Игра на выживание

Она была везде. На свитере, на капоте, на бетоне. Тёмная, густая, быстро расползающаяся. Максим лежал на боку, прижав правую ладонь к левому плечу, и смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых плескалось удивление.

— Больно, — сказал он, как будто сообщал новость.

— Я знаю. Лежи.

— Ты кричала.

— Лежи.

Она сорвала с шеи шарф, плотный, шерстяной, и, не думая, зажала им рану. Он зашипел сквозь зубы. Пуля прошла вскользь, это она поняла сразу, по характеру раны: глубокая борозда по внешней стороне плеча, мышца разорвана, но кость цела и крупные сосуды целы. Крови много, но он не умирал.

Не сегодня.

— Они обещали! — крикнул кто-то рядом.

Алиса подняла голову. Кирилл стоял в двух шагах, с пистолетом, опущенным вдоль ноги, с белым, как бумага, лицом и совершенно безумными глазами. Он смотрел на брата, на кровь, на её руки, и повторял, как в бреду, тише, потом снова громче:

— Они обещали. Они сказали, только поговорить. Они сказали, он просто поговорит с ним.

— Кто? — Максим с трудом поднял голову. Голос был хриплым. — Кто сказал?

— Я не…

— Ты привёл их.

— Макс…

— Ты привёл их сюда. — Он схватил Кирилла за ворот куртки здоровой рукой и дёрнул вниз, так что тот упал на колени. — Ты привёл их ко мне.

— Я думал… — Кирилл всхлипнул, как ребёнок. — Я думал, он только поговорит. Что ты согласишься. Я не знал, что они…

Алиса схватила Максима за здоровое плечо.

— Потом. — Она сказала это тихо, жёстко. — Всё потом. Сейчас нам нужно уйти.

Кирилл поднял на неё глаза. Серые, мокрые, ничего не понимающие.

— Служебный выезд, — сказал он хрипло. — Налево, через бетонную рампу. Он ведёт на Садовое. Охрана придёт через минуту, но через главные ворота. Я задержу их.

— Зачем ты нам помогаешь? — спросила Алиса.

— Потому что он мой брат.

Это прозвучало так просто, что у неё на мгновение пропало дыхание. Но на объяснения времени не было. Она подхватила Максима под здоровую руку, он поднялся, шатаясь, и они дошли до машины, он тяжело опустился на пассажирское сиденье, оставляя на коже тёмный след. Алиса обежала капот, села за руль, повернула ключ.

Кирилл уже бежал к своему «Лендкрузеру». Через секунду серая машина рванула с места и пошла к главному въезду, перегораживая его, как баррикада.

Сигнализация наконец замолчала. В звенящей тишине Алиса вывернула руль и дала газ.

Служебный выезд оказался узким бетонным коридором, который выходил на задний двор бизнес-центра, к мусорным контейнерам и ржавым воротам. Створки были открыты. Она проскочила между ними, свернула на Садовое кольцо и влилась в поток машин.

Первые две минуты она ехала молча, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. Максим сидел рядом, откинув голову на подголовник, и она слышала его дыхание, неровное, но живое.

— Алиса.

— Что?

— Ты красиво водишь.

— Не разговаривай.

— Я серьёзно. — Он усмехнулся, и усмешка перешла в кашель. — Для человека, который только что получил пулю, это важно. Кто бы ни вёз меня умирать, хочется, чтобы водил хорошо.

— Ты не умираешь.

— Я знаю. — Голос стал тише. — Просто хочется поговорить.

Она взглянула в зеркало заднего вида и почувствовала, как внутри что-то холодеет.

Чёрный «Мерседес». Две машины позади, слева, в соседнем ряду. Он не был там две минуты назад. Он вышел из потока слишком плавно и держался на слишком ровной дистанции. За стеклом мелькнуло лицо водителя и отблеск стёкол на пассажирском месте.

— У нас гости.

— Кто?

— Не знаю. — Она перестроилась в правый ряд. «Мерседес» тоже. — Но они не из тех, кто просто едет в одну сторону.

— Не оглядывайся.

— Я не оглядываюсь. Я смотрю в зеркало.

— Это то же самое.

— Нет, — сказала Алиса, — это разное.

Она вывернула руль резко, влево, через две сплошные, под возмущённый гудок маршрутки, и нырнула в узкую арку, ведущую во двор жилого дома. «Мерседес» не успел. Слишком плотный поток. Она проскочила через двор, едва не задев детскую горку, вынеслась на другую улицу и прибавила газу.

Где-то позади завизжали тормоза.

— Они не отстанут, — сказал Максим.

— Отстанут. Если мы будем не там, где они ищут.

Третья минута. Четвёртая. Она шла между грузовиками, на скорости, которая в другое время вызвала бы у неё упрёк: рывок влево, поворот, потом ещё один, мимо кинотеатра, мимо автомойки, к тоннелю Третьего кольца. Тоннель встретил её сырым жёлтым светом и гулом колёс. Она вошла в него в плотном потоке, прижалась к борту красного рейсового автобуса и ехала вплотную, как прицепленная.

Через две минуты, когда тоннель закончился и они вынырнули на серый снег и такое же небо, в зеркале не было ни «Мерседеса», ни кого-либо похожего на него.

Алиса выдохнула. Только теперь поняла, что всё это время почти не дышала.

— Едем куда-то? — спросил Максим.

— Едем. — Она свернула на выезд к Ленинградскому шоссе. — Только сначала надо убрать маячок.

Он открыл глаза.

— Какой маячок?

— Тот, что должен быть. — Она не отрывала взгляда от дороги. — Этот чёрный «Мерседес» не мог знать, что мы выедем через служебные ворота. Кирилл знал. Но Кирилл сразу пошёл на главные. Значит, кто-то ещё знал, где мы.

Она свернула в первый попавшийся переулок, остановилась у ржавой кирпичной стены и заглушила мотор. Распахнула дверцу, нырнула под приборную панель и стала шарить рукой в нише у педалей. Её учили искать маячки: в корпусе блока предохранителей, за обшивкой, под ковриком, в подушке сиденья.

Третья проверка. В подлокотнике между сиденьями, под мягкой крышкой, прилепленный липкой лентой, лежал чёрный пластиковый квадрат размером со спичечный коробок. Индикатор мигал красным.

— Я проверял машину вчера вечером, — сказал Максим. Голос стал глухим. — Перед сном. Его не было.

— Значит, поставили ночью. Или утром, пока мы собирались.

— Кто?

— Не знаю. — Она держала маячок двумя пальцами. — Не Кирилл. Он не подходил к машине. Значит, кто-то из твоих людей, из тех, кто дежурит у подъезда. Тот, кто получил приказ.

Максим закрыл глаза. Это была ещё одна трещина.

Алиса дождалась, пока мимо переулка проедет рейсовый автобус с открытой кормой, и бросила маячок в его кузов. Он упал внутрь с тихим стуком и поехал дальше, мигая красным среди чужих пакетов и сумок.

— Пусть покатается, — сказала она.

Потом она села на корточки рядом с пассажирской дверью, размотала окровавленный шарф и осмотрела плечо. Рана была глубокой, зубчатой, но чистой. Борозда шириной в два пальца, мясо рассечено до кости, но сама кость не задета. Она достала из аптечки бинт, антисептик, пластырь.

— Будет больно.

— Я привык.

— К этому не привыкают.

— Я привык к тебе, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — К этому тоже не привыкают, но я научился.

Она подняла глаза. На его лице, серо-белом от потери крови, горели живые, ясные глаза.

— Не смей разговаривать, пока я тебя бинтую.

— Не буду.

Она перевязала рану туго, прижимая марлю ладонью, и когда закончила, он молча взял её свободную руку и поцеловал пальцы.

— Куда? — спросила Алиса.

— Дача. — Он откинулся на сиденье. — Дом Соколова. Там нет ни камер, ни людей Кирилла, и никто не знает, что мы туда поедем. Даже Гордеев.

— Дорога займёт два часа.

— Значит, у нас два часа.

Она запустила двигатель. Но прежде чем тронуться, достала второй телефон из подкладки сумки, вставила сим-карту и набрала сообщение, пальцами, которые удивительно не дрожали.

«Леонтьев ранен. Папка у меня. Скрываюсь. Привезу сама».

Ответ пришёл через минуту.

«Ты цела?»

Она смотрела на эти два слова. Четыре года назад, после первой серьёзной операции, они означали бы заботу. Теперь она слышала в них другое: интерес человека, который вынужден проверить, не испортилось ли оружие.

«Да».

«Где вы?»

«Скажу вечером. Нужно, чтобы он поправился. Он слаб, но жив».

Пауза. Дольше обычной. Потом:

«Хорошо. До полуночи. Покажи папку, когда будешь готова».

Она выключила телефон. Максим не спрашивал, что она написала. Он смотрел в окно на серую улицу и тихо, сквозь зубы, насвистывал какую-то мелодию. Она узнала её не сразу. Что-то из детства, из песен на Волге.

— Гордеев знает, что ты ранен, — сказала она.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Он знает, что я ранен, и знает, что ты со мной, — сказал Максим. — Значит, он будет считать, что мы не опасны. Раненого легко сломать.

— Ты не сломан.

— Нет. — Он улыбнулся одним уголком рта. — Но пусть думает.

Она завела машину и вывела её на дорогу, в сторону Ленинградского шоссе, под низкое серое небо, из которого уже начинал падать мелкий сухой снег. И всю дорогу, пока дома сменялись голыми деревьями, пока шоссе тянулось, как серая лента, она не могла отделаться от одной мысли.

Кирилл сказал: «Они обещали». Не «он обещал». Не «я думал». «Они».

И ещё: «Потому что он мой брат».

Она не знала, чему из этого верить. Но впервые за всё время поняла, что хочет, чтобы второе оказалось правдой.

Глава 16. Дача

Когда они свернули с шоссе, небо уже потемнело до цвета мокрого асфальта. Дорога к Истринскому водохранилищу вилась между голыми берёзами и тёмными еловыми стенами, и колёса скрипели по свежему снегу, ещё нетронутому, без единого следа. Алиса вела машину медленно, вглядываясь в каждый поворот. Если за ними шёл хвост, он должен был показаться здесь, на единственной дороге, где некуда деться.

Хвоста не было.

Высокие ворота дачи Соколова стояли закрытыми, сугроб у забора поднялся почти до перекладины. Максим вышел из машины, держась за дверцу, и она увидела, как он морщится, когда пытается поднять руку. Но ключ он вынул сам, из внутреннего кармана куртки, и сам открыл тяжёлый засов.

— Сиди, — сказала она. — Я загоню машину в сарай.

— Алиса.

— Сиди.

Она подогнала седан к деревянному сараю, закрыла за ним створки и накрыла капот куском брезента, найденным на полке. Потом обошла дом по кругу. Проверила окна, замки, дверь веранды, подвал. Следов на снегу не было, кроме их собственных. Заглянула в окна первого этажа, в тёмные комнаты, укрытые серыми чехлами. Всё так, как она оставила неделю назад.

Когда она вернулась в дом, Максим сидел на ступеньке веранды, прислонившись спиной к перилам, с серым лицом и закрытыми глазами. Губы были сжаты в тонкую белую нитку.

— Хватит геройствовать, — сказала она и подставила плечо.

Он поднялся с её помощью, и они вдвоём вошли в холодный дом. В нём пахло деревом и пылью, как неделю назад. Но теперь запах казался другим: безопасным, будто сам дом согласился их спрятать.

Она усадила его на стул в кухне, развела огонь в печи, поставила на неё закопчённый эмалированный чайник и принялась разбирать кухонные шкафы. В нижнем ящике нашлась старая жестяная аптечка с красным крестом на крышке: бинты, йод, пузырёк перекиси, пластыри, ножницы, пинцет. Всё, что нужно человеку, который сам умеет себя штопать.

На верхней полке стояла бутылка «Зубровки», запечатанная и забытая.

— Виктор Андреевич любил её, — сказал Максим, не открывая глаз. — Говорил, что в ней весь запах леса.

— Сегодня в ней будет весь запах антисептика.

Она размотала бинт, и он стиснул зубы. Рана была глубокой, зубчатой, с чёрными нитями от шарфа, вплетёнными в мясо, и кровь уже запеклась по краям. Алиса вымыла руки кипятком, протёрла пинцет водкой и склонилась над плечом.

— Будет неприятно.

— Ты это уже говорила.

— Теперь будет по-настоящему.

Она работала молча, сосредоточенно, вынимая из раны по одной ниточке ткани. Он сидел неподвижно, вцепившись здоровой рукой в край стола, и только по каплям пота на висках она понимала, чего ему это стоит. Когда она вылила на рану перекись, он выругался сквозь зубы так витиевато, что она невольно засмеялась.

— Продолжай, — выдохнул он. — Мне нравится слушать твой смех. Он отвлекает.

Она стянула края раны стерильными полосками, потом наложила тугую повязку, закрепила бинтом вокруг груди. Закончив, отступила на шаг и осмотрела результат.

— Нужен врач.

— Нельзя в больницу. Огнестрельное, сообщат куда не надо.

— Знаю. — Она вытерла руки полотенцем. — У тебя есть кто-то свой?

— Лев Маркович. Хирург на пенсии. Эфрос. Лечил отца, потом меня, потом Кирилла. Живёт в Звенигороде. Не задаёт вопросов, потому что любит коньяк, который я ему привожу.

Она достала второй телефон, набрала номер, который Максим продиктовал по памяти. Разговор был коротким: «Лев Маркович, это Максим Сергеевич. Нужна ваша помощь. Не по телефону». Пауза. «Да. Нет. Не в Москве». Пауза. «Хорошо. Как только расчистят дорогу. Спасибо».

— Придёт завтра, — сказала она, отключая телефон. — Если метель позволит.

— Какая метель?

Она кивнула на окно. За стеклом, над чёрной стеной елей, поднималась серая, плотная, как войлок, туча. Первые хлопья уже летели вбок, косые, тяжёлые.

— Синоптики обещали.

— Синоптики врут.

— Сегодня не врут.

К четырём часам метель пришла по-настоящему. Сначала по реке поползла серая стена, потом сад исчез в белой мгле, а потом снег стал бить в окна с такой силой, что стёкла загудели. Алиса затопила камин в большой комнате, перетащила туда диван и матрасы с верхнего этажа, принесла воды, дров, консервы из погреба: тушёнку, гречку, банку огурцов, которая простояла три года и выглядела как новая.

Максим лежал на диване, укрытый пледом, с бледным, осунувшимся лицом, и следил за ней глазами.

— Ты как дома.

— Я как хозяйка в чужом доме. Это разное.

— Сейчас это одно и то же.

Она села рядом, поправила плед, положила ладонь ему на лоб. Горячий. Не слишком, но выше, чем нужно.

— Жар.

— Нормально.

— Не нормально. — Она достала из аптечки градусник, старый, ртутный, поставила под мышку. — Лежи.

В сумерках, пока он дремал, она села на подоконник со вторым телефоном и сфотографировала папку с подделкой: три листа на фоне деревянной столешницы, под лампой, так, чтобы ржавые скрепки хорошо читались. Отправила Гордееву без слов, только фотографии.

Ответ пришёл через четыре минуты.

«Хорошо. Оригиналы нужны лично. Воскресенье, 18:00. Где скажешь».

Она ответила: «В воскресенье в 12 скажу место».

«Принято».

Алиса выключила телефон. Две минуты она сидела неподвижно, глядя на заметаемый двор. Лист бумаги, на котором было напечатано то, чего не было. И человек, который в это поверил.

Может быть, поверил.

К ночи они почти не говорили. Она разогрела тушёнку с гречкой, они ели из одной сковороды, сидя на полу у камина, и ложки звякали о металл. Он ел с аппетитом больного, который не чувствует вкуса, но знает, что нужно. Потом она вымыла посуду в тазу и вернулась, села у него в ногах.

— Ложись рядом.

— Тебе нужен покой.

— Мне нужна ты. — Он усмехнулся, и усмешка вышла усталой, но живой. — Я ранен, а не мёртв.

Она рассмеялась, стянула свитер, джинсы, осталась в одной рубашке, его, найденной в сумке, и забралась под плед. Устроилась так, чтобы не задеть повязку: головой на его здоровое плечо, ногой поверх его бёдер. Он обнял её единственной рукой и вздохнул глубоко, с облегчением.

— Алиса.

— Да?

— Давай просто полежим.

— Давай.

За окном выла метель. В камине трещали поленья. Рыжие отсветы бегали по стенам. И в этой комнате, в старом доме, который ещё неделю назад был для неё местом улики, всё вдруг стало тихим, тёплым и почти домашним.

Через какое-то время она почувствовала, как его рука начала гладить её по спине. Медленно, ленивыми кругами. Она подняла голову, и он смотрел на неё, и в глазах его светилось что-то спокойное и очень нежное.

— Я не могу, — сказал он тихо. — Я хочу, но у меня только одна рука.

— Ничего. У меня две.

Она поцеловала его, глубоко, неторопливо, и ладонь её скользнула вниз. Он закрыл глаза, тихо выдохнул, и она улыбнулась в его губы. Это было совсем не то, что в Праге, не то, что в кабинете, не то, что у стены. Она вела, не торопясь, чутко, считывая каждое его движение, останавливаясь, когда он напрягался, возвращаясь, когда он расслаблялся. Он держал её здоровой рукой за бедро, шептал её имя, и в этом шёпоте не было ни приказа, ни просьбы, только благодарность.

Когда он вздрогнул и застонал, сжав её крепче, она прижалась щекой к его груди и слушала, как бьётся сердце, быстро, потом всё медленнее.

— Спасибо, — выдохнул он. — Кажется, я выздоровел.

— Это называется «сильное обезболивающее».

— Рекомендую всем.

Он заснул почти сразу. Она ещё долго лежала с открытыми глазами и слушала метель. Потом тоже закрыла глаза.

Утром мир за окнами исчез. Остались только белое и тишина. Снег лёг по самый подоконник, а ветер стих, будто выдохся за ночь, и теперь над садом стояло плотное, ватное безмолвие. Алиса вышла на веранду в его куртке и босиком по настилу, и не могла поверить, что где-то существует Москва с её парковками, камерами и людьми, которые хотят их смерти.

Максим спал. Жар спал вместе с ним: лоб был прохладным, дыхание ровным, цвет лица вернулся. Она сняла повязку, осмотрела рану. Края подсохли, красноты стало меньше. Борозда по плечу выглядела страшно, но заживать собиралась.

Она нашла на полке мешок муки и банку сгущённого молока с датой, которая заставила её на минуту задуматься, и решила рискнуть. Через полчаса на дачной плите шипела сковорода, и по дому плыл запах блинов.

— Шпионка печёт блины, — сказал голос с дивана. — Заголовок для газеты.

— Шпионка делает тебе завтрак, пока ты не умер, — ответила Алиса, не оборачиваясь. — Ешь молча.

Он ел, сидя на диване с тарелкой на коленях, с растрёпанными волосами и выражением человека, которого никто никогда так не кормил. Съел шесть блинов. Потом попросил седьмой и посмотрел на неё так просительно, что она отдала ему свой.

В полдень, когда снег слепил глаза, за окном затарахтело. Максим подошёл к стеклу и присвистнул. По расчищенной колее, подпрыгивая, ехал старенький трактор «Беларусь» с синей кабиной, а в кабине, рядом с краснолицым деревенским мужиком, сидел маленький седой человек в валенках, в каракулевой шапке, с огромным кожаным саквояжем на коленях.

— Лев Маркович, — сказал Максим. — Он всегда приезжает красиво.

Эфрос слез с трактора, поблагодарил мужика кивком, прошёл по тропе к крыльцу, постоял на пороге, стряхивая снег с валенок, и вошёл в дом с видом человека, которого вытащили из тёплой постели ради чужих глупостей. Седые брови сердито топорщились.

— Раздевайся, — сказал он вместо приветствия. — Показывай, что ты натворил.

Он разматывал повязку молча, бормоча что-то вполголоса, надел очки, склонился над раной. Алиса стояла у стены, сложив руки. Он осмотрел плечо с обеих сторон, пощупал края, спросил, где болит.

— Шарф? — буркнул он. — Кто прижимал шарфом?

— Я, — сказала Алиса.

— Хорошо. Вовремя. — Он поднял на неё глаза поверх очков. — Остальное хуже. Но это не твоя вина.

Он промыл рану, вынул то, что она не смогла достать, и наложил четыре ровных шва, не спрашивая согласия, не дожидаясь, пока Максим сморщится. Работал быстро и красиво, как играют на рояле. Закончил, смазал, перевязал заново.

— Пуля прошла по касательной, — сказал он. — Стрелок промахнулся на два сантиметра. Тебе повезло. Через неделю будешь рубить дрова, через две забудешь, с какой стороны болело. Но поберегись: если нагноится, придётся звать меня снова, а я стар и на тракторах не езжу.

— Вы только что приехали на тракторе, — заметил Максим.

— Это была исключительная ситуация. — Эфрос захлопнул саквояж. — Коньяк привёз?

Алиса молча достала из сумки бутылку «Ардбега», которую Максим держал в багажнике на случай, если кто-нибудь спросит, что подарить, и протянула старику. Тот взял, посмотрел на этикетку и впервые за визит улыбнулся.

— Приятно иметь дело с культурными людьми.

Уходя, он остановился в дверях, обернулся и посмотрел на Алису долгим, неожиданно мягким взглядом.

— Береги его, девочка. Он упрямый.

— Я не его мама.

— Не мама, — согласился Эфрос. — Но тот, кто бережёт, не всегда мама.

Трактор затарахтел и уехал. В доме снова стало тихо. Алиса долго стояла у окна, глядя, как исчезает в белом тоннеле тёмное пятно.

День тянулся вязко и сладко, как мёд. Они читали вслух. В книжном шкафу на втором этаже нашлись старые тома: Чехов, Бунин, потёртый Куприн. Максим выбрал рассказ про даму и собачку, растянулся на диване, закрыл глаза и читал низким, чуть охрипшим голосом, который она слышала впервые таким спокойным. Алиса сидела на полу, привалившись спиной к дивану, и слушала, и ей казалось, что она никогда не слышала ничего лучше.

Потом они лазили на чердак за удочками. Максим настаивал: хочу посмотреть, остались ли. Остались, ржавые, в чехле из выцветшей парусины, и вместе с ними обнаружилась картонная коробка с фотографиями, перевязанная бечёвкой. Он достал одну, пожелтевшую, помятую по краям, и долго держал в руках.

На берегу реки, на тёмной воде, стояли двое мальчиков. Тот, что постарше, лет четырнадцати, держал за руку младшего, лет шести, с мокрыми светлыми вихрами и широко раскрытыми от страха глазами. Они оба не улыбались. Но в том, как старший держал младшего за запястье, было что-то такое, что у Алисы защемило в груди.

— Волга, — сказал Максим. — Первый раз, когда он согласился зайти в воду. Орал, как резаный. А потом вдруг перестал и сказал: «Макс, я плыву». И поплыл. Я чуть не расплакался.

Он молчал долго. За окном чердака бесшумно падал снег.

— Когда он привёл их, — тихо сказал он, — я хотел его убить. Серьёзно. Лёжа на капоте с дыркой в плече. Я думал: вот сейчас встану и задушу его своими руками.

— А сейчас?

— Сейчас хочу понять. — Он положил фотографию обратно в коробку, осторожно, будто в ней лежало что-то живое. — Это хуже.

— Ты можешь хотеть и то и другое.

— Могу. — Он поднял на неё глаза. — Но не могу решить, что победит.

Она взяла его здоровую руку и сжала.

— Не решай сегодня.

Вечером они играли в дурака на облезлой доске, которую нашли в ящике комода, и он шулерствовал так нагло, что она дважды поймала его за руку. Он оправдывался, что рука одна, и ему необходимы преимущества. Она отвечала, что преимущества у него в голове, а карты ни при чём. Они смеялись, пока не заболел живот, и она на секунду поймала себя на странном, давно забытом чувстве: будто она обычный человек, у которого есть вечер, и камин, и тот, кого ей хочется смешить.

Потом они мылись по очереди в тазу, на кухне, у печки, поливая друг друга из ковшика. Она осторожно мыла ему спину, обходя повязку, и вода стекала по его коже тонкими блестящими струйками. Он стоял, опершись здоровой рукой о стол, и не двигался, будто боялся спугнуть. А когда она обняла его сзади, прижавшись мокрой щекой к лопатке, он тихо сказал:

— Не хочу, чтобы это кончалось.

— Не кончится.

— Алиса.

— Не кончится, — повторила она, и это прозвучало как обещание, которое она не имела права давать.

Когда они снова легли у камина, Максим долго молчал. Огонь трещал, отбрасывая на потолок рыжие тени. Алиса лежала у него на здоровом плече, водила пальцем по паутине татуировки, и почти засыпала, когда услышала его голос. Очень ровный. Очень тихий.

— В Праге, когда мы читали выписки из ящика. Я видел твоё лицо.

Она замерла. Палец остановился.

— Какое?

— Когда я прочитал название «Králík & Partners». — Он не повернул головы. — Ты не побледнела, ты ничем себя не выдала. Но у тебя на секунду остановилось дыхание. Я слышал. Ты знала это имя.