Игра на выживание

— У меня есть юрист. Старый, ещё с отцом работал.

— Хорошо. Ещё один?

— Журналистка. Анна Шеффер, с «Новой». Она писала про Северный проект семь лет назад и получила за это пощёчину от моего отца.

— Подходит. Третий?

Максим помолчал.

— Ангелина. В Твери. С письмом отца.

— Трое.

Она быстро записала. Закончила, подняла глаза.

— Вторая задача сложнее.

— Подделка.

— Да. — Она вытянула ноги под столом. — Ему нужна «страховка Соколова». Он будет искать именно те бумаги, которые мы нашли вчера. Если мы принесём что-то другое, он почует. Он слишком давно в деле. Значит, нужно принести то, что выглядит как оригинал, пахнет как оригинал и лежит там, где оригинал должен лежать.

— В моём сейфе.

— В твоём сейфе. Но с одним условием: подделка должна быть частично правдой. — Она постучала карандашом по блокноту. — Чистая ложь рассыпается. Хорошая ложь на девяносто процентов состоит из того, что человек и так знает. Положим туда настоящие документы про твои схемы. Те, о которых он в курсе. Положим бенефициарное соглашение «Гранит-Лэнда» с подписью, которая очень похожа на подлинную. Но в нескольких деталях будет ошибка. Такая, чтобы он не заметил, а мы заметили, когда увидим её в другом месте.

— Канарейка.

— Вижу, ты тоже читал книги про шпионов.

— Я читал, как кормили канареек в шахтах, — усмехнулся Максим. — Они умирали первыми.

— Наши будут умирать красиво.

Она улыбнулась. Он ответил такой же улыбкой, и в воздухе между ними на секунду зазвенело что-то лёгкое, почти радостное, как бывает у людей, которые, несмотря ни на что, оказались на одной стороне.

— А третья?

— Кирилл. — Она посмотрела на него. — Он видит записи камер. Если я зайду в кабинет, открою сейф и возьму папку, он увидит это через пять минут и сообщит Гордееву. Мы дадим ему увидеть. И по тому, как Гордеев отреагирует, поймём, кто из нас прав.

Максим молчал долго. Лицо у него стало каменным.

— Если он не сообщит, — сказал он наконец, — значит, он тот Кирилл, которого я всегда знал.

— А если сообщит?

— Тогда мне придётся научиться жить с тем, кого я не знал.

К полудню на кухонном столе лежали все материалы для подделки. Максим достал из дальнего шкафа коробку со старыми бланками «Северного пути», которые отец хранил на случай «когда понадобится что-нибудь написать задним числом». Алиса прошла по ним взглядом, как мастер проходит по инструменту. Бумага того же года, та же плотность, тот же водяной знак. Она достала старую портативную пишущую машинку из чулана и вынула из сумки набор печатей, которые когда-то делала для других заданий.

— Ты умеешь это? — спросил Максим.

— Второй курс подготовки. Моя оценка была «отлично с плюсом». — Она взяла первый лист и вставила его в каретку. — Преподаватель сказал, что я могла бы стать прекрасным фальшивомонетчиком.

— Что ты ответила?

— Что мне больше нравится, когда люди верят мне, а не бумаге.

Она печатала быстро, ровно, в манере бухгалтера, а не писаря. Пальцы шли по клавишам, и каждая буква ложилась ровно, без нажима. Рядом с ней Максим молча готовил реквизит: раскладывал реальные документы, находил те, что нужно подмешать к подделке, размечал карандашом строки, где нужна «канареечная» ошибка.

Когда оставалось только скрепить листы, Алиса поднялась, подошла к раковине и набрала в блюдце воды. Насыпала соли, плеснула уксуса. Максим смотрел на неё с изумлением.

— Что ты делаешь?

— Старю скрепки.

— Что?

— Если помнишь, с них всё началось. — Она опустила в блюдце пять канцелярских скрепок и накрыла блюдце тарелкой. — Через пять часов они будут выглядеть так, будто лежали в папке пятнадцать лет. Нужно только не забыть про фен.

Он рассмеялся, откинув голову. Смех получился настоящий, хриплый, живой, и Алиса поймала себя на том, что хочет услышать его снова.

— Я никогда не думал, что буду делать что-то подобное, — сказал он. — Старить скрепки.

— Ты меня плохо знаешь, — сказала она. — Я могу почти всё.

— Я заметил.

К вечеру подделка была готова. Три листа, аккуратно скреплённые ржавыми скрепками, с печатями, подписями и штампами, лежали в папке, перетянутой выцветшей резинкой. Рядом лежал пакет реальных документов: настоящие, но безвредные бумаги по «Северному проекту», которые Гордеев и так мог знать. Максим положил всё это в сумку и сказал, что отвезёт в офис, как будто ничего не случилось.

— Репетиция, — сказал он. — Нужно, чтобы я знал, где ты будешь стоять, куда смотреть, когда нажимать на кнопки.

— Репетиция завтра.

— Репетиция сегодня. — Он взял её за руку. — Дома. Здесь есть кабинет с сейфом и столом, почти как в офисе. Я переставил мебель, чтобы совпало.

Она не поняла сразу. А потом заметила, как он смотрит. Не как человек, который планирует операцию, а как человек, которому нужен предлог.

— Максим.

— Что?

— Это называется «предлог».

— Это называется «подготовка», — сказал он с самым серьёзным лицом, на какое только был способен. — Идёмте, Алиса Ветрова. Вы опаздываете на работу.

Кабинет в конце коридора она видела только однажды, в то утро, когда стояла на пороге и разглядывала нитку в ящике. Теперь она вошла внутрь, и первое, что заметила: комната изменилась. Письменный стол сдвинут на метр к окну, кресло развёрнуто под тем же углом, что в офисе. Книжные стеллажи подвинуты так, чтобы за ними вырисовывалась ниша, а в нише, за отогнутой репродукцией с красными мазками, поблёскивала дверца небольшого сейфа. На журнальном столике на самодельной треноге из книг стоял телефон, экраном к столу.

— Камера, — сказал Максим. — Угол такой же.

— Ты переставлял мебель.

— Три часа. Пока ты печатала.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и он выдержал, не отводя глаз, только уголок рта дёрнулся.

— Начнём, — сказала она. — Я вхожу в десять вечера. Охрана видит, что я прохожу через турникет по карточке. Это нормально, я часто работаю допоздна. Поднимаюсь, иду по коридору. В кабинет заходит камера, но это тоже нормально. Через минуту после входа я подхожу к стеллажу…

Она вышла, закрыла за собой дверь, постояла в коридоре, вдохнула. И вошла снова. Не как воровка, а как помощница, которая зашла за документами. Включила настольную лампу, поправила стопку бумаг на столе. Пересекла комнату. Отогнула картину, нажала четыре цифры на панели. Три, семь, один, девять.

Сейф открылся с тихим щелчком.

— Стоп, — сказал Максим.

Она обернулась. Он сидел в кресле у окна, в тени, с секундомером в руке. Выражение лица у него было непроницаемым.

— Ты слишком уверена, — сказал он. — Воровка боится. Ты двигаешься, как человек, который знает, что делает. Кирилл увидит запись и сразу почувствует фальшь.

— Я могу играть страх.

— Мало. Нужно, чтобы он поверил, что тебе действительно страшно. Что за твоей спиной стоит кто-то, кто тебя накажет, если ты вернёшься с пустыми руками.

— Значит, нужен кто-то, кто будет меня пугать.

— Значит, да.

Она поняла, куда это идёт. Прищурилась.

— Максим.

— Я могу быть Гордеевым.

— Ты не умеешь быть Гордеевым.

— Тогда буду собой. — Он встал, неторопливо, и его фигура выросла в полутьме. — Алиса Ветрова. Помощница. Тихая, исполнительная, незаметная. Пришла в кабинет босса в десять вечера, открыла сейф, которого не должна была видеть. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Голос стал другим. Не хриплым, как в постели, и не ровным, как у нотариуса. Это был голос из первой недели: холодный, расчётливый, голос человека, который знает, что делает, и знает, что ты знаешь. У неё по спине побежали мурашки.

— Я искала ручку, — сказала она. Получилось тише, чем она хотела.

— В сейфе.

— Я… перепутала.

— Руки.

Она медленно подняла руки. Он подошёл, взял её за запястье, не сильно, но так, что она почувствовала, как ей не уйти. Пальцы сомкнулись, ладонь горячая, и в голове шевельнулась мысль: это уже не репетиция.

— Максим…

— Максим Сергеевич, — поправил он тихо. — Вы забываетесь.

Она улыбнулась уголком рта, и он заметил.

— Это называется «импровизация», — шепнул он, уже не меняя голоса.

— Слово?

— Волга.

— Кашемир, — сказала она. — Играем.

Он развернул её лицом к столу и положил на край ладонями. Прохладное дерево под кожей, запах бумаги и чернил. Бейдж на синем шнурке, который она не успела снять, качнулся на груди. Он снял его через голову, обмотал шнурок вокруг её запястий и затянул, не туго, но так, что она не могла разжать пальцы. Двумя пальцами проверил пульс. Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Вопросы, — сказал он. — Каждый неверный ответ, и вы платите.

— Чем?

— Первый вопрос. Кто вас послал?

Она молчала. Он ждал ровно три секунды. Ладонь опустилась на бедро поверх юбки, звонко, резко. Она ахнула.

— Один.

— Никто, — выдохнула она.

— Ложь.

Второй удар. Тише, но глубже. Жар прошёл по ноге до самого колена. Алиса вцепилась пальцами в край стола, и бумаги под её локтем поехали по гладкой поверхности.

— Кто вас послал?

— Человек, который… который пьёт чай.

Пауза. Он наклонился к самому уху, и она услышала, как у него сбилось дыхание.

— Хорошо. — Его губы коснулись её виска. — Вот видите. Честность вознаграждается.

Он поднял её юбку медленно, с издевательской аккуратностью, как поднимают занавес. Белый хлопок. Она услышала, как он выдохнул носом, тихо, едва заметно.

— Вы носите это, — сказал он, — в кабинет босса?

— Это… ритуал.

— Расскажите про ритуал.

— Это то, что… — она задохнулась, потому что его пальцы скользнули под ткань, и мысль оборвалась. — Это то, что мне разрешено оставить себе.

Он замер на мгновение. Потом сказал, совсем тихо, не как босс, а как человек:

— Я знаю.

И снова вернулся в роль, будто ничего не случилось. Хлопок скользнул вниз, и его губы прошлись по её бедру, по коже, медленно, так, что она закусила губу. Он целовал и дразнил, останавливался, возвращался, пока она не начала просить, сначала без слов, потом словами. Он не торопился. Он заставлял её говорить, и каждый ответ, каждое признание выходило из неё вместе со стоном.

— Я хочу, чтобы вы сказали.

— Войди в меня, Максим Сергеевич.

Его самообладание лопнуло. Он поднялся, расстегнул брюки, и она услышала, как звякнула пряжка. Он вошёл в неё одним долгим движением, и она закричала, ударившись грудью о край стола. Бумаги сорвались со столешницы, посыпались на пол, как белые птицы. Стол скрипнул. Бейдж на шнурке качался в такт. Он держал её за бёдра, потом за горло, не сжимая, только прижимая к себе, и говорил ей в шею хриплые, обрывистые слова, в которых не осталось ни роли, ни игры.

— Моя помощница. Моя. Попробуй уйти.

— Не уйду.

— Громче.

— Не уйду, Максим Сергеевич!

Волна накрыла её раньше, чем она успела приготовиться. Она кончила на его руке, на его теле, всхлипнув, и мир на секунду стал белым и острым. Он вошёл в неё глубже, раз, другой, третий, и сорвался следом, прижавшись лбом к её лопаткам и выдохнув её имя так, будто других слов у него не осталось.

Они стояли, тяжело дыша, пока не исчез гул в ушах. Потом он развязал шнурок, растёр ей запястья, поцеловал красные полосы. Она повернулась, села на край стола и запрокинула голову, смеясь.

— Репетиция удалась, — сказала она.

— Кирилл поверит, — согласился он, всё ещё с хрипотцой. — После такого мне самому страшно.

— Страшно?

— Что я больше не смогу работать в этом кабинете.

Она расхохоталась, закрыв лицо руками, и он, улыбаясь, подобрал с пола первую бумагу и начал складывать их в стопку.

Часы показывали два ночи, когда в кабинете загудел телефон Максима. Он лежал экраном вверх на полу, рядом с рассыпанными бумагами, и они оба замерли, потому что экран засветился знакомым словом.

Кирилл.

Не звонок. Сообщение. Максим подобрал телефон, пробежал глазами и протянул Алисе.

«Максим. Прошу. Завтра в 9:00, подземная парковка офиса, место 14. Один. Это про Соколова. Это про всё. Не говори никому. Пожалуйста».

Алиса прочитала дважды.

— Это ловушка.

— Возможно.

— Максим.

— Или единственный шанс. — Он смотрел на экран, и лицо его снова стало усталым, взрослым, немного чужим. — Он никогда не писал мне «пожалуйста». Даже в детстве. Даже когда боялся.

Алиса молчала. Она понимала, что за этими словами стоит один из двух вариантов. Либо брат наконец решился сказать правду. Либо человек, который знает все слабые места, нашёл самое надёжное.

— Я пойду с тобой, — сказала она.

— Он просит одного.

— Тогда я буду рядом. Не на виду. — Она встала, одёрнула юбку. — Двенадцать часов до срока, Максим. Потом ещё пятнадцать до полуночи. Мы не можем позволить себе гадать.

Он кивнул. Он отложил телефон. И впервые за вечер посмотрел на неё не как на помощницу, не как на воровку, не как на женщину, а как на человека, которому доверял больше, чем собственному брату.

— Пойдёшь, — сказал он. — Но на моих условиях.

— Каких?

— Если что-то пойдёт не так, ты уходишь. Сразу. Не оглядываясь.

— Не обещаю.

— Алиса.

— Не обещаю, — повторила она тихо, и в этой тишине между ними легла вся будущая ночь, вся длинная пятница, которая должна была либо спасти их, либо закончить всё.

Глава 15. Выстрел

Алиса проснулась в шесть, не дожидаясь будильника, и несколько секунд лежала неподвижно, слушая дом. Максим спал на спине, раскинув руку, с лицом, на котором сон разгладил все вчерашние складки. Он выглядел моложе. Почти беззащитным. Она смотрела на него и думала, что если сегодня что-то пойдёт не так, именно это лицо она будет вспоминать первым.

Она тихо встала, оделась в то, что берегла для таких дней: тёмные джинсы, плотный свитер, ботинки на плоской подошве, в которых можно и бежать, и стоять часами. Волосы стянула в низкий хвост. Из подкладки сумки достала тонкую чёрную перчатку и положила в карман куртки. Привычка. Не оружие и не инструмент, просто перчатка, которая могла пригодиться, чтобы не оставлять отпечатков.

На кухне она поставила воду и стояла у окна, глядя на серый рассвет над рекой. Минут через десять сзади скрипнул паркет.

— Не спится?

— Привычка.

— У меня тоже. — Он подошёл и обнял её сзади, положив подбородок ей на макушку. Он был тёплый и сонный. — Нервничаешь?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Он рассмеялся ей в волосы. Потом отпустил, прошёл к шкафчику и достал из вазочки на верхней полке маленький чёрный брелок с ключом.

— Запасной от моей машины. Если что, она тебя вывезет.

— Если что, мы уедем вместе.

— Алиса.

— Вместе, — повторила она. Взяла ключ, сжала в ладони. — Сказали «не оглядываясь». Я не обещала.

Он кивнул, медленно, не споря. Просто поцеловал её в лоб, там, где начинались волосы, и она на мгновение закрыла глаза.

Папку с подделкой он положил в багажник своей машины, под запасное колесо, в плотный пластиковый пакет. На случай, если кто-то решит порыться в салоне. Свою рабочую сумку оставил на заднем сиденье, пустую, как приманку.

— Без десяти девять, — сказал он, садясь за руль. — Я приеду на место ровно к девяти. Ты должна быть уже там. Спусти машину на минус второй уровень, за колонну у лестницы. И не выходи.

— Я знаю.

— Телефон не выключай. Я оставлю линию открытой.

— Знаю.

— Алиса. — Он взял её за руку. — Если Кирилл скажет, что за ним следят и что нас убьют, это правда. Если он скажет, что всё в порядке, это тоже может быть правдой. Не смотри ему в лицо. Смотри на руки.

— Я всегда смотрю на руки.

Он кивнул. Потом улыбнулся ей так, как улыбаются перед долгим расставанием, и закрыл дверь.

Подземная парковка бизнес-центра «Алмаз» начиналась сразу за шлагбаумом, пологой бетонной лентой уходила вниз, в сумрак, пахнущий машинным маслом и сыростью. Алиса спустилась на минус второй уровень без десяти восемь, поставила машину у колонны с красной цифрой «7», рядом с лестничным проёмом, и заглушила двигатель.

Уровень был почти пуст. Ряды серых колонн, бетонный потолок с трубами, редкие лампы дневного света, мигающие в полнакала. Три-четыре машины у стен: сотрудники пришли рано. Место четырнадцать находилось в конце левого ряда, у самой глухой стены, там, где коридор сворачивал к служебному выезду. Хорошее место для разговора, который не должен быть услышан. И для другого разговора тоже.

Она достала телефон, проверила: связь есть, линия с Максимом открыта, на экране горит тонкий зелёный индикатор. Положила телефон на приборную панель экраном вверх, вынула из бардачка бинокль, маленький, складной, которым пользовалась когда-то в другой жизни, и устроилась на сиденье, чуть наклонив голову.

Первое, что она сделала, проверила камеры.

На каждой третьей колонне горел красный глазок. Видеонаблюдение включено. Она провела взглядом по дорожке от лестницы к двенадцатому месту, к тринадцатому, к четырнадцатому и остановилась на последней камере у самого поворота. Глазок не горел.

Отключена. Заранее. Человек, который организовал эту встречу, позаботился о том, чтобы она не попала в запись.

Это могло значить одно из двух. Либо Кирилл не хотел свидетелей. Либо кто-то другой.

Второе, что она заметила, фургон.

Он стоял в третьем ряду от стены, метрах в двадцати пяти от четырнадцатого места: белый «Форд Транзит» с грязными номерами, закрытыми слоем реагентов и пыли, так, что цифры не читались. Двигатель работал на холостых. Из выхлопной трубы шёл едва заметный пар, смешиваясь с воздухом, пахнущим бензином. Задние стёкла затемнены. Боковая сдвижная дверь закрыта, но одна из створок задних дверей была чуть-чуть, на два пальца, приоткрыта.

Она навела бинокль. Через щель ничего не видно, только темнота. Но в темноте, на уровне полутора метров, что-то блеснуло, коротко и холодно, как отблеск света на стекле.

Оптика.

Алиса опустила бинокль и долго сидела неподвижно, слушая, как стучит собственное сердце. Всё сходилось слишком хорошо. Выключенная камера, фургон с работающим мотором, уединённое место в самом конце ряда. Кто бы ни приглашал Максима сюда, он знал, что в этой точке его никто не увидит.

Она набрала сообщение, быстрое, без точек: «Фургон 3-й ряд. Не выходи». Отправила. На экране замелькало «доставлено», но ответа не было. Линия молчала: Максим ещё ехал, телефон лежал у него в кармане, он не мог ответить.

В восемь пятьдесят две скрипнули ворота, и на пандусе показались фары. Чёрный седан Максима, знакомый, с поцарапанным бампером, шёл медленно, как идёт человек, который никуда не торопится. Он свернул на минус второй уровень, миновал ряды колонн и остановился у места четырнадцать, развернувшись носом к выезду. Дверца открылась, и Максим вышел.

Без пальто, в тёмном свитере, с руками, которые он держал открыто, на виду. Дал себе секунду, осмотрелся. Потом, не поворачивая головы, медленно провёл пальцем по правой мочке уха. Условный знак: «слышу».

Алиса выдохнула. Он видел её сообщение.

В восемь пятьдесят семь пандус снова осветился. Второй автомобиль, серый «Лендкрузер» с тонированными стёклами, медленно съехал вниз, обогнул ряды и остановился в шести метрах от седана. Двигатель заглох. Несколько секунд ничего не происходило. Потом дверца открылась, и из машины вышел Кирилл.

Он был в тёмной куртке, без галстука, с растрёпанными светлыми волосами. Лицо серое, под глазами синева, и даже на таком расстоянии, в бинокль, она видела, как у него дрожат пальцы. Он стоял, опустив руки, не пытаясь подойти. Смотрел на брата, и в этом взгляде была вина, такая тяжёлая, что хотелось отвернуться.

Алиса опустила стекло на два пальца и прислушалась. Линия на телефоне передавала звуки как в туннеле: гулко, чуть глуховато, но достаточно чётко.

— Максим.

— Кирилл.

Голоса у обоих звучали одинаково тихо.

— Спасибо, что приехал.

— Ты просил.

— Я никогда не просил. — Кирилл вымученно усмехнулся.

— Знаю.

Пауза. Она видела, как Кирилл потёр правой ладонью левое запястье, там, где белели шрамы, и тут же опустил руку, как бы стыдясь этого жеста.

— Я хотел сказать, — начал он. — Я хотел сказать тебе давно. Что я был в Москве. Четырнадцатого марта. Я не был в Праге. Я соврал, потому что…

— Знаю.

Кирилл вздрогнул.

— Ты знаешь?

— Алиса проверила пропуска, — сказал Максим ровно. — Ты приходил в офис в восемь пятьдесят семь. Ты приезжал на дачу Соколова двенадцатого, за два дня до смерти. Ты получаешь деньги на пражский счёт. Я знаю про всё это, Кирилл. Я просто хотел, чтобы ты рассказал мне сам.

Тишина длилась секунд пять. Алиса смотрела в бинокль на его лицо и видела, как оно ломается, не сразу, по трещинам. Серые глаза стали влажными, подбородок дрогнул.

— Я не убивал его, — сказал Кирилл. — Максим, клянусь, я не убивал Виктора Андреевича. Я только… я только сказал им, что он собирается. Я не знал, что они…

— Кому «им»?

— Я не могу. — Он покачал головой. — Не здесь. Давай уйдём. Сядем в машину, я расскажу всё. По дороге. Сейчас. Пока они не…

Он осёкся.

Потому что в этот момент в третьем ряду, там, где стоял фургон, что-то щёлкнуло. Тихий, металлический, механический звук. Алиса не услышала его ушами. Она услышала его позвоночником.

Боковая дверь фургона поехала в сторону.

В проёме показался человек.

Тёмная куртка, чёрная вязаная маска, натянутая до самых глаз. На шее, там, где куртка расходилась, мелькнула полоска зелёного. Алиса узнала её даже с двадцати пяти метров, даже сквозь грязное стекло, даже в долю секунды, которая у неё была. Тот самый шарф, из Праги.

В руках у него был пистолет с длинным, толстым глушителем, и он поднимал его в сторону Максима, не торопясь, обеими руками, как поднимают инструмент.

Алиса не думала. Тело сделало всё само, как делало шесть лет, до слов, до мыслей. Правая рука нашла в кармане брелок Максима и вдавила красную кнопку.

Парковка взревела.

Сигнализация чёрного седана завыла, как раненый зверь: сирена, мигающие фары, гудок, бивший по бетонному потолку, умножаясь эхом, пока воздух не загудел от него весь. Человек в маске дёрнулся, на долю секунды повернув голову на звук. Этой доли хватило.

Хлопок. Не выстрел, а звук, как будто с размаху ударили мокрой тряпкой по бетону. Пуля прошла там, где секунду назад была голова Максима, и разбила стекло в «Лендкрузере». Второй хлопок. Максим уже падал, и пуля, вместо того чтобы попасть в сердце, ударила его в плечо, выше локтя, развернув и швырнув на капот.

— Максим! — крикнула Алиса, не слыша собственного голоса, и выскочила из машины.

Она бежала. Не пригибаясь, не прячась, потому что при открытом пространстве прятаться бессмысленно, а нужна скорость. Серые колонны мелькали по сторонам. Откуда-то справа донёсся третий хлопок, высек из бетона облачко белой пыли в метре от её плеча.

Кирилл не стоял, не метался, не кричал. Он выхватил из-под куртки пистолет и открыл огонь, быстро, ровно, три выстрела подряд, громких, настоящих, оглушительных на фоне приглушённых хлопков. Фургон дёрнулся. Стрелок нырнул назад, дверь начала задвигаться, и в тот же момент мотор взревел, и белая машина, с визгом резины рванула по проходу, к выезду.

Кирилл выстрелил ещё раз вслед. Мимо.

Фургон скрылся на пандусе. Сигнализация продолжала выть. И в этом вое Алиса добежала до седана, рухнула на колени рядом с Максимом и увидела кровь.