Венец из Пяти Ветвей

– Позвольте узнать, надолго ли вы планируете задержаться в этих краях, Шах? – подала голос Ясмир, мать Ульры, с любопытством поглядывая на правителя.

– Лишь до тех пор, пока наши женщины и дети благополучно не достигнут Саривии, – откликнулся Равель, не меняя бесстрастного выражения лица, и добавил: – Едва они окажутся там, мы выйдем навстречу, чтобы лично проводить их сюда и вверить заботе и защите владыки Катрата, а после сразу же устремимся обратно в Долину.

– Какая невероятная милость со стороны князя, – с ядовитой наигранностью отозвалась Мора, бабка по отцу.

– И то правда. Дар превеликий в наши смутные времена, – сдержанно парировал Равель, с достоинством подавляя возникшее раздражение.

То, что и Шаха тоже воротило от общества Моры, невольно порадовало Асгетт. Старая грымза приползла в убежище изумрудной колыбели, но её благодарность за столь радушный приём, видимо, первой отправилась в путь на хромой лошади, заплутала да так и сгинула без вести в непролазных лесных топях.

Память тут же услужила: бабка намеренно перегораживала узкий проход, со зловещей ухмылкой наблюдая, как испуганная внучка пытается прошмыгнуть мимо. В детстве Асгетт силилась обходить её покои десятыми коридорами, словно чумной барак. А та, точно ищейка, неизменно брала след. Находила, демонстративно наступала на подол платья, отрезая пути к отступлению, и властно совала в лицо сухую, похожую на змеиную чешую ладонь. Девочке приходилось целовать уродливый перстень, предусмотрительно вымазанный какой-то горькой, удушливой дрянью, от мерзкого вкуса которой потом ещё полдня сводило горло.

К счастью, подобная вседозволенность продлилась недолго. Стоило кому-то известить отца о происходящем, и Мора сразу же поплатилась за свои изощрённые забавы. Лишившись пальца, она усвоила весьма наглядный урок. Формально инцидент был исчерпан, но неизгладимый осадок остался.

Принцесса резко отмахнулась от наваждения, словно от назойливой мошки, и отвернулась, сделав это как нельзя вовремя. Наследник Каменной Долины безошибочно вычислил, где именно она прячется. Асгетт ощущала бремя пронзительного взгляда, давящего на плечи, равно как и мерзкую, торжествующую ухмылку, что наверняка кривила его рот. Столь же осязаемой была и ненависть бывшей невесты Каны, отзывающаяся под кожей колючим морозом.

Наследник, впрочем, тоже оказался весьма наблюдательным. Находясь рядом с Ульрой, Цина отчетливо чуял повисшее в воздухе напряжение: челюсти высокородной особы, проследившей за его взором, были стиснуты так сильно, что, казалось, вот-вот с мерзким хрустом крошащихся зубов наружу вырвется бешеная, с трудом сдерживаемая ярость.

Взгляд её нервно метался между принцессой и её телохранителем. Тот безмятежно облокачивался на деревянную изгородь, но при этом хищно пас свою подопечную, ни на секунду не выпуская девушку из виду. Впитывая эту безмолвную сцену и улавливая нескрываемую враждебность пустынной девы, Цина ощутил мгновенную вспышку озарения, и кусочки происходящего сошлись в разуме в безупречно логичную мозаику.

– Ваш возлюбленный? – поинтересовался он, и на губах его заиграла едва заметная, чуть лукавая усмешка.

– Бывший жених, – коротко ответила Ульра, всем существом демонстрируя безразличие.

– И что же послужило причиной разрыва столь многообещающих уз? – не унимался Цина, пытаясь вывести её на откровенный разговор.

– То, что его разум оказался слишком хрупок, – выплюнула она, не сумев прикусить язык. – Утратив власть над собой, он в слепом приступе безумия чуть не оборвал жизнь этой девки. Покрыв себя позором, он бросил всё и скрылся. Разумеется, я не стала хранить верность клятвам и отправляться в проклятые пески за зверем, не знающим цепей.

– Жизнь вашей будущей царицы, вы хотели сказать? – оскалился Цина, подобно волку, вкусившему свежей крови.

Он наслаждался её столь неосторожным словесным выпадом. А то, что пустынная дева отчаянно юлила, не вызывало у него ни малейших сомнений. Её с потрохами выдавали дёрганые жесты и насквозь фальшивый тон. За всей дешёвой спесью тлела больная, сжирающая изнутри одержимость. Ульра могла чесать языком что угодно, но всем своим гнилым нутром она до одури хотела забрать телохранителя принцессы себе, и плевать какой ценой.

Понимая, что дочь сболтнула лишнего, Ясмир выросла рядом, как из-под земли. Она вцепилась в предплечье Ульры, призывая ту к молчанию, и, разгладив гневные морщинки на своём лице, с притворной, убаюкивающей мягкостью пропела:

– Прошу простить. Девушки приходятся друг другу кузинами и, увы, плохо ладят. Но я лелею надежду, что тут они сумеют прийти к компромиссу и вернуть старую дружбу.

– О, не смею ставить это под сомнение. Для скорейшего укрепления родственных уз настоятельно советую им отправиться на рыбалку, – произнес Цина и, пряча насмешку, отвесил дамам подчеркнуто театральный поклон.

Отворачиваясь, он с внутренним удовлетворением подметил, как оскорбленно и растерянно вытянулись лица обеих аристократок. То ли в бескрайнем море барханов попросту негде было удить рыбу и они отродясь не знали такого досуга, то ли марать руки подобным ремеслом высоким придворным Цэссы не позволял статус. Вникать в тонкости южного менталитета наследник Долины не собирался.

Бросив короткий взгляд на деда и убедившись, что старик находится в достаточно благодушном настроении для подобных выходок, Цина решил ковать железо, пока горячо. Возвысив голос, чтобы услышали окружающие, он твёрдо заявил:

– Я бы хотел выйти на поле и сразиться!

Катратские воины синхронно опустили сталь, сосредоточенно оценивая нового соперника. Шах обратил на внука цепкий, предостерегающий взор, но высказать своё недовольство попросту не успел. Князю Раду пришлась по душе такая затея. Сыграв на опережение, он с ходу перерезал правителю Долины любые пути к отступлению, с воодушевлением произнеся:

– Выбирай, с кем встанешь в круг.

Цина неторопливо и нагло оглядел каждого из присутствующих, будто придирчивый купец на рынке невольников. Его взор на долю секунды зацепился за Асгетт, и, едва заметно ухмыльнувшись ей, он уверенно указал на возвышающуюся неподалеку фигуру мужчины с рубцом на лице.

– Мой выбор – защитник принцессы.

– Слабоумие и отвага... – выдохнула Асгетт в глубокой тени ветвей.

Она, как никто другой, знала, на что способен Кана. Поганый жнец совершил самую большую и, вполне возможно, последнюю оплошность в своей жизни.

Только вот Кана в ответ лишь сделал предельно понятный жест ладонью, обрывающий любую надежду на поединок. По толпе тут же пронёсся разочарованный шёпот, но именно на такой исход и делал ставку наследник Каменной Долины. Блеск в его глазах выдал тщательно сплетённую паутину ловушки.

– Быть может, прекрасные дамы соблаговолят подарить воинам искру вдохновения? К примеру, вы, госпожа, – бархатным голосом произнес Цина, развернувшись к Ульре. – Согласитесь ли вы увенчать усилия победителя своим личным временем и драгоценным вниманием?

Ульра ответила коротким, лучащимся скрытым превосходством кивком. Наблюдая за этим действом, Асгетт прислонилась спиной к шершавой, пахнущей мхом коре и издала сухой, лишенный радости смешок. «Ну давай, заступничек, соглашайся», – с горькой иронией подумала она, желая лишь одного: чтобы бой закономерно перерос в кровавое побоище.

– Мне это не интересно, – невозмутимо ответил Кана, глядя на соперника с абсолютным равнодушием.

Отказ стал для многих неожиданностью: опытный боец мгновенно раскусил дешёвую манипуляцию и с лёгкостью аннулировал вызов, символически вернув его жнецу. Ульра застыла с полуоткрытым ртом, не в силах осмыслить столь вопиющее унижение и пренебрежение к своему статусу.

– Какая жалость, – Цина изобразил вселенскую досаду и, по-хозяйски огладив резную рукоять клинка, выдал: – Так, быть может, благосклонное согласие принцессы явится куда более весомым доводом обнажить меч?

Над ареной нависла тишина. Тяжёлые взоры двух соперников обратились к Асгетт, а за ними и сотни других глаз отыскали в укрытии ветвей девушку, ожидая её решения. С макушки древа раздалось приглушенное хихиканье потешающейся Сабари. Поскольку та пребывала в ипостаси метаморфа, акустический эффект получился жутким и до дрожи отвратительным – как скрежет когтей по стеклу.

Лицо Асгетт исказила брезгливая гримаса. Она, в отличие от разодетых высокородных дам, никогда ранее не попадала в такие ситуации, и потому поспешно обратила взгляд к деду, возвышающемуся на другом краю поля, безмолвно прося немедля прекратить этот абсурд. Однако Раду истолковал призыв исключительно в собственных интересах.

– Принцесса согласна, – непререкаемо провозгласил он.

Принцесса ни разу не была согласна: она не собиралась тратить драгоценное внимание и личное время на этих болванов. Более того, она легко могла выйти и сразиться сама. Но кого это волновало? Толпа подалась вперёд единым порывом, предвкушая скорую потеху.

Шах сжал ткань на рукаве внука и зло зашипел:

– Не ведаю, чего ты добиваешься, щенок, но если подохнешь, я твой труп в Долину не потащу. Велю швырнуть на опушке, пусть падальщики сожрут! – но сквозь брань вдруг проступила мягкость и затаённый страх. – Будь осторожен, слышишь? Не искушай судьбу и не взывай к дару, иначе он в клочья тебя изорвёт!

– Я знаю, – глухо огрызнулся Цина, чью кровь уже будоражил пьянящий зов грядущей битвы.

– Знает он, – проворчал старик, отпуская преемника и сдерживая тягу отвесить ему подзатыльник.

Наследник лихо перемахнул через ограду, впившись в Кану взглядом. Бесспорно, телохранитель был сильнейший из присутствующих бойцов, и именно поэтому у Цины так нестерпимо чесались кулаки размазать его по песку. Оставалось лишь пробить брешь в броне, разжечь злость, заставить оступиться в пылу гнева и при этом чудом уцелеть, не позволив раздавить себя в ответ. Он не вполне понимал природу столь внезапного наваждения, но почему-то позволил ему над собой властвовать.

Соперники встали друг напротив друга, столь разные по стати: жнец превосходил врага литой мышечной массой, но защитник принцессы возвышался над ним на полголовы. В глазах одного полыхал алый азарт с вкраплениями бездушной чёрной ночи, во взоре другого стыли калёные пески пустыни и холод далёких звезд. Двуручный увесистый меч против пары изогнутых клинков. И одна женщина, смотрящая на обоих как на взбалмошных петухов.

Вокруг них очертили границы, пресекая любые попытки растянуть схватку по всей арене, содрали пластины доспехов и обобрали дочиста, лишив артефактов.

Приказ князя хлестнул по ушам:

– Никакой магии. Только сталь!

Первый вой горна разорвал воздух и отозвался болезненным спазмом. Напряжение сдавило горло шипованной лозой, придушивая и принуждая глотать кислород чаще.

Второй заставил подсобраться. Тело привычно ушло в стойку, а взгляд лихорадочно заскользил по врагу, гадая, где у него слабые места.

Третий клич принудил обменяться коротким поклоном – и тут же повёл в бой. Первый удар жнеца защитник принцессы принял на скрещенные клинки. Песнь оружия, несущая смерть, гулом разнеслась по всей округе.

– Вот веселье будет, если они один другому сталь в грудь по рукоять засадят, – подала голос Сабари, слезшая с дерева и присевшая подле сестрицы.

Митэя, неожиданно появившаяся из соседних кустов, лишь неопределенно проворчала в ответ на эту реплику. Какое же сильное волнение княжна испытывала. А вот Асгетт подобные мысли искренне понравились. И правда, выйдет чудесная, невероятно живописная картина во всех ярких красках.

Из-под ног воинов клубами взмыла пыль. Цина наносил резкие, мощные удары, выгадывая секунды на передышку и удерживая врага на дистанции за счёт длины лезвия. Владелец двух клинков кружил коршуном, вышагивая по глубокому песку так же легко, как по ровной каменной брусчатке. Обе его руки разили с одинаковой ловкостью и безупречно совершали асинхронные движения. Пока это была лишь разведка: мужчины проверяли защиту друг друга, избежав даже малейших царапин. Но вскоре первая кровь окропила арену... ледяная кровь жнеца.

Кана ушёл от выпада чёрной стали, опустившись в полуприсед. Левое оружие он привычно вздёрнул для блока, а правым рассёк бедро противника. Не давая тому опомниться, защитник перехватил лезвие ладонью и с силой вогнал эфес в свежую рану, заставив Цину болезненно пошатнуться. И рассвирипеть.

Град встречных ударов понудил парные клинки истошно застонать под непрерывным напором. Опаснейший выпад в живот Кана успел сблокировать, однако лезвие всё-таки чиркнуло по боку.

Цина расплылся в ядовитой улыбке:

– А хороша ваша принцесса. Недаром твоя бывшая невеста никак не может себе место найти. Жаль только, насколько её высочество красива, настолько же и несносна. Ничуть не удивлён, что ты едва не отправил её на тот свет.

Защитник дёрнул щекой, но стерпел. Движения стали ещё более выверенными и собранными.

– Но как вышло, что монстру снова позволено

приблизиться к будущей властительнице? Неужто так она всех доконала, что решили взнуздать её с твоей помощью?

Ответа Кана ему не дал, зато добавил лишних ссадин. Носком ботинка подкинул песок, ослепляя выскочку, и с разгона влетел в жнеца, добротно приложил тому рукоятью по челюсти. Наследник Долины, уворачиваясь от атак, на ходу решил, что на этом пиршестве ярости должны сгореть оба, а не он один. Сплюнув кровь, Цина вполголоса бросил фразу, которую явно не следовало произносить:

– Совет на будущее: от убийства гордая баба не послушнее становится, а хладеет да синевой покрывается. Чтобы добиться покорности, всего-то нужно её завалить и поиметь... как я и сделал этой ночью.

Кана замер. Направив на противника долгий взгляд, он пытливо вычитывал грани лжи и правды. Затем чуть вознёс подбородок и улыбнулся – холодно, так, словно провожал в последний путь того, кого давно мечтал похоронить. В то же мгновение Цина осознал: перед ним больше нет воина.

Магия с треском хлынула наружу, не позволяя разобрать, кто первым нарушил строжайший указ и спустил силу с привязи. Тьма клубящихся теней наугад ударила в искажающийся, дрожащий оазис первозданного хаоса, словно клякса по воде.

– Прекратить! – рявкнул князь.

Но стравленные бойцы были уже не способны слышать разум, превратившись в слепых от гнева животных, не знающих повелений.

– Цина, немедля выйди из круга! – разнёсся грозный голос Шаха, теперь пребывающего в самом скверном и опасном настроении.

Ульра взвизгнула и вжалась в мать, когда жнец уверенным взмахом разрезал плоть на правой руке Каны, задев сухожилие и лишив возможности удерживать второй клинок. Но стражу принцессы и одного вполне хватало: он шагнул вперёд, металл блеснул в воздухе и легко нашёл цель.

Не щадя сил, защитник пробивал мощный щит чёрной магии – давил и кромсал теневой покров, заставляя его завывать. Выверенный удар пришёлся в плечо, ближе к шее. Кана даже успел провернуть лезвие в ране, даря врагу самые яркие ощущения.

Ещё немного, и кровожадные мечты Сабари воплотились бы в реальность, ведь никто не имел права разнимать бойцов – таков закон арены. Позже, за нарушение предписаний, им, несомненно, грозила жестокая порка розгами... Но для начала из круга нужно было выйти живыми, а одурманенные гневом мужчины будто намеренно стремились к тому, чтобы их вынесли оттуда вперёд ногами.

– Нужно это прекращать! Только гибели наследника Долины нам тут не хватало для полного счастья, – встревоженно бубнила Митэя.

Ища опоры, она вцепилась в руку Асгетт, однако та оставалась безразличной к происходящему.

– Одним больше, одним меньше, в чём, собственно, проблема? – Сабари презрительно фыркнула, а её лицо исказила недовольная гримаса. – Пусть Шах наделает себе новых отпрысков.

В корне не согласная с подобной жестокостью, княжна Илеи пошла на хитрость. Собравшись с духом, она звонко затараторила, и её голос разнесся по всему ристалищу:

– Принцесса желает, чтобы в круг вступил ещё один воин! Видите ли, её высочество питает нежные чувства к одному из славных мужей Просторов, а потому хочет, чтобы победа досталась ему!

Асгетт распахнула глаза от лжи кузины, а раздраженный и мрачный Раду, тихо споривший с не менее взвинченным Шахом, мгновенно осёкся. После короткого колебания он взглянул на внучку и молча кивнул, одобряя стратегию.

– Ледяная ты сука, Митэя, – процедила сквозь зубы Асгетт, позволив себе грубую брань в адрес родственницы. – Теперь из-за тебя вместо двоих в могилу могут лечь трое.

Княжна, уже готовая гаркнуть в ответ, внезапно виновато потупила взор, с ужасом осознавая, что именно натворила в минутном порыве. А к центру арены уже неспешно вышагивал Дарий, играючи вращая боевое копьё и изящно прокручивая его в ладонях. Два обезумевших бойца, с ног до головы покрытые коркой из пыли и багровой крови, надсадно дыша, ни на миг не отрывались от взаимной нашинковки.

Не желая отпевать будущего князя Просторов, Асгетт грациозно перемахнула через дубовые перила и освободила от плотного сукна реликвию, дожидавшуюся хозяйку. Твёрдым шагом она двинулась прямиком наперерез наставнику. Не обращая внимания на сцепившихся глупцов, девушка преградила ему путь и молча протянула личное оружие. Под видом турнирного жеста – словно благочестивая дама, вручающая рыцарю заветную ленту перед боем, – на солнце тускло блеснула игловидная с обеих сторон пика – памятный подарок Касарита, отлитый из меди и лишенный каких-либо украшений и гравировок.

Дарий принял её с почтительным поклоном. С силой вбив прежнюю сталь в рыхлый песок, он тепло улыбнулся принцессе и уверенно направился к границе круга, сжимая в пальцах медный дар.

Оставшись стоять на месте, Асгетт цепко вглядывалась в каждую мелочь: сломанный нос Цины, фиолетовые синяки на лице и почти отрубленные три пальца, безжизненно висящие на драных нитях кожи. Он с трудом опирался на прихрамывающую ногу, а истерзанный кафтан был густо залит кровью у горловины.

Кана выглядел немногим лучше, ведь противник уважил ничуть не меньше. Ведущая ладонь была изрезана в мясо: ему снесли рукоять, и отчаянный боец перехватил голое лезвие, тогда как второй клинок давно отлетел за пределы круга. По всему телу зияли рваные борозды от широких ударов, обильно забитые грязным песком, а на коже виднелись следы глубоких укусов, оставленных в самых неожиданных местах.

Причину всеобщего бешенства принцесса читала без труда – кто-то слишком широко разинул пасть, выплеснув наружу то, что следовало держать в тайне. Как понимала Асгетт и то, что воины окончательно выдохлись. И именно их изнеможение становилось главным козырем Дария. Он ворвался в бой в стремительном, завораживающем танце, с ходу безжалостно полоснув острием копья по ногам обоих соперников. Израненные безумцы даже не дрогнули. Словно загнанные в угол звери, они окончательно обезумели, потеряв всякий страх перед смертью или бесславным поражением.

На ристалище, миновав внешнюю ограду, безостановочно стекался взволнованный народ. Близко подходить не давали, опасаясь, чтобы кого-нибудь не прибило шальным всплеском магии. Но из-за густых клубов поднятого песка издалека уже почти ничего не было видно.

Равель и Раду подобрались чуть ближе остальных, нависнув над побоищем, словно незыблемые скалы. Сквозь хаос Шах то и дело выхватывал взглядом фигуру преемника, подмечая его жалкий, изодранный вид. И мысленно он уже давал себе обещание: как только всё закончится, он сделает этот облик ещё хуже. Собственными руками.

Тем временем Дарий неутомимым вихрем продолжал кружить, ловко отгоняя противников от себя и разводя их в стороны, методично тесня к краям круга. Первые вестники скорой победы прозвучали, когда измождённые мужчины начали отчаянно трясти головами, пытаясь сбросить туманную пелену с глаз. Всё чаще оступались, теряя равновесие, и наугад били остатками иссякающей магии вхолостую, рассекая воздух.

Решив не затягивать, Дарий молниеносным рывком перехватил жнеца за запястье и швырнул его прямо на Кану, попутно выбив у того оружие. Как только оба воина рухнули в неуклюжем падении, он вонзил копье принцессы в землю и на вздохе высвободил свою энергию. Зелёная завеса магии ударила в спину Цины, безжалостно впечатав его в телохранителя и заставив неловко распластаться на чужом теле. Но сейчас это мало волновало: смертоносный смог забил лёгкие, обжигая изнутри, будто парами плесени, а на глазах выступили слёзы удушья.

И всё же выигрыш первая сталь Просторов забрал совершенно иным способом. Если говорить начистоту, победа вышла далеко не самой честной. Но в этом жестоком мире триумфы не вышивают золотыми нитками по белоснежным шёлковым полотнам. Их безжалостно вырезают холодным металлом по трепещущей живой шкуре. А металл этот, как наглядно доказал сегодняшний бой, порой скрывает в своей сердцевине чистую отраву, зачёрпнутую из самых недр вязких касаритовых рек.

Яд парализовал волю к движению, и вскоре заберёт и последние удары двух сердец. Пользуясь неразберихой и всеобщим замешательством, Асгетт нырнула к ним в пыльную мглу: там Дарий уже ногой спихнул Цину с защитника принцессы и, улыбнувшись, застыл над двумя полуживыми телами, уложенными штабелями. Поровнявшись с наставником, она адресовала ему взор, в котором мерцали помыслы добить идиотов, но тот покачал головой – к слову, весьма печально.

Вздохнув, Асгетт опустилась к земле, острым коленом надавила на грудь жнеца и с ненавистью посмотрела в алые глаза. Цина едва соображал и видел, но презрение ощутимо блуждало в воздухе вокруг. Хотел что-то изречь, да только булькающие звуки вырвались из воспалённой гортани.

Принцесса медленно извлекла из высокого сапога узкий кинжал, полоснула ладонь и, дав крови стечь по пальцам тонкими нитями, измазала губы двоим воинам, принуждая их слизать спасительную влагу.

Сок Иблиса, струящийся по венам древнего древа, был сладок. Он шёл без мути и горечи, и чистота эта становилась противоядием – внутренней силой, которая позволяла стволу уживаться с чужеродными корнями Касарита. Корни те, пропитанные кислым ядом, тянулись из иной почвы, несли едкий холод и неутолимую жажду; они могли бы иссушить сердцевину или подчинить её себе. Но медовость иблисова сока смягчала отраву, гасила остроту и удерживала два враждебных начала в одном стволе, соединяя их миром и равновесием.

Такое же равновесие несла и Асгетт, когда брала в руки подарок божества. Отравленная пика требовала крови, способной усмирить её яд, и противоядие уже текло в жилах принцессы – дар великого Древа своей дочери. Воины принимали не только спасение, но и долю древнего союза, в котором сладость и токсин могли существовать вместе, не уничтожая друг друга.

Асгетт поднялась, склонилась к наставнику и шепнула нечто на ухо – несколько слов, от которых взгляд его заметно отвердел, после чего вышла из круга, направляясь к Сабари. За её спиной ещё кружилась пыль, поднятая боем. Когда она полностью уляжется, зрители увидят лишь двух поверженных бойцов и победителя. Ни следа отравления, ни намёка на запрещённую помощь. Тайна останется тут, в крови, песке и в молчании.

Дарий уже разъяснял эту истину жнецу – доходчиво, с тем спокойствием и равнодушием, которое страшнее крика. Он констатировал простой факт: касаритова водица может в следующий раз оказаться в его стакане, если тот станет раскрывать рот по ветру. И тогда противоядие в глотку рискует не попасть. Не по ошибке и не по неведению – исключительно из-за мерзопакостного характера принцессы, для которой милость больше не была обязанностью.

Глава 18

Под свист кнута, рассекающего оголённые спины провинившихся, Асгетт и Сабари покинули арену. Плеть пела коротко, зло и чисто, разрезая воздух так же уверенно, как живую ткань. Торжество выветрилось, и запал у бойцов спал ощутимо, почти предательски: отступила ярость, и вместе с ней рассеялась та пелена, которая позволяла не чувствовать собственной плоти. Теперь боль возвращалась волнами – в мышцах, в ранах, в каждом вдохе. Тяжёлая и совсем не героическая. Из гортаней вырывался жалкий скулёж, тонкий и унизительный. Принцесса слушать его не желала. Она шла прочь, не замедляясь и не оборачиваясь.

Цину и Кану подняли на перекладины напротив друг друга – близко, чтобы каждый видел лицо соперника и не мог отвести взора. Верёвки впились в запястья, тела повисли, и между ними осталось только дыхание.

Верхнюю одежду сорвали, чтобы металлические чешуйки розог легли на кожу плотнее. Если бы воины признались, кто первым нарушил указ и отчего поединок перерос в битву насмерть, кара была бы мягче: десять ударов. Но упрямцы сжали губы. Они скрестили взгляды, в которых не было ни раскаяния, ни мольбы, лишь гордыня и отказ уступить даже перед поркой. Никто не сказал правды.