Игра на выживание

Камин потрескивал. В темноте за окном метель ровно шептала что-то своё.

— Я не…

— Не надо. — Голос его не стал жёстче, только очень устал. — Я не злюсь. Я просто хочу понять. Что ты ещё знаешь, Алиса, чего мне не сказала?

Она лежала, не двигаясь, и слушала, как бьётся его сердце под её ладонью. Ровно, спокойно, не торопясь. Человек, который ждал ответа и готов был его принять любым.

Она знала. Знала с самой Праги. Знала, что молчала не потому, что не доверяла ему. Потому что боялась, что имя Кралика связано с Кириллом, а Кирилл связан с Максимом, и любое слово на этой цепи могло разорвать то, что только-только начало срастаться.

И знала, что на этот вопрос нет ответа, который не причинил бы боли.

Глава 17. Метель

— Кралик, — сказала Алиса.

Слово упало в тишину, как камень в колодец. Она не шевелилась, не поднимала головы, продолжала лежать у него на плече и смотреть на огонь. Так было легче: не видеть лица.

— Адвокат. Из списка «лояльных людей за рубежом», который Гордеев показывал мне год назад. Двенадцать строчек, Вильнюс, София, Прага. Он называл их «наши глаза в конторах». Через таких открывают счета, оформляют фирмы, передают деньги. Один из них Кралик.

Максим не двигался. Рука, лежавшая у неё на плече, стала странно тяжёлой.

— Год назад.

— Я не знала, что это связано с Кириллом. Поняла в Праге, когда мы вскрыли ящик. Увидела фамилию на письме и вспомнила список. — Она села, потянув на плечи плед. — Я хотела тебе сказать. Правда хотела.

— Когда?

— В тот же вечер. Потом в ванной, когда ты рассказал про Рябова, и это стало неважно. Потом в Москве. Потом на кухне, когда мы делали подделку.

— Четыре раза. — Голос его оставался ровным, и от этого было страшнее. — У тебя было четыре возможности, Алиса.

— Я знаю.

Он медленно сел, стараясь не двигать плечом. Лицо при этом не изменилось, только в глазах, в тёмных, глубоко посаженных, что-то погасло, как гаснет лампочка на последней секунде.

— Значит, пока я носил в кармане выписки, ты знала, что Гордеев платит моему брату через своего адвоката. Знала, что Кирилл не просто информатор. Что его купили и держат.

— Или держат, — сказала она. — Это не одно и то же.

— Не умничай.

— Я не умничаю. — Она тоже села прямо. — Я не знаю, купили его или принудили. Не знаю, брал ли он деньги из жадности или потому, что не мог отказаться. Я знала только то, что ты, узнав про Кралика, поедешь в Москву и убьёшь Кирилла.

— Не убью.

— Максим.

— Не убью!

Он вскочил, и тут же схватился за плечо, прошипев сквозь зубы. Постоял согнувшись, дыша через нос. Потом выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз.

— Ты решила за меня.

— Да.

— Решила, что я не вынесу.

— Решила, что тебе нужно время. Чтобы не сделать то, о чём потом будешь жалеть всю жизнь.

— Это не твоё решение.

— А я не просила права его принимать! — Она поднялась тоже, и плед упал на пол. — Я просто делала то, что умею! Я шесть лет решаю, что человеку знать, а что нет! Я привыкла! Я не знаю, как жить иначе!

Он смотрел на неё долго. Метель за окнами ходила кругами и бросала в стёкла пригоршни снега.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Понял.

Он вышел из комнаты. Она слышала его шаги по коридору, потом хлопнула дверь веранды, и по дому прошёл холод.

Алиса схватила плед, куртку, его, потому что своей не нашла, и побежала следом.

На веранде было так холодно, что дыхание превращалось в облако. Метель кидала в лицо снег, колючий и сухой, и тут же уносила его. Максим стоял у перил, в одной рубашке, с голой, перевязанной рукой, и смотрел в темноту, которая была не чёрной, а серо-белой, шевелящейся.

— Ты ранен, идиот.

— Мне нужен воздух.

— Тебе нужна больница!

— Мне нужно, чтобы ты не лгала мне, Алиса! — Он повернулся резко, и в этом повороте было столько боли, что она остановилась. — Не мне, не сейчас. Хоть раз. Три недели! Три недели я слушал твоё «потом», «не сегодня», «позже». Я привык думать, что это осторожность. А это страх.

— А ты?

Он замолчал.

— А ты?! — Она шагнула вперёд. Ветер трепал волосы, швырял их в лицо. — Ты знал имя моего отчима с первого дня! Ты прочитал досье в понедельник, в воскресенье был на его могиле. Два месяца, Максим! Два месяца ты ходил рядом со мной, смотрел на меня, спал со мной, знал, кого я ненавидела, и молчал!

— Это другое.

— Это то же самое!

— Нет! — Он ударил ладонью по перилам. Дерево глухо загудело. — Я не врал! Я не знал, как сказать!

— А я знала?! Я знала, как сказать тебе, что человек, которому ты веришь больше всех на свете, может быть предателем?!

Тишина. Только ветер. Только стук снега по крыше. Они стояли в двух шагах друг от друга и смотрели, и в этом взгляде каждый видел то, что не хотел видеть: себя.

— Ты шпионка, — сказал Максим наконец. Голос стал глухим, чужим. — Ты всегда решаешь, что человеку надо знать.

— А ты всегда решаешь, чего человеку не надо знать.

— Я пытался тебя…

— Защитить? — Она рассмеялась, жёстко, коротко, и сама испугалась этого смеха. — Знаешь, на кого ты сейчас похож?

— Не надо.

— Он тоже молчал, Максим. Рябов. Он молчал, чтобы я не знала, что можно иначе. Что дом может быть другим. А ты молчишь, чтобы я не ушла. Это тоже способ держать человека.

Она услышала собственные слова и поняла, что сказала лишнее, ещё до того, как увидела его лицо.

Оно не изменилось. Только побелело, тихо, как белеет бумага, если на неё пролить воду. Он стоял неподвижно, и снег ложился ему на ресницы, не тая.

— Не сравнивай, — сказал он очень тихо.

— Я не сравниваю. Я называю.

— Алиса.

— Что?

Он хотел что-то сказать. Она видела, как дрогнули губы. Но слова не пришли. Он отвернулся, спустился по ступенькам в сугроб, по колено в белой каше, и пошёл через двор, в темноту, мимо засыпанных кустов, к сараю, который едва угадывался за стеной снега.

Она не побежала за ним. Это было, пожалуй, самое трудное решение за всё время: остаться стоять на веранде с курткой в руках, с горящим лицом, с комом в горле, и дать ему уйти.

Двадцать минут она металась по дому.

Поправила дрова в камине. Села. Встала. Налила воды, не выпила. Села снова. Каждая секунда тянулась, как резина. Она слышала ветер за окном, видела за стеклом сплошную белую мглу, и в голове крутилась одна мысль: он ранен, он без куртки, он в сугробе, он может потерять сознание.

А потом другая: ты сама ему это сказала.

На двадцать первой минуте она не выдержала, схватила плед и фонарь и вышла в метель.

Сарай стоял, засыпанный снегом до самой крыши. Створка была приоткрыта, и изнутри, сквозь щель, пробивалась тонкая жёлтая полоска света. Она подошла, толкнула дверь плечом и вошла.

Максим сидел в машине, на водительском сиденье, с включённой лампочкой под потолком, и смотрел перед собой. На руле лежали руки, правая здоровая и левая в бинтах, и он смотрел на них, как смотрят на чужие.

Она открыла пассажирскую дверцу, села, накинула плед ему на плечи. Он не шевельнулся.

— Холодно, — сказала она.

— Знаю.

— Ты мог умереть.

— Мог.

Они сидели молча. Лампочка потрескивала, на лобовом стекле таял иней. Где-то над ними, на крыше сарая, шуршал снег, сползая вниз тонкими, шепчущими потоками.

— Я не должна была так говорить, — произнесла Алиса.

— Должна.

— Нет.

— Должна, — повторил он. — Потому что это правда.

Он повернул голову. Лицо было спокойным, только глаза блестели.

— Я не защищал тебя, — сказал он. — Я себя защищал. Два месяца я ждал подходящего момента. Думал: вот она станет мне доверять, вот расскажет сама что-нибудь важное, и тогда мне будет можно. Это не осторожность. Это трусость. Я боялся, что ты посмотришь на меня так, как посмотрела в ванной, и уйдёшь.

— Я ушла.

— На два часа. — Он слабо улыбнулся. — Это был лучший результат, на который я мог рассчитывать.

Она засмеялась тихо, сквозь внезапные слёзы, и вытерла их ладонью.

— Я не защищала Кирилла, — сказала она. — Хотя ты, наверное, так думал.

— Думал.

— Я защищала тебя. От тебя. От того, что ты можешь сделать, когда тебе очень больно. Ты же сам говорил: мне хочется сломать ему руку.

— Хотелось.

— Хочется до сих пор?

Он задумался. Долго. Она видела, как в его лице одно чувство сменяет другое.

— Уже меньше, — сказал он наконец. — Потому что ты сидишь рядом и злишься на меня, а не на него.

Она положила голову ему на здоровое плечо. Он обнял её, неловко, одной рукой.

— Я больше не хочу ничего решать за тебя, — сказала она. — Правда. Ни «потом», ни «не сегодня», ни «подожди». Если буду бояться, скажу, что боюсь.

— А я скажу то же самое.

— Договорились.

— Договорились.

В сарае пахло бензином и сырой древесиной. Лампочка под потолком раскачивалась от ветра, бросая по стенам неровные тени. Они сидели в чужой машине, на чужом участке, в разгар метели, и впервые за все эти недели им не нужно было ничего изображать.

В доме они вернулись к камину. Алиса подбросила дров, и огонь вспыхнул, разбрасывая по комнате золотые блики. Максим сидел на диване, закутавшись в плед, и смотрел на неё. Взгляд был тихий, внимательный, чуть виноватый.

— Сегодня я хочу тебе кое-что сказать, — произнёс он. — Но так, чтобы ты не могла не слушать.

— Это приказ?

— Это предложение.

Она подошла. Остановилась перед ним. Он поднял голову.

— Ты ранен, — сказала она. — Поэтому сегодня главная я.

— Хорошо.

— И правила такие. Каждый раз, когда я задаю вопрос, ты отвечаешь правду. Всю. Без «потом». Если соврёшь или промолчишь, остановлюсь. Если скажешь правду, я продолжу.

— А если правда не понравится?

— Тогда тем более.

Его зрачки расширились. Он сглотнул.

— Слово?

— Волга.

— Кашемир, — сказала она. — Для обоих.

Она стянула с него плед и усадила так, чтобы раненое плечо упиралось в подушки. Расстегнула рубашку, пуговица за пуговицей, и когда ткань разошлась, прошлась ладонью по его груди, по паутине татуировки. Он вздрогнул.

— Первый вопрос, — сказала она. — Чего ты боишься?

Он молчал секунду.

— Что ты уйдёшь.

Она наклонилась и поцеловала его, медленно, в уголок рта. Награда.

— Ещё.

— Что я убью брата. Или что он умрёт, а я не успею.

Поцелуй в шею, ниже уха, в то место, где бьётся жилка. Он выдохнул.

— Ещё.

— Что я похож на отца. — Голос стал глуше. — Что однажды ты увидишь меня таким, каким он был дома. И я не замечу.

Она остановилась. Посмотрела ему в глаза и медленно, не отводя взгляда, провела ладонью по его щеке.

— Ты не похож.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он никогда не спрашивал, больно ли ему, — сказала она. — Ты спрашиваешь меня каждый раз.

Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала тень, тихая, как облако.

Она расстегнула ему брюки, сняла остальное, оставила в одном бинте. Села сверху, обняв коленями, держа его здоровое запястье в своей руке, не сильно, чтобы он чувствовал, что может освободиться, и не освобождался. Платье она сняла через голову, быстро, одним движением, и увидела, как в его глазах вспыхнуло то, что было в нём с первой встречи, но теперь без всякой жестокости.

— Что ты чувствуешь, когда я так делаю? — спросила она и двинула бёдрами, медленно, едва касаясь.

— Что схожу с ума.

— Ещё.

— Что… что это единственное, чего я хочу. Больше, чем власть. Больше, чем деньги. Больше, чем… — Голос сорвался. — Чем быть правым.

Она опустилась на него, плавно, до самого конца, и они оба замерли, не дыша. Потом она наклонилась к самому его уху и прошептала:

— Скажи, что я твоя.

— Ты моя.

— Неправильно.

Он замер. В глазах мелькнуло недоумение.

— Скажи правду, — прошептала она. — Что ты мой.

Долгая секунда. Потом он закрыл глаза и произнёс, едва слышно, почти не шевеля губами:

— Я твой. Я весь твой. Только твой.

Награда пришла сразу: она двинулась, глубоко, жадно, и он вскрикнул сквозь зубы. Она вонзила зубы ему в грудь, у самой ключицы, не до крови, до отметины, и он застонал так, что у неё по позвоночнику побежала горячая волна. Ногти оставили на его боках белые, быстро розовеющие полосы. Она двигалась жёстко, быстро, безжалостно, наслаждаясь каждым его вздохом, каждой дрожью, держа его запястье, прижимая к подушке, и спрашивала хрипло, на каждом толчке:

— Чья эта боль?

— Твоя.

— Чья эта радость?

— Твоя.

— Кто здесь главный?

— Ты. — Он запрокинул голову, и по виску у него скатилась капля пота. — Алиса. Ты. Всегда была ты.

Она почувствовала, как волна поднимается внутри, широкая, тёмная, и успела подумать, что никогда ещё секс не был таким честным. Без игры, без роли, без самозащиты. Только два человека, которые сняли всё, что можно было снять.

Она кончила, закусив губу, вцепившись в его плечи, и через секунду он сорвался следом, уткнувшись лицом ей в шею и выдохнув что-то, чего она не расслышала. Они сидели, не двигаясь, пока пот не остыл на коже, а сердце не успокоилось.

— Ты не соврал ни разу, — шепнула она.

— Не было нужды.

Она улыбнулась ему в висок.

Потом они лежали под пледом на разложенном диване, и огонь в камине догорал, оставляя на потолке красные тени. Метель за стенами шла на убыль, и ветер становился тише, мягче.

— Завтра в полдень я должна назвать Гордееву место, — сказала Алиса. — Для встречи.

— Я знаю.

— У тебя есть идея?

— Есть. — Он помолчал. — Но сначала нужно вернуться в Москву. Мне нужно кое-что открыть. Не в офисе. Дома у отца. Там есть сейф, о котором никто не знает.

— Настоящий?

— Настоящий. — Он повернул к ней голову. — Я хочу, чтобы ты его увидела. Мне пора перестать молчать.

Она положила ладонь ему на грудь, на то место, где алела свежая отметина.

— Хорошо.

Она заснула раньше, чем успела подумать, как всё сложится.

Проснулась она от тишины.

Не той тишины, что бывает в доме ночью, а от другой: плотной, ясной, звенящей. Ветер улёгся совсем. За окном вместо серой мглы проступало тёмно-синее небо с последними звёздами, и снег лежал нетронутой голубой простынёй до самого горизонта.

Максим спал на боку, подтянув колени, как спит человек, который давно не спал по-настоящему. Алиса тихо встала, надела его куртку и вышла на веранду.

Холод обжёг лёгкие. Снег хрустел под босыми ногами. Она остановилась на верхней ступеньке и поняла, что что-то не так, ещё до того, как поняла, что именно.

На снегу были следы.

От ворот к крыльцу тянулась узкая цепочка отпечатков, чёткая, глубокая, свежая. Мужские ботинки. Шаг ровный, не торопливый. Следы шли до веранды, останавливались на нижней ступеньке и возвращались обратно к воротам тем же путём. Края вмятин ещё не успели осыпаться: прошло не больше двух-трёх часов.

Она медленно повернула голову. На перилах, у самого края, стоял небольшой бумажный пакет, придавленный камнем. Она подошла, сняла камень. Внутри лежали две коробки антибиотиков, упаковка стерильных бинтов, пузырёк йода. И сложенный вчетверо листок, исписанный быстрым, нервным почерком.

«Для плеча. Не рассчитывай, что я его не люблю. К.»

Под запиской лежал маленький чёрный телефон. Простой, кнопочный, одноразовый, с единственным номером в памяти.

Алиса стояла на морозе с запиской в руке и чувствовала, как ей становится холодно не от ветра. Потому что человек, оставивший это, нашёл дачу. Он нашёл её за два дня, в метель, не имея ни единой подсказки, кроме памяти детства и знания, где его брат любит прятаться.

Значит, найдут и другие.

Скрипнула дверь. Максим стоял на пороге, в расстёгнутой рубашке, с растрёпанными волосами, и смотрел на неё поверх перил. Она молча протянула записку. Он прочёл. Лицо его не изменилось, только пальцы на мгновение сжали бумагу.

— Он был здесь, — сказал он тихо.

— Около трёх часов назад.

— И не вошёл.

— И не вошёл. — Она протянула ему телефон. — Оставил способ связи.

Максим долго держал чёрный пластик в ладони. Потом убрал в карман.

— Он нашёл нас за двое суток, — сказала Алиса.

— Я знаю.

— Значит, Гордеев найдёт ещё быстрее.

— Я знаю. — Он поднял на неё глаза. — Значит, пора.

Над заснеженным садом медленно, нехотя вставало солнце, красное, как рана, и в его первых лучах снег вспыхнул тысячью холодных искр. Алиса смотрела на следы, на пакет, на человека рядом, и думала о том, что у них осталось не больше дня.

Глава 18. Сейф

Они выехали с дачи в восемь утра, по узкой колее, которую накануне прорезал трактор Эфроса. Снег лежал плотный, слепящий, и дорога казалась белой рекой, текущей между чёрными стенами елей. Алиса вела машину осторожно, на второй передаче, вглядываясь в зеркало заднего вида. Позади никого. Только их собственные следы, тянущиеся в тишине, как нитки.

Максим сидел рядом, прислонившись здоровым плечом к дверце, с закрытыми глазами. Он не спал. Она слышала по его дыханию. Просто сидел так, как сидят люди, которые приняли решение и теперь привыкают к нему.

На трассе она остановилась у заправки, достала второй телефон и набрала Гордееву. Написала коротко, сухо, чтобы читалось как правда:

«Сегодня не получится. У него лихорадка, бред. Нужно ещё два дня. Вторник, 18:00, Патриаршие».

Ответ пришёл, пока она стояла у колонки и смотрела, как заправщик в оранжевой куртке вставляет пистолет в бак.

«Вторник. Последний раз».

Она выключила телефон. Максим, не открывая глаз, спросил:

— Патриаршие?

— Место, которое ему покажется очевидным.

— Почему?

— Потому что там мы с Кириллом говорили в первый раз о том, что он знает больше, чем показывает. — Она села за руль. — Гордеев получит отчёт от Кирилла и решит, что я зачем-то возвращаюсь на старое место. Люди любят искать систему.

Он кивнул.

— У тебя в голове целая шахматная доска.

— У меня в голове один человек, — сказала она тихо. — И я очень не хочу его потерять.

Он открыл глаза и посмотрел на неё. Ничего не сказал. Только протянул руку и коснулся её колена, мимолётно, как прикасаются к чему-то, во что боятся поверить.

Котельническая набережная в воскресенье днём была почти пуста. Серая высотка, одна из знаменитых «сталинских сестёр», поднималась над Москвой-рекой, как гранитная скала, с башенкой наверху и гербом в вышине. Здесь жили когда-то артисты, министры, учёные. Теперь в подъездах пахло мастикой и старой пылью, а у входа сидела на табуретке консьержка с вязанием на коленях.

— Здравствуйте, Максим Сергеевич, — сказала она, не поднимая головы. — Давненько.

— Здравствуйте, Тамара Ильинична.

— Рука-то что?

— Упал.

— Бывает. — Она взглянула на него из-под очков, потом на Алису, потом снова на вязание. — Лифт опять сломан, на седьмой пешком.

Они поднялись пешком. На площадке пахло мокрым камнем и чьим-то давним борщом. Максим достал из кармана ключ, старый, тяжёлый, с резным бородком, и вставил его в замок обитой дерматином двери. Замок провернулся с протяжным скрипом.

Квартира встретила их запахом нафталина и холода. Высокие потолки с лепниной, паркет ёлочкой, в прихожей зеркало в чёрной раме, затянутое простынёй. Большая гостиная, закрытая белыми чехлами: диван, кресла, рояль, от которого осталась только тень под тканью. Окна выходили на реку, и в них стоял серый зимний свет, пустой, как в музее.

— Я не был здесь четыре года, — сказал Максим. — После похорон. Только консьержка заходит проветривать раз в месяц.

Он остановился посреди гостиной и несколько секунд стоял неподвижно, осматриваясь. Алиса молча стояла рядом.

— Здесь он умер?

— Нет. В больнице. Но он жил здесь. Каждый вечер сидел вон в том кресле у окна, с рюмкой коньяка, и смотрел на реку. — Голос Максима стал ровным. — Я запомнил его таким. Не за столом. Не с ремнём. Просто сидящим у окна.

Он тряхнул головой, будто прогоняя что-то, и пошёл по коридору. Алиса двинулась следом.

Кабинет находился в конце, за тяжёлой дубовой дверью. Небольшая комната с книжными шкафами до потолка, массивным письменным столом и кожаным креслом, которое сохранило вмятину от одного и того же человека. На стене висели фотографии, чёрно-белые и цветные: мужчина с крупными чертами и тяжёлым взглядом, окружённый людьми в пиджаках, на фоне стройки, на фоне машин, на фоне банкета. На одном из снимков, в углу, рядом с отцом, стоял мальчик лет четырнадцати, в большом, как с чужого плеча, пиджаке.

— Помогай, — сказал Максим.

Он отодвинул стол, и Алиса взялась за другой край. Под столом лежал потёртый ковёр. Он откинул его, обнажив паркет. Некоторые плашки в центре были чуть светлее остальных, и Максим опустился на колени, нащупывая что-то пальцами.

Щёлк.

Три плашки приподнялись на скрытых петлях. Под ними открылась ниша, а в нише тусклым металлом блестела небольшая стальная дверца с дисковым замком.

— Отец сделал это в девяносто четвёртом, — сказал Максим. — Никому не говорил. Я нашёл случайно, когда мне было шестнадцать. Искал спрятанные сигареты. Нашёл вот это. Он застал меня, когда я пытался открыть. Не ударил. Сказал: «Если когда-нибудь тебе понадобится, цифры такие: день рождения твоей матери и день её ухода». Больше ничего.

Он повернул диск, и замок тихо звякнул. Он наклонился над нишей, и Алиса увидела, как у него дрожат пальцы.

— Хочешь, я?

— Нет. — Он улыбнулся уголком рта, невесело. — Мне нужно самому. Я слишком долго делал вид, что этого не существует.

Дверца открылась без скрипа, как будто её смазывали вчера. Внутри стояли три предмета, аккуратно, как на полке в музее. Толстая тетрадь в чёрном дерматиновом переплёте. Картонная коробка из-под обуви, перетянутая резинкой. И маленький брезентовый мешочек, из тех, в каких хранят монеты.

Максим вынул тетрадь, положил на стол, раскрыл. Страницы были исписаны мелким, ровным, чуть наклонным почерком, строка за строкой, колонка за колонкой.

— Здесь всё, — сказал он. — Все мои грехи. С две тысячи четырнадцатого. Каждая сделка, каждая взятка, каждая левая фирма, каждый счёт на Кипре. Суммы, имена, даты. Я вёл эту тетрадь три года подряд, каждый вечер. Не для того, чтобы кого-то шантажировать. Для того, чтобы однажды поставить подпись и сказать: «Вот это я. Весь».

Алиса пролистала страницы. Это была не бухгалтерия, а исповедь. Рядом с цифрами стояли короткие пометки: «Отказался. Не смог.», «Дал, потому что страшно.», «Знал, что нельзя». В конце каждого года шла строка итога, и под ней неизменная фраза: «Виновен».

Она подняла на него глаза. Он смотрел не на тетрадь, а на неё.

— Я хочу пойти с этим в прокуратуру, — сказал он тихо. — Завтра. Вместе с бумагами Соколова и Воронова. Пусть берут меня. Пусть берут Давыдова. Пусть берут Гордеева. Я устал быть тем, кем меня сделал отец.

Внутри у неё что-то оборвалось.

— Максим.

— Подожди. — Он поднял руку. — Дай я закончу. Это не отчаяние, Алиса. Это решение. Я думал об этом всю ночь в метель. Если я не сделаю этого, Гордеев убьёт меня через месяц. Или Кирилла. Или тебя. Если сделаю, у него не останется смысла. Бумаги станут общим достоянием. Убивать будет нечего.

— Они посадят тебя.

— Возможно. — Голос не дрогнул. — Я готов.

— Я нет.