Венец из Пяти Ветвей

Подобные пространственные аномалии не возникают просто так, и она решила рискнуть, желая проследить логику чужого замысла. Понять, зачем Иблис сплела две совершенно разные судьбы в один тугой узел.

Взгляды скрестились в немигающей дуэли, сканируя каждую мелочь от ступней до макушки и оценивая расстановку сил. Девушка плавно сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию.

– Как тебя зовут? – ласковый голос мягко разрезал повисшую тишину.

Ришарх выжидал. Архитектура чужого магического поля боя дезориентировала, скрывая любые лазейки для тактического дезертирования. В условиях неизвестности власть мгновенно перехватили рефлексы: хищный прищур выцепил уязвимую точку на груди, выверяя дистанцию и траекторию для точного выпада, способного вырвать сердце. Устранит помеху – выберется.

Асгетт изогнула бровь, полностью игнорируя смертельную опасность, исходящую от застывшего силуэта.

– Мать не удосужилась дать тебе имя? – ехидно осведомилась девица, окатывая собеседника неприкрытым высокомерием.

Ответом послужило безмолвие. На лице Асгетт медленно растянулась притворная улыбка. Мгновение — и она очутилась у него сбоку, скользнув сквозь невидимую прореху в пространстве. Ришарх судорожно дёрнулся от неожиданного сближения, но тонкие пальцы уже нагло пересчитывали выступающие ребра. Движение продолжилось: ногти очертили линию позвоночника, пока девушка медленно обходила замершую мишень по кругу.

Кожа незнакомца издавала едва уловимое свечение и на ощупь напоминала шершавую гравийную дорогу, скрывающую под собой литую сталь. Необычная структура сформировалась вовсе не благодаря изнурительным тренировкам — внешне мужчина выглядел скорее поджарым и худым. Каркасная твёрдость объяснялась исключительно чудовищной видовой природой.

Не встретив сопротивления, Асгетт цепко сжала его запястье и потянула на себя, приближая кисть к лицу. Взгляд с прагматичным любопытством сфокусировался на изогнутых чёрных серпах, венчающих пальцы.

Ришарх хрипло, оценивающе хмыкнул, поражаясь самоубийственной смелости девчонки. В голове выстраивались три логичных гипотезы. Либо сказывалась жизнь в золотой клетке, надежно изолировавшей от любой тени, из-за чего напрочь отсутствовало понимание жестокости мира. Либо на родине незнакомки водилось нечто куда более интересное, чем текущий оппонент. Но оставался и третий вариант – банальное сумасшествие. Глядя в спокойные глаза, бывший узник всё больше склонялся к последнему.

Небрежно отпустив ладонь, Асгетт поймала себя на мысли: до одури хотелось залезть ему в рот и пощупать зубки. Но она всё-таки сдержалась. И так прекрасно осознавала, кто стоит перед ней. В памяти всплыли иллюстрации страниц ветхого бестиария из отцовского архива. Светящаяся кожа, чёрные когти и каменная твёрдость плоти – подобный набор специфических черт принадлежал лишь одной расе, что была жестоко истреблена и стёрта в порошок тяжёлым кованым сапогом разрастающейся Империи.

– Аконит, — уверенно произнесла девушка, вглядываясь в пылающие фиолетовые, злые глаза.

Ришарх недоумённо моргнул, пасуя перед абсурдностью ситуации: закалённый веками заточения монстр совершенно не понимал, что за чушь она мелет.

– Цветочек такой, – лучезарно улыбнулась Асгетт, слегка наклоняя голову вбок. Она не отводила взгляда, продолжая впитывать каждую деталь облика напротив: от впалых щек до сжатых, готовых к рывку плеч.

– Цветочек...

– Хорошенький, под стать тебе, – промурлыкала девица и всё же не удержалась: быстрым, беспардонным движением сунула два пальца в приоткрытый рот окончательно ошалевшему ришарху.

Всё оказалось в точности как в древних фолиантах: ряд треугольных зубов и длинный раздвоенный язык, непроизвольно скользнувший по её коже. Ну каков красавец! Асгетт мысленно вздохнула: так бы и утащила эту смертоносную экзотику с собой, да увы – законы мироздания такого не позволят.

Пасть монстра сработала как гильотина, захлопнувшись. Но вместо хруста костей – ничего. Иллюзорная плоть растворилась, не оставив вкуса.

Шустрая.

На руке пальцы остались целыми и невредимыми, а на губах девки расцвела наглая улыбка.

Ненадолго.

Издевательства имперских ублюдков породили лютое неприятие подобного своеволия. Ришарх выкинул руку, вцепляясь в глотку, и запросто вздёрнул Асгетт вверх. Мощные пальцы сжали трахею так, что иллюзия треснула по швам. Теперь очередь улыбаться перешла к нему.

Даже в сотканном коконе разума можно причинить реальную боль – нужно лишь знать как. И монстр знал. Бритвенно-острые зубы сомкнулись на тонкой шее. Ментальный укус отозвался такой сокрушительной силой, что настоящее тело на дне реки забилось в конвульсиях.

Чужие воспоминания сопротивлялись, не желая отдаваться хищнику без сладкого вкуса крови, служившей вехой. Но ришарх всё же сумел вырвать один фрагмент, зияющий в подсознании, как открытая рана. Вспышка: полумрак, чьи-то безжалостные руки на горле, перекрывающие кислород. Детский кошмар ревел громче остальных.

– Вот так тебе нравится, смелая девочка? – хрипло рассмеялся бывший узник, поднимая девушку повыше.

– Я сейчас покажу... как именно мне нравится.

Ногти глубоко впились в жилистые предплечья, а из груди хлынула потревоженная, яростная огненная сила. Плазменный импульс прошил ришарха и Асгетт насквозь и устремился прямиком к физическим оболочкам. Мгновение ничего не происходило... А затем река Катрата и имперская купальня одновременно пошли пузырями, стремительно закипая.

Серый туман зарябил, и они оба с воплем рухнули на колени, разделяя адскую боль и варясь заживо. Выламывая друг другу разум, ни один не отступил. Принцесса могла оборвать связь и вынырнуть, но гада следовало наказать, даже ценой ожогов.

– Сама ведь подыхаешь, идиотка, – хрипло выплюнул ришарх.

– Дар не убьёт носителя, – процедила Асгетт, сознательно руша весь контроль, выстроенный по кирпичику.

– Убьёт, если не уметь им управлять, — на его губах, несмотря на агонию, мелькнула торжествующая усмешка. – А ты умеешь?

– Сейчас научусь, – медь глаз заискрилась расплавленным золотом, а пальцы резко вонзились в фиолетовые глазницы, пробивая путь к мозгу.

Уроки Сабари не прошли даром, и Асгетт применила их на практике. Ослепив ришарха в реальном мире и навязав беспросветную хмарь, она вцепилась в память, вытягивая жизнь по обугленным кусочкам. Особое, садистское внимание принцесса уделила самым тёмным углам прошлого: зверствам имперских опытов и поруганию кастрации. Прошлое оживало наяву, виток за витком.

Ришарх умел блестяще глушить боль, отделяя разум от тела, однако полной невосприимчивостью не обладал. Испепеляющая сила дара пробила все щиты, позволяя насильно вживить чистую, неразбавленную муку. Асгетт стала первой за многие века, кто сумел выдавить из глотки древнего существа рвущий связки крик.

Сопротивление иссякло. Бывший узник бессильно опустил руки и всей тяжестью повалился на девушку. Сознание стремительно мутнело, крошась на фрагменты; ещё пара мгновений – и искра жизни погаснет навсегда. Настоящее тело ришарха в купальне больше не барахталось. Асгетт жестко приподняла его подбородок, заставляя обратить к ней изувеченное лицо.

– Ну что, так тебе нравится? – голос предательски дрогнул.

За занавесью праведного гнева вдруг выглянула колючая жалость, а за ней – жгучий стыд за проявленную жестокость.

Под непробиваемой шкурой монстра скрывалось слишком много непережитых унижений. И то, что она безжалостно разворошила гниющие раны прошлого, заставив заново прожёвывать собственные страдания, вызвало у принцессы острый приступ тошноты.

– Нра‐авится... – ришарх кинулся навалом, норовя достать зубами до щеки.

Асгетт мгновенно разжала хватку и оттолкнула от себя полуживого, но очень уж упёртого узника. Нить, державшая их, дрогнула. Она отпустила.

Сначала вернулось тело – раньше, чем зрение, раньше, чем память. Мышцы сократились в кипятке, понукая встать, но попытка подняться мгновенно захлебнулась: что-то держало грудь на дне, пришпиливая к нагретому камню. Слабая рука шарила в горячей воде, пока не наткнулась на раскалённый металл.

Рывок. Из раны хлынула кровь, скопленная в истощённом теле бережно, по капле, за долгие века голода. Купальня вспыхнула тёмно-алым. Пар поднялся густо, смешав запахи железа, мяса и розового масла, которым здесь натирали мрамор.

Обваренное тело поднялось из воды. Глаза ещё врали – фиолетовый огонь только-только начинал собираться заново. Зато запах врать не умел: императорская дочь с мочой страха в подоле. Та, что пару минут назад хрипела у ступеней – или та, что приползла на крик и решилась.

Дурочка. Пронзила кочергой, понадеявшись, что одного удара достаточно. Невероятное везение – одна попалась жалостливая, другая – глупее подворной овцы.

Ришарх шёл на ощупь, по скользкому камню, оставляя за собой мокрые, дымящиеся следы. Девка испуганно жалась к стене, втискиваясь в угол между бортиком и колонной. С каждым шагом монстра тоненький голос взлетал всё выше, становился пронзительнее, пока окончательно не перестал быть человеческим.

Ладонь легла на её лицо. Кожа осталась на губах, ресницах, в ноздрях – горячая, сладковатая. Писк. Он поймал волосы, поднял, развернул, как куклу, которой надо показать изнанку комнаты. Удар. Каменная кладка приняла лоб с коротким, сытым стуком. Ещё. Ещё. Пока не стало липко.

Зубы вцепились в загривок. Кадык под языком заходил часто, мелко. Сегодня он хотел допить остаток. Планы поменялись. Добить было бы милостью, а милость он разучился раздавать ещё в темнице. Жить придётся долго и ни дня счастливо. Он для этого постарается. У него теперь достаточно времени. И дыра в груди, которую она сама любезно открыла.

Ришарх оставил ровно столько тепла, сколько требовалось, чтобы тело не остыло, а сознание не угасло – ни каплей больше. Отбросил девку к проходу, как выжатую тряпку, и она сползла по мокрому камню, оставляя на плитах тёмный след. Выходя из купален, переступил через неё, но на пороге замешкался – коротко, расчётливо опустил ногу ей под рёбра. Хрустнуло сухо, будто переломилась тонкая ветка. Чтобы усвоила, чтобы трижды подумала, прежде чем совершить очередную глупость. Дойдя до покоев, он запер дверь, проверил засов дважды и рухнул на ковёр у самого ложа. Мрак сна накрыл сразу – без сновидений, без у́доли.

Реальность проступала неохотно, пробиваясь сквозь канонаду голосов, слившихся в нерасчленимый гул. Ни единой знакомой интонации. Слова слипались и тонули в оглушительном шуме пульса. Глаза Асгетт открывать пока не планировала. Веки тяжёлые, свет даже сквозь них резал. Проще слушать.

К ней никто не прикасался. Ни руки у горла, ни пальцев на запястье. Это наводило на очевидный вывод: кожа выглядела настолько плачевно, что боялись притронуться. Иначе давно уже трясли бы за плечи.

Что-то нюхало у виска. С первой попытки она узнала запах Сабари – сухой, смолистый, с пылью. Пытаться играть в мертвеца дальше не имело смысла. Проницательную лесную деву не обмануть закрытыми глазами: она мгновенно уловила едва заметное изменение в ритме чужого дыхания и безошибочно поняла, что лежащая перед ней наконец пришла в себя.

В тот миг, когда принцесса эффектно ушла на дно, метаморф, должно быть, тут же ринулась в её сознание. Она пыталась перехватить поводья, заставить тело рвануться к поверхности, судорожно глотать воздух и бороться за жизнь. И, вероятно, именно тогда её лицо исказилось от ужаса: Асгетт вовсе не собиралась умирать от нахлынувшего горя. Вместо растерянного сознания утопающей Сабари с размаху наткнулась на непробиваемую ментальную преграду.

– Сильно болит? – раздался над ухом непривычно обеспокоенный голос.

– Нихрена не чувствую, – тихо отозвалась Асгетт.

Что там с телом, она не спрашивала. Просто приняла паршивый факт и мысленно отложила в сторону: ближайшие дни придется отлежаться, уподобившись змее во время тяжелой линьки.

– Тебе же твердили: учись пользоваться даром! Вот, пожалуйста, сама себя чуть не угробила! – где-то сверху, истерично и звонко, разнёсся голос Митэи.

– Рот прикрой, княжна... – опасно прошипела Сабари, мгновенно пресекая поток упреков.

Митэя уже дрожала от злости:

– Ты мне ещё рассказывать будешь, что делать?

– Тихо, обе! – оглушительно рявкнул Раду, пресекая перепалку на корню.

Сквозь зубы сорвалось грязное ругательство, когда внезапный рык заложил Асгетт уши. Пришлось переждать тупую резь, медленно разлепить веки и, морщась, попытаться сфокусировать мутный взгляд на происходящем.

Как выяснилось, она довольно удобно упокоилась на обнажившемся дне истока – ещё хранящем тепло, с мелкой галькой, успевшей въесться в лопатки. Судя по представшей перед ней картине, Кана ударил даром по реке, заставив воду расступиться и замереть двумя дрожащими валами по обе стороны. Дед удерживал этот неустойчивый коридор ветряными щитами — воздух вокруг непрерывно свистел, точно натянутая до предела тетива. Митэя же сковала тело принцессы льдом. Не то из сострадания, чтобы снять жжение, не то из опасения, что та вдруг решит дать деру.

– Что случилось? — спросил Раду, тяжело присаживаясь подле неё, не разжимая кулаков. – За ногу что-то схватило?

– За задницу, – попыталась усмехнуться Асгетт и тут же прокляла свою глупость.

Горло обожгло. Смех вырвался наружу лишь рваным, жалким хрипом, отозвавшимся вспышкой боли. Даже пустынный воин в порыве гнева не смог бы так переломать ей кости, наживую разжигая внутренний огонёк, с каким усердием это сделал узник.

«Не ту карту ты разыграла, царица» – коварно пропел внутренний голос.

– Что тебя так цапнуло?! – не отступал дед, склоняясь почти к самому лицу. От резкого движения ветряной щит над ними коротко загудел и просел. — Ты помнишь, что произошло перед тем, как потерять сознание?

— Помню. И я не теряла сознание, – твёрдо выговорила Асгетт и сделала упрямую, хоть и заведомо обречённую попытку подняться.

Лёд на рёбрах хрустнул. Галька впилась в ладони.

– Лежать! — раздалось сразу несколько голосов.

Нарушительницу осадили со всех сторон: Сабари зашипела совсем рядом, Митэя властно выкрикнула сверху, а Раду предостерегающе навис над плечом.

— Ла-адно. Меня укусил ришарх, — честно призналась принцесса.

Зачем юлить и выдумывать глупости? В самом деле, не лгать же родне в такой момент.

– Всё, она окончательно тронулась. Убирайте щиты, здесь мы бессильны, – с уверенностью в голосе проворчала Митэя.

– На имперском троне восседает труп наследника. Из всей семьи в живых осталась только принцесса. За их спинами возвышается ришарх. Последний. Несколько тысячелетий гнил в темнице. Бездна открыла клетки. Злой, искалеченный, слабоумный от долгого заточения... Но скоро напьётся крови.

Асгетт резко притихла, переводя прерывистое дыхание.

– Откуда тебе это известно? – с нарастающей тревогой спросил дед. – У тебя было видение?

– Нет, мы с ним лично поболтали, пока я в речке освежалась, – абсолютно серьезно выдала она.

Остальные присутствующие, всё ещё остававшиеся лишь размытыми тенями, начали тревожно оглядываться в поисках монстра. Сабари без промедления прикоснулась к запястью Асгетт, пытаясь через ментальную связь проверить истинность слов и подтвердить догадку Митэи о безумии. Пока дева погружалась в произошедшее, вокруг стоял лишь перепуганный птичий гвалт – сбитые высокой волной гнёзда так и остались плавать где-то в камышах.

– Правду говорит. Древо провело... Она ришарха заживо сварила в имперских купальнях! Какая умница! – восторженно отозвалась лесная дева и заботливо провела рукой по волосам сестры.

Порыв нежности пришлось тут же свернуть: на ладони остался внушительный клок вылезших платиновых волос.

– Спасибо, я старалась, – еле слышно прошептала Асгетт.

— Убить надо было! — с досадой клацнула зубами Сабари над самым её носом. — Пожалела, глупая принцесса. А эта тварь тебе едва шею не вырвала и кости в труху превратила!

Митэя лишь громко вздохнула, предпочтя на этот раз промолчать.

– Попробуем её поднять, – предложил Дарий, сделав шаг ближе.

Асгетт открыла рот для резкого возражения, но израненное тело категорически отказалось подчиняться. Накатившая слабость была сильнее упрямства: она волной придавила принцессу к камням, стремительно гася остатки сознания.

Наступила полнейшая тишина.

Четыре дня спасительного беспамятства. Малая плата за решение свариться заживо. Темнота милосердно укрыла от невыносимых пыток лекарей, что снимали омертвевшую кожу с её неподвижного тела.

В покоях пахло терпкими травяными мазями, толстым слоем покрывавшими каждый миллиметр плоти. Асгетт слабо дернулась, инстинктивно пытаясь приподняться, но чьи-то сильные, осторожные руки мягко прижали её обратно к постели.

– Собралась куда-то, Геда? – насмешливо пророкотал собеседник, непреклонно удерживая её на простынях. – Ты ведь знаешь, что самоумерщвление – очень тяжкий грех, дитятко моё дорогое?

Асгетт смогла ответить лишь мычанием. Попытка распахнуть глаза не принесла желаемого результата: лицо скрывали плотные пропитанные повязки, от которых в уголках век тут же болезненно защипало.

Касарит тяжело вздохнул – совсем как уставшая мать, в очередной раз заставшая своё чадо за опасной шалостью. Его пальцы бережно освобождали принцессу от слоев влажной ткани, а сам он тихо шептал:

– Не мог раньше прийти, прости.

Причину она понимала. Хозяин ядовитых вод не имел права оставить границы в такой час.

Когда остатки целебного состава были стёрты, божество галантно помогло ей подняться на ноги и тут же принялось утешать.

– Можешь не переживать, всё далеко не так плохо! – с преувеличенным оптимизмом произнёс он, всплеснув руками. – Ну, признаю, в самом начале зрелище было отвратительным, но сейчас... сейчас стало даже лучше, чем раньше! Кожа теперь навсегда приобрела благородный, насыщенно-бордовый оттенок. А главное – больше никаких мучений с колтунами после сна! Нет волос – нет проблем, верно?

Смерив рогатого друга испепеляющим взглядом, словно перед ней стоял не благодетель, а злейший враг, Асгетт отчаянно бросилась к зеркалу. Но поспешность сыграла дурную шутку: ослабленное тело мгновенно запуталось в сброшенном одеяле, и она с обречённым вздохом полетела на пол. Божество успело подхватить её в самом разгаре этого бесславного падения — иначе собирать консилиум лучших лекарей пришлось бы заново.

От столь постыдной слабости Асгетт захотелось ощериться и впиться зубами в своего спасителя. Оттолкнув его ладонь, она обхватила перила кровати и, дрожа от напряжения, поднялась на ноги. Роковое стекло манило; отражение — совсем близко, оставалось лишь пересилить боль в коленях и доплестись.

– Вот же выхухоль речная, – обреченно резюмировало божество, наблюдая за её потугами.

Ловким движением он сгреб вяло брыкающуюся девушку в охапку. Под аккомпанемент ругательств Касарит в два шага преодолел расстояние до вожделенного зеркала и аккуратно опустил принцессу на пушистый ковёр.

Пока она придирчиво изучала каждую черту лица, распаляясь пуще прежнего на бессовестно навравшее божество, дверь с грохотом распахнулась. На шум в комнату ворвался встревоженный Кана.

– Проходи, третьим будешь, – зловеще прорычала Асгетт, встретившись взглядом с отражением в стекле.

Только этого здесь не хватало. Врываться в покои принцессы без стука – это как минимум дурной тон, особенно когда она не в состоянии прикрыть наготу даже фиговым листочком. Ну а как максимум – ему в принципе не стоило помышлять о том, чтобы переступать порог.

Кана недоумённо оглядывал пространство, а за спиной уже начала собираться толпа. Быстро оценив ситуацию, защитник развернулся к любопытным зевакам и захлопнул створку. Увы, не с той стороны, с какой хотелось бы. Асгетт повернулась к божеству с вежливой просьбой сожрать наглеца, но рогатого и след простыл. То ли под пол стёк, то ли в окно выскользнул.

– Скотина бесстыжая, — еле слышно пробубнела она и неуверенно двинулась к постели.

Кана тут же оказался рядом. Стараясь тактично отводить взгляд, он подхватил её под руку, помог опуститься на край кровати, а затем поднял скомканное на полу одеяло и надежно укутал.

– Не нужно было вставать, принцесса, – укоризненно произнёс защитник.

Он наконец осмелился вглядеться в лицо своей подопечной. Недавние бугристые волдыри исчезли – ни следа, ни шрама. Целители сотворили чудо, но куда важнее оказалась природная регенерация, помноженная на многолетнюю закалку в диких реках пустошей. После токсичных вод мёртвых земель обычный кипяток оказался сущей мелочью.

– Выйди, воин, – попросила принцесса, вяло отмахиваясь от навязчивой заботы.

Опустив глаза, Кана отстранился. Несколько долгих секунд он топтался на месте, намереваясь сказать что-то важное, но, так и не найдя решимости, молча двинулся к выходу. Как только тяжелая дверь за ним закрылась, Асгетт свернулась гусеницей, зарываясь в одеяло.

Насладиться тишиной не дали: родня повалила следом за настырными лекарями, словно тараканы. Все наперебой что-то спрашивали, трогали, лезли с громким, суетливым участием. Принцесса взвыла – и названные гости, проявив неожиданное милосердие, наконец отступили. Причина столь поспешного бегства сразу стала понятна: в коридоре и купальне уже заступили на пост лучшие маги ордена – на случай, если её придётся вытаскивать из очередной ментальной прогулки.

Под этим неусыпным надзором прислуга быстро и сноровисто вымыла Асгетт. После случившегося воды, пожалуй, опасались все. В чан она от греха подальше не полезла, предпочтя сидеть на бортике: новых встреч с ришархом не хотелось. Особенно сегодня.

Намытая до скрипа, Асгетт перебирала в уме теоретические перспективы – ещё один такой заплыв и необходимость избавляться от волос в самых труднодоступных местах отпадёт сама собой. Тихо усмехнувшись мысли, она уткнулась лицом в прохладные, пахнущие свежестью простыни и провалилась в сон до позднего вечера.

Разбудил отчетливый стук... в стекло, со стороны балкона.

Глава 16

Перстень звякнул о витражи оконницы – раз, другой. Ожидание затягивалось. Судя по всему, гостю были не рады.

Цина перекинул ногу через перила, собираясь карабкаться обратно по отвесным карнизам, но в этот миг створки резко распахнулись. Сперва наследника Долины встретили глаза – сонные и до крайности лихие, а уж потом и вся остальная принцесса – в наспех накинутом мятом халате, сползающем с плеча, и со взъерошенными волосами.

Ни одна избалованная особа не любила, когда её отрывают ото сна.

Под гнётом взгляда нога сама собой дёрнулась обратно и торопливо нащупала твёрдый пол. Ещё мгновение – и вместо осторожного балансирования случился бы неконтролируемый полёт. Её точный пинок – и он повалится прямиком в гущу ядовитых колючек под балконом.

Стать вторым покалеченным наследником за неделю было бы перебором. И это если потом не прирежут. Воображение услужливо дорисовало ситуацию: переломанное тело запуталось в кустах, над головой блестит занесённый клинок. Дед стоит поодаль и роняет слова вроде: «добивайте, от него всё одно проку нет». Поди докажи, что лезть в покои принцессы – не собственная дурь, а прямой приказ Равеля.

Поручение, которое сейчас исполнялось им из-под палки. На то были полновесные доводы. Прежде всего, мало-мальски тревожила способность Асгетт повелевать огнём. С «повелевать» ещё надобно разобраться, однако в вопросе мощи и дикости пламени сомнений не имелось. Девчонка сумела накалить и без того зашкаливающий зной вокруг дворца.

В довершение он подозревал, что после горячего источника принцесса обратилась в жабу – сморщенную, облезлую и полудохлую. Цина, конечно, последствий не видел: жнеца вежливо оттеснили от берега, но как логически рассуждать, ещё помнил.

Дед, прознав, что несчастная очнулась, немедля наказал подбодрить её добрым словом и отвесить лесть о немыслимой привлекательности. Как преемник прошествует сквозь орду боевых магов в коридоре и примется восхвалять красоту переваренного страшилища, когда он и в лучшие времена на комплименты не тратился, – Шаха нимало не волновало.

Но девчонка вновь озадачила. Выглядела вполне себе недурно, лишь призрачная бледность выдавала паршивое самочувствие и истощённость от недавнего применения сокрушительного дара. Голову с горкой засыпали вопросы: куда и откуда её нужно скинуть, чтобы та с концами Бездне дух отдала?