой.

– Но у меня свидание. Очень… приятное. До мурашек. Ты понимаешь.

Я закатила глаза.

– Ты неисправим.

Зак рассмеялся. Наклонился и легко, привычно поцеловал меня в лоб.

– Спи, если сможешь.

А затем шагнул в сторону и растворился в тени сада так, будто никогда здесь и не стоял.

А я осталась среди шепчущих теней и тёмных цветов одна. Но чувство одиночества почему-то стало ещё острее.

Коридор перед покоями брата тянулся тише обычного, будто воздух сам старался не тревожить того, кто за дверью. Я шла медленно, осторожно, стараясь не ступать громко, как будто могла всё ещё разбудить нашу прошлую жизнь, если наступлю не туда.

Дверь в его комнату была приоткрыта. Тёплый, дрожащий свет камина лился наружу тонкой полоской – как дыхание. Я толкнула её плечом. И словно вошла не в спальню… а в храм, где умирает последний огонь.

Валириан сидел на изогнутой кушетке, обитой мягким лиловым бархатом – такой нежный цвет, когда-то выбранный для него отцом. Только теперь этот бархат казался слишком живым для того, кто на нём лежал.

Он смотрел в огонь – долгим, выцветшим взглядом. Губы, некогда алые и полные, теперь напоминали сухие лепестки чёрной розы. Лицо заострилось, как будто кто-то вырезал его из тени и оставил недоделанным. Кожа была бледна так, что пламя рисовало на ней пятна мягкого золота.

Аромат комнаты ударил в нос сразу – тяжёлый, густой, тошнотворно-сладкий. Бергамот. Мак. Травы, которые снимают боль. Ладан, который ставят у смертного ложа. И сквозь это – тонкая, металлическая нота крови.

Он поднял голову, увидел меня и улыбнулся. Настоящей, тёплой, домашней улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. Если в моём сердце и была любовь – вся она принадлежала ему.

Я подошла и устроилась рядом. Положила голову ему на колени – как делала в детстве, когда мир рушился, а только его ладони могли собрать меня обратно. Он провёл пальцами по моим волосам медленно, будто опасался, что я могу рассыпаться.

– Как день? – спросил он шёпотом, охрипшим, как будто каждый звук стоил ему усилий.

– Как и всегда, – пробормотала я. – День как день.

– А ты, как всегда, умудряешься быть безмерно многословна, – выдохнул он с тенью улыбки. – Вот не станет меня, а мы так и ненаговорились.

Удушающая боль вспыхнула в груди, словно нечто живое пожирает тебя изнутри.

– Ладно, – я вздохнула. – Странный день. Со странным пророчеством. И ещё более странными разговорами.

Пауза.

– Ты… слышал о пророчестве раньше?

– Нет, – тихо произнёс он. – Это знали лишь король, Линуэль и несколько тех, кто стоит слишком высоко, чтобы мы могли заметить их тени.

Он чуть нахмурился.

– И поверь… Линуэлю оно не в радость. Мы немного поговорили после собрания.

Он хмыкнул.

– Он сильно изменился, пока жил в цитадели.

– Да… – выдохнула я. – Наш старший товарищ по проказам вырос. И скоро станет королём.

– Как думаешь… он всё ещё влюблён в тебя? – спросил Валириан тихо, но с хитрым огоньком в глазах – тем единственным огоньком, который болезнь ещё не погасила.

Я подавилась воздухом.

– Ч-что?! – вскрикнула я, подорвавшись на ноги.

– Да ладно, – он рассмеялся, хрипло, но искренне. – Он всегда тебя выделял. Угощал клубничными кексами, помнишь? И шоколадным печеньем, которое ты так любила.

– Мы были детьми! – возмутилась я. – И ничего не знали о долге, короне… и о том, что будет дальше.

– Но свой первый поцелуй ты подарила именно ему, – мягко сказал брат.

– А потом… вытерла рот рукавом и заявила, что он слюнявый принц.

Я закрыла лицо руками. А потом мы оба разразились смехом – настоящим, чистым, детским. Смехом, от которого заболели животы. Смехом, который заставил стены ожить. Смехом, которым мы будто пытались обмануть смерть за дверью.

Пока он перебирал мои волосы, я взглянула на него, и мгновение стало невыносимым.

Слёзы подступили так резко, что я не успела их спрятать. Горло сдавило. Боль стала плотной, как камень.

– Ты уже знаешь… – тихо прошептал он.

Я едва кивнула. Сил говорить не было.

– Как думаешь… сколько мне осталось? – спросил он почти спокойно.

– Не хочу этого слышать, – сорвалось у меня. – Не хочу думать. Не хочу…

Но слеза всё же скатилась по щеке, оставив горячую дорожку. Он нежно провёл пальцами по моему лицу – медленно, осторожно, будто я была стеклянной.

Потом наклонился и поцеловал меня в щёку – так легко, так трепетно, будто прощался заранее.

– Я люблю тебя, Валири, – прошептал он. – И хочу, чтобы ты запомнила меня вот таким. С улыбкой.

– И я люблю тебя, брат, – ответила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Он продолжал гладить мои волосы. Огонь потрескивал. Запах трав тяжелел. И в какой-то момент его пальцы стали тише… мягче… ритмичнее. Я закрыла глаза.

И темнота накрыла меня, утягивая в сон, который пах ладаном, огнём и медленно угасающей жизнью.

Глава 10

Тягучий вечер медленно переползал в ночь, будто каждый вдох Ламертии давался ей с трудом. Воздух густел тревогой, шелестел по стенам, стягивал залы дворца в единое, общее ожидание. И я, стоя у окна, чувствовала это почти физически – кожей, дыханием, сердцем.

Город внизу мерцал огнями, как рассыпанная по бархату ночи россыпь монет. Серебро луны смешивалось с золотом фонарей, и казалось, будто сама Ламертия надевает боевую раскраску перед чем-то великим… и неизбежным. Небо давило тяжестью, словно его тёмная ширь могла рухнуть на крыши домов в любую секунду.

За моей спиной зал для предсказаний медленно просыпался, впитывая голоса, шаги, робкое перешёптывание. Никто не пришёл сюда спокойно – один только вид окулюса над куполом заставлял сердце биться громче. Словно мы оказались в самой глотке древнего существа, которое давно не видело света, но сегодня требовало ответа.

Жрец Дуарт заканчивал приготовления. Его движения были точны и почти пугающе тихи – казалось, он не идёт по полу, а скользит, не задевая воздуха. Перед ним стоял широкий каменный стол, на котором лежали компоненты для отвара. От них тянулся аромат – тяжёлый, терпкий, обжигающий ноздри. Бергамот, тёмные травы, что растут лишь на высоких склонах гор Интара, запах сырой земли, крови и чего-то… туманного, от чего хотелось сделать шаг назад. Рецепт отвара был засекречен, но даже если бы он был открыт – не думаю, что кто-то рискнул бы его готовить.

Зал, вырубленный в самом сердце дворца, будто дышал собственным разумом. Каменные стены хранили историю не одного поколения – каждый шёпот, каждое пророчество, каждую смерть. Под куполом, таким высоким, что он терялся в темноте, мерцали древние росписи – звёзды, созвездия, рука Всевышнего, протянутая к миру, словно желала коснуться его, но вечно оставалась на волосок от прикосновения.

Семь колонн по кругу зала сияли матовым золотом, на каждой – архангел: со щитом, с мечом, с крыльями, раскрытыми в величавой позе. Между ними развевались занавеси из белого, почти невесомого шёлка. Они шевелились в сквозняках, будто вздохи самого купола, и казалось – стоит прислушаться, и услышишь отголосок чужого голоса, который давно не говорил с людьми.

Но всё меркло перед центром зала.

Там, в пересечении линий мрамора, в окружении золотых рун, стоял шар. Лунит.

Словно выточенный из самых костей ночного света. Молочный, прозрачный, в глубинах – будто вязкая пелена из тумана и серебра. В нём было что-то необъяснимо живое, тревожащее, как взгляд существа, которое давно умерло… но продолжает наблюдать.

Жрец часто говорил, что внутри шара заключено благословение Всевышнего и кровь Архангела. И каждый раз, когда лунный свет падал через окулюс – ровно, как остриё копья, – лунит вспыхивал.

Сияние разлилось по залу медленно, как приглушённый вдох. Бело-золотой свет охватил шар, будто что-то внутри него пробудилось. Тени в глубине ожили. Лица – меняющиеся, неразличимые, будто поглощённые собственными судьбами. Города, пламя, воды, фигуры, которые невозможно разглядеть. Всё вспыхивало, пропадало, кружилось, словно кто-то листал книгу видений слишком быстро, боясь задержаться на одном.

Люди вокруг затаили дыхание. Кто-то приложил ладонь к груди. Кто-то – к губам. Я же почувствовала, как холод проходит вдоль позвоночника.

Пророчество, о котором шёпотом говорили весь день… Скоро прозвучит вслух. Слишком скоро.

Ранее утром.

Утро разорвалось над нами слишком резко, будто ночь, пропитанная тревогами и лунным светом, уступила место заре не по своей воле. Солнечные лучи едва коснулись крыш поместья, когда за окнами прокатился звук – глубокий, протяжный, как удар огромного колокола. Он дрожал в воздухе, будто предупреждение, будто зов.

Я вздрогнула, подняв голову от подушки. Сердце забилось быстрее. Такой сигнал подавали лишь в редчайших случаях – когда требовалось срочно собрать всех советников, главы домов или когда король желал объявить нечто важное.

По коридорам уже слышались быстрые шаги, приглушённые голоса, шелест тканей. Служанка распахнула дверь почти сразу, раскрасневшаяся, взволнованная, словно сама ночь гналась за ней по всем этажам:

– Миледи… – она глотнула воздух. – Король… он велел собрать всех в Большом зале. Немедленно.

– Причина? – спросила я, хотя нутром уже чувствовала ответ.

Тут же в дверь вошёл отец.

– Его величество… намерен повторить предсказание, – выдохнула он. – И объявить путь решения бедствий, если таковые требуются.

Тишина после этих слов была оглушающей.

Пророчество. То самое, о котором до вчерашнего дня никто и не подозревал. То, что отбрасывало тень на всех нас. То, ради чего Лум вызвал жреца Дуарта. И то, что Линуэль, возможно, носил на своих плечах всю жизнь, ни разу не позволив себе сломаться.

Я встала слишком быстро, ноги дрогнули – от волнения, от нехватки сна, от того, что всё происходящее двигалось быстрее, чем мы могли успевать.

Приготовления заняли добрую часть дня, встреча жреца, сбор, оповестить дома и их наследников.

Я вздрогнула, когда его фигура оказалась позади, почти растворившись в мягком вечернем свете, скользнувшем через высокие окна зала. Адзураму стоял с прямой спиной, руки сложены за спиной, а взгляд, холодный и томный, словно ледяной поток, пробегал по мне, изучал каждую деталь. Его присутствие одновременно давило и манило, заставляя сердце биться быстрее, словно напоминая о каждом прошлом и будущем шаге, который предстояло сделать.

– О чём думаешь? – тихо, почти незаметно спросил он, и его голос прозвучал ближе, чем я ожидала.

– Вам не кажется, что грядут большие перемены?

– Перемены будут всегда, – сказал он, словно стараясь удержать ровный тон. – Вопрос лишь в последствиях этих перемен. Новый правитель всегда вносит свой – иной – вклад в развитие страны и народа.

Он медленно приблизился, шаги его были бесшумны, словно он шёл по воздуху.

– Я говорю о той причине перемен, по которой нас собрали чуть ли не под покровом ночи, – произнёс он, и я ощутила тяжесть слов, как если бы они утяжелили сам воздух вокруг. – Король Лум лишь хочет изучить это глубже. Никто не в восторге от того, что миру грозит мнимая угроза, – ответил он.

Я смотрела, чувствуя, как внутренний стержень напрягается под давлением его взгляда.

– Так вы не верите во всё это?

Он наклонил голову, и тень на его лице играла мягкими переливами света, словно скрывая и открывая одновременно.

– Угроза стране и королевству будет всегда. Нужно думать не о её возможных последствиях, а о том, как предотвратить разрушения. Проблемы решаются по мере их поступления.

Я чуть не потеряла дыхание от спокойной уверенности в его словах.

– Вашей уверенности и убеждённости стоит лишь позавидовать, – выдавила я, хотя внутренне ощущала странное смятение.

Он медленно опустил взгляд на меня, и в этом взгляде было больше, чем просто оценка, больше, чем изучение.

– Я лишь следую своему долгу и положению.  Если в своих помыслах ты не чист или колеблешься, окружающие это почувствуют, – произнёс он медленно, словно вычерчивая каждое слово в воздухе.

– Этого я не могу допустить, – продолжил он. – Мой отец всегда учил строго следовать намеченному пути: если выбрал путь, последующие действия накладываются на твою веру, на свои силы и только твои действия.

Молчание растянулось между нами, густое, словно снежный дым, который сковывал мысли. И вдруг он произнёс вслух то, что заставило меня вздрогнуть, внутренне дрожа от неожиданности:

– Будто отражение луны…

– Отражение луны? – переспросила я, изогнув бровь, пытаясь уловить смысл этих слов.

– …твои глаза. Я говорю о цвете твоих глаз.

Сердце словно сжалось в тисках, дыхание остановилось, и всё вокруг растворилось. Он смотрит на меня так, как никто прежде – ни брат, ни Зак, ни кто-либо другой. Он смотрит слишком откровенно.

– Вам нравится луна? – выдавила я, едва слышно, словно боясь, что любое другое слово разрушит этот момент.

– Да, она бесспорно прекрасна. Но я предпочитаю полумесяц – в нём умирает часть и свет луны, и это делает его совершеннее.

Его слова висели в воздухе, как нежная угроза, и я вдруг ощутила, что весь мир сжимается до этой комнаты, до этих глаз и этого момента. Он сделал шаг навстречу и согнул руку в локте, приглашая жестом двигаться за ним.

– Пойдём внутрь, – сказал он тихо, но в голосе звучала непреложная уверенность, которой невозможно было не подчиниться.

Я кивнула, сердце всё ещё бьётся слишком быстро, тени вокруг словно колыхнулись в такт моим шагам, и мы, почти не произнося ни слова, направились дальше, оставляя позади мерцающие сумерки вечера, предвкушая события, которые уже не могли быть отложены.

– Раз все в сборе и приготовления завершены, с позволения его величества я начну, – произнёс жрец Дуарт, и его голос, низкий и многослойный, словно раскат грома, заполнил зал.

Король учтиво кивнул, годы брали над ним своё: морщины на лбу словно хранили каждую боль, каждый день войны и мира, а взгляд его был тусклым и одновременно сосредоточенным – то ли от прожитой жизни, то ли от того, что силы его уже не были прежними. Величие дворца казалось тягучим, как густой мёд, поглощая звуки и заставляя сердце биться медленнее, в ожидании.

Жрец поднял свиток. Когда его пальцы коснулись древнего пергамента, он произнёс слова, выточенные особым шрифтом, который был знаком лишь посвящённым.

– Aeltharion veyruis nocthala, syrrinthal kevaris lumara. Thalorim vastryn exolthea, myrrathis en’kael. 1

Сказал Дуарт и луч луны, пробившийся через окулюс, ударил прямо в шар из лунита. Шар вспыхнул мягким бело-золотым светом, но внутри него возник не спокойный ореол, а тревожный, живой образ.

В центре появившейся сцены было просторное помещение, стол, выточенный из тёмного дерева, и мужчина во фраке с цилиндром на голове. Его лицо скрывал туман, и лишь силуэт выдавал присутствие человека. Вокруг него стояли семь фигур, напоминавших людей, но их контуры дрожали, искажались рябью, словно сам свет отказывался освещать их. Они казались одновременно реальными и эфемерными, словно плевки времени и судьбы, сотканные в одно мгновение.

По залу прокатился глухой гул – знак того, что жрец собирается поведать увиденное. Свечи дрогнули, отбрасывая колышущиеся тени на стены и колонны, бело-золотые занавеси внезапно взметнулись, и на мраморе замелькали тени, похожие на вытянутые руки, будто кто-то или что-то пыталось прорваться в этот мир.

Зак, стоявший рядом, сжал мою руку, кожа его была тёплой, но в нём чувствовалась тревога.

– Что-то я не в восторге от всего происходящего, – тихо прошептал он. – У меня дурное предчувствие.

Я кивнула, сжимая его пальцы сильнее, словно вместе мы могли удержать мир от падения.

И тогда Дуарт заговорил, его голос наполнил пространство так, будто тысячи невидимых голосов шептали одновременно. Глаза жреца светились белым светом, взгляд казался рассеянным и одновременно пророческим, будто он смотрел не на зал и не на нас, а сквозь время и пространство, видя что-то, что не предназначалось для человеческого разума.

– Вижу… – начал он, и пауза растянулась так, что каждый в зале почувствовал, как воздух сжимается и тяжелее ложится на плечи. – Вижу два пути… и цену, которую придётся заплатить. Вижу свет, что обжигает, и тьму, что пожирает. Вижу… крылья, расправленные в огне, и тех, кто должен сделать шаг – шаг, от которого зависит судьба Ламертии.

Шар задрожал, внутри него вспыхивали новые образы: города, реки, лица, переплетённые тенями и сиянием. Тени скользили, оживали, и казалось, что они пытаются показать нам путь, который нужно пройти, но шёпот их был непонятен, словно язык, известный лишь древним и тем, кто готов к истине.

Моё сердце забилось быстрее, дыхание участилось. Зак сжал руку ещё сильнее, словно боясь, что меня может унести эта сила. В этот момент я поняла, что пророчество – это не просто слова. Оно жило. Оно дышало. Оно шептало, и его шёпот ощущался даже Через плоть, словно проникая в самую суть.

– Продолжай… – выдохнул Лум, хотя голос дрожал. – Скажи, что мы должны знать.

Дуарт кивнул, его лицо на мгновение смягчилось, но глаза оставались белыми, всевидящими.

– Чтобы изменить будущее, – произнёс он, – нужно встретиться с тем, что уже живёт в каждом из вас… и с тем, что приходит из прошлого. Только понимание этой тайны даст путь. Но путь этот опасен… и каждый шаг может стать последним.

В зале повисла тишина, каждый почувствовал, как тяжесть пророчества ляжет на плечи всех, кто слышал слова жреца. А шар из лунита продолжал светиться, медленно раскрывая новые образы, как будто приглашая нас войти в тайну, которую мы ещё не готовы были понять.

Слова, которые произнёс жрец, ещё долго эхом отдавались в голове.

Десять веков – срок начала конца,

Когда луна заплачет кровью,

И солнце накроет тьма.

Апостол вернётся из бездны конца

озарив Миру свой лик,

великое горе постигнет мир.

Смерть на вороньих крыльях

покарает чёрным пламенем всё живое.

Принц наследный встретит тьму

и дрогнет мир

Падёт, иль возродится человечество,

когда от его выбора дрогнет мир.

Я глубоко вдохнула, и свет шара словно втянул меня целиком, поглотив каждую мысль, каждое чувство. Мерцание его оттенков обволакивало всё вокруг, будто сам воздух стал плотным и липким, а время растянулось до бесконечности. Зак стоял рядом, его рука плотно обхватила плечо, но ощущение поддержки оказалось эфемерным – я была одна, один на один с этим всевидящим, жёстким сиянием.

Очертания возникли постепенно, сначала смутные, словно нарисованные дымом: бурное море, огромные валы, бескрайние и хищные, как живые существа. На палубе корабля бродили безликие фигуры – тени, чьи движения не подчинялись законам логики, словно они вовсе не принадлежали миру. Волны бились о борт с глухим грохотом, и на мгновение запах соли и тления заполнил нос, дыхание перехватило.

Картина мигом сменилась: пылающий город, башни рушатся, кирпичи летят в воздух, а над ними красная луна – не солнечный диск, а кровавый символ надвигающейся катастрофы. Сжалось сердце: тревога, ужас и осознание собственной немощи. И тут появились они – семь фигур, стоящих за чьей-то спиной, каждый с глазами, сияющими разным цветом: алым, золотым, зелёным, синим, чёрным, серебряным и фиолетовым. Их силуэты были жёсткими, угрожающими, но и притягательными, словно древние стражи мира, которые видят всё и решают судьбы людей одним взглядом.

Чёрные птицы, похожие на воронов, поднялись над заснеженными горами, распадаясь в воздухе на пепел и угли, медленно осыпаясь на землю, словно напоминание о неизбежности разрушения.

И затем, в глубине шара возникла фигура человека с огромными крыльями, тени слились в единый силуэт, а золотое копьё встретилось с огромным мечом, и во мне дрожь прошла по костям, как электрический разряд. Сердце бешено стучало, дыхание прерывалось, ком застрял в горле. Лицо Дуарта казалось не просто спокойным – оно было пророческим, словно он знал то, что скрыто от всех остальных, видел то, что должно было произойти.

Все вокруг, включая Линуэля, застыли. Его взгляд был напряжённым, словно он впервые осознал истинный вес наследия и пророчества. Король нервно переступал с ноги на ногу, губы шептали слова, которые никто не мог расслышать, и в них слышалась тревога и ответственность за будущее.

Зак чувствовал мою дрожь, обхватил мои плечи, его взгляд был тихим, отрешённым, словно он видел за пределами видимого, как будто понимал, что сейчас решается нечто большее, чем жизнь каждого из нас.

– Не о чем волноваться, – голос Дуарта разлился по залу, глубокий и мягкий, но с невидимой силой. – Пророчество имеет два исхода. Ни один из них не зависит от вас, а лишь от его высочества принца. О выборе правильного пути не должно быть сомнений. Я читал звёзды, обращался к свету, и предстоящие перемены велики, но ни одна не приведёт к концу мироздания.

Я почувствовала, как ком тревоги постепенно рассеялся, но напряжение в теле осталось. Шар продолжал мерцать мягким золотисто-белым светом, и я знала, что каждое движение, каждый выбор теперь весомее, чем когда-либо. Принц Линуэль поднялся, его решимость была стальной, взгляд тяжёлым, непоколебимым. В тот момент по телу пробежал холодный озноб: это был момент, когда власть, судьба и пророчество слились в одно. Никто не смел возразить – стояли лишь мы, свидетели начала великого пути.

– На этом всё, – сказал он. – Все свободны и могут отправляться домой.

Глава 11

Звуки зала постепенно отдалялись, растворяясь в холодном коридоре, оставляя за собой лишь лёгкий шёпот шагов и приглушённый гул разговоров. Но в моей груди всё ещё жила та дрожь – едва ощутимая, но не отпускающая, словно магия, которая проснулась вместе с пророчеством. Лёгкое сияние, которое ещё минуты назад озаряло шар лунита, теперь пряталось где-то внутри меня, оставляя ощущение, что весь мир на грани раскрытия тайны. Я поняла: решения Линуэля станут ключом к судьбе Ламертии, а я больше не могла оставаться лишь наблюдателем.

На выходе из зала он прошёл рядом, так близко, что я почувствовала тепло его тела. Линуэль коснулся моего пальца, а затем, почти незаметно, что-то положил в мой карман. Сердце замерло на мгновение, и, опустив руку, я нащупала маленький свёрток, аккуратно сложенный и словно дышащий своей таинственной важностью. Я свернула за угол ближайшего коридора, прислонилась к холодной стене и осторожно развернула свёрток. На бумаге, написанной его точным, ровным почерком, красовались слова:

После отбоя, жду тебя в саду.

Сердце застучало чаще, кровь забурлила, а мысли запутались в вихре вопросов. Почему не позвал прямо? Почему нужно было дождаться ночи и пустого сада? Тайна окутывала каждое слово, и дыхание стало неровным, почти шёпотом. Я прижала лист к груди, ощущая его тепло сквозь ткань платья, и одновременно чувство тревоги и предвкушения поднималось вместе с сердцебиением.

– С тобой всё хорошо? – тихий, но настойчивый голос друга за спиной застал меня врасплох, заставив вздрогнуть.

Я быстро спрятала записку и попыталась вернуть обычную невозмутимость, хотя внутри всё кипело.

– Да… а с тобой? – выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, – просто захотелось побыть одной и переварить услышанное. Не уверена, стоит ли кому-либо рассказывать о том, что я увидела.

Он кивнул, слегка нахмурившись, словно видел, что я не говорю всего, что у меня на сердце.

– Ты внезапно ушла, – продолжил он, – я подумал, что тебе нездоровится. Но, если причин для беспокойства нет, пойду готовиться. Сегодня моя смена ночного дежурства.