Игра на выживание

- Холодный, - сказала она.

- Согрей.

Она улыбнулась сквозь слёзы, которые ещё не успели высохнуть, и стянула пальто, свитер, всё остальное, не торопясь. Он смотрел на неё так, будто видел впервые, и в этом взгляде не было ни жажды, ни власти. Только благодарность.

Они легли под одеяло, и она натянула его до самого подбородка. Тёплое одеяло, прохладные простыни, его кожа, ледяная и живая. Она прижалась к нему всем телом, лицом в шею, обхватила руками и ногами, и держала, пока его дрожь не стала тише. Минуты шли. За окном, на башне, пробили три часа.

- Алиса.

- Тише.

- Я…

- Тише. - Она подняла голову и поцеловала его. Тихо, медленно, без жадности, как целуют ребёнка перед сном. - Не нужно ничего говорить.

Он ответил. Поцелуй вырос сам собой, из тепла, из усталости, из того, что оба уже слишком много потеряли. Его руки легли ей на спину, осторожно, как ложатся на что-то очень хрупкое, и она сказала в его губы:

- Не осторожно. Нежно. Это разные вещи.

Он рассмеялся, выдохнув, и она почувствовала, как смех отпускает что-то у него внутри.

Они занимались любовью медленно, при слабом свете замка в окне, не отрывая глаз друг от друга. Без игры, без ролей, без приказов. Его ладони скользили по её коже, будто запоминали, и она отвечала поцелуями в плечо, в шею, в уголок глаза. Она села на него сверху, и он смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде не было ничего от того человека, который диктовал, какое надевать бельё. Только он сам, голый во всех смыслах.

Она двигалась медленно, и каждое движение было похоже на разговор, который наконец-то можно вести честно. Он обхватил её лицо ладонями, она накрыла его пальцы своими. Слёзы катились по её щекам, и она смеялась, и он вытирал их большими пальцами, и ничего не нужно было объяснять.

- Я здесь, - повторял он шёпотом. - Я здесь. Я не уйду.

Волна поднялась в ней тихо, широко, как поднимается вода в реке весной. Она не закричала, не выгнулась, только вцепилась в его руки и замерла, вздрагивая. Он обнял её и перевернул на спину, не разрывая объятия, и двигался в ней, неторопливо, глубоко, пока дыхание его не сбилось, и он не прошептал её имя, уткнувшись лбом ей в ключицу.

Потом они лежали, и она гладила его по влажным от пота волосам, а он слушал её сердце.

- Игорь Павлович Гордеев, - сказала она вдруг, глядя в потолок. - Теперь ты знаешь имя.

- Знаю.

- Он начал всё это, Максим. Не твой отец, не ты, не Кирилл. Он убил Рябова. Скорее всего, убил и Соколова. И Воронова, отца Ангелины. Всех, кто замечал.

- Я знаю.

- Тогда мы…

- Мы вдвоём, - перебил он тихо. - Против него. Если ты хочешь.

Она повернула голову и посмотрела на него. Усталое лицо, тёмные круги под глазами, синяк на плече там, где она накануне оставила след.

- Хочу, - сказала она.

Он кивнул, закрыл глаза и почти сразу заснул, так, как засыпает человек, который наконец-то сложил с себя груз.

Её телефон тихо загудел в половине шестого. Она протянула руку, не вставая, чтобы не разбудить его, и прочла.

Сообщение от Ангелины. Первое за двое суток.

«Нашла коробку папы. Внутри записка его почерком: «Если что, к Рождественскому, Хамовники, Усачёва». Он жив. До сих пор принимает. Ждёт вас в среду в 11».

Алиса читала сообщение долго. За окном светлело: серое небо, тёмная река, замок, из золотого ставший серым. До среды оставалось меньше суток. До полуночи среды, срока Гордеева, чуть больше.

Она положила телефон на тумбочку экраном вниз, придвинулась к Максиму и закрыла глаза. И впервые за девять лет не чувствовала себя марионеткой.

Глава 13. Нотариус

В Москву они вернулись во вторник, в начале пятого, когда небо уже темнело и город лежал под низким свинцовым потолком. Домодедово встретило их слякотью и очередью на такси. Алиса ждала возле выхода, пока Максим договаривался с водителем, и по привычке обходила взглядом лица. Мужчины в зелёном шарфе не было. Это успокаивало ровно настолько, насколько вообще могло успокаивать отсутствие следа.

- К тебе, - сказал Максим, закрыв дверцу. - Я ещё ни разу не был.

- Там нечего смотреть.

- Вот и посмотрю.

Квартира встретила их запахом остывшей пыли и закрытых окон. Алиса включила свет в прихожей и увидела её его глазами: узкий коридор, голая вешалка с единственным пальто, кухня размером со шкаф, в которой стояли чайник и две кружки. Комната с диваном, письменным столом и книжной полкой, на которой лежало не больше десятка книг. Нигде ни фотографий, ни картин, ни сувениров. Только на подоконнике стояло растение в глиняном горшке, листья у него были жёлтыми, но живыми.

- Здесь никто не живёт, - сказал Максим, остановившись посреди комнаты.

- Здесь живёт человек, которому нужно уйти за пятнадцать минут.

Он кивнул, не удивляясь. Подошёл к полке, взял одну из книг, старый томик Чехова с потёртым корешком, раскрыл наугад. Между страниц лежала фотография. Женщина лет тридцати пяти, светловолосая, смеющаяся, с девочкой на руках. Алиса стояла в дверях и смотрела на его спину.

- Это мама, - сказала она. - Мне пять. Единственная, которую я взяла с собой.

Он долго смотрел на снимок. Потом аккуратно вернул на место.

- Ты на неё похожа. Глаза.

- Говорили.

Он обернулся. В серой полутьме она увидела, что на лице у него нет ни жалости, ни любопытства. Только тихая, внимательная нежность.

- Я хочу видеть, где ты спишь.

- Ты видел. В первый вечер.

- Тогда я смотрел на тебя, а не на кровать.

Она рассмеялась и повела его в спальню, где стояла та самая узкая кровать с серым покрывалом и единственной подушкой. Он сел на край, и пружины заскрипели под ним протестующе, жалобно, как старый человек, которого попросили встать.

- Не жалуйся, - сказала она кровати.

- Она не жалуется, она молится.

Она засмеялась снова, так, что запрокинула голову, и он потянул её за руку, заставляя упасть на себя. Кровать охнула совсем уже отчаянно. Они лежали, переплетясь, с неловко поджатыми ногами, и хохотали, как мальчишки, пока не заболели рёбра.

- Здесь нельзя вдвоём, - выдохнула она.

- Здесь можно только так. - Он обхватил её руками. - Как в шалаше.

И она вдруг перестала смеяться. Потому что это было правдой. В этой тесной койке они вынуждены были лежать лицом к лицу, дыша одним воздухом, и некуда было спрятаться ни ей, ни ему.

Это была очень тихая близость. Его губы на её шее, её ладони под рубашкой на его спине. Без спешки, без борьбы. Она сняла с него свитер, он стянул с неё джинсы, и они двигались осторожно, как двигаются в чужом доме ночью, чтобы не разбудить соседей. Он вошёл в неё медленно, лёжа на боку, лицом к лицу, и она закусила губу, чтобы не застонать. Кровать скрипела при каждом движении, они оба заметили, и оба засмеялись, прижавшись лбами. Смех перешёл в стон, стон в долгое, горячее молчание. Она впилась пальцами ему в бедро, он уткнулся лицом ей в шею, и когда волна накрыла обоих, пружины жалобно пропели напоследок, и в наступившей тишине они услышали друг друга.

- Мне нравится твоя кровать, - прошептал он.

- Она тебя ненавидит.

- Взаимно.

Она засмеялась ему в плечо, и сон накрыл их обоих мгновенно, глубоко и без сновидений.

Утром в среду, без пяти девять, Ангелина стояла на углу Усачёва в светлом пальто и берете, держа обеими руками небольшую сумку. Она выглядела так, будто не спала двое суток. Алиса увидела её издалека и подумала, что никогда прежде не видела человека, который так хотел и так боялся одного и того же.

Максим вышел из машины, подал ей руку.

- Ангелина.

- Максим Сергеевич. - Голос у неё дрогнул. - Я не знала, что вы… что вы…

- Тоже приду? - Он слабо улыбнулся. - Соколов назначил меня одним из получателей. Я только что узнал. Моя вина, что не знал раньше.

Она кивнула, не отводя взгляда. В её лице вдруг проступило что-то новое, не страх и не недоверие, а странное, зыбкое уважение.

Дом на Усачёва, четырнадцать, был одним из тех старых московских особняков с высокими окнами и лепными карнизами, которые пережили все эпохи и ни одну не приняли всерьёз. Подъезд пах нагретой пылью и хозяйственным мылом. На третьем этаже, у двери, обитой потёртым коричневым дерматином, висела табличка: «Нотариус А. М. Рождественский. Приём по записи».

Алиса остановила их на площадке.

- Минуту.

Она достала из сумки зеркальце и сделала вид, что поправляет волосы. В отражении лестница вниз была пуста. Дверь внизу не хлопала. На улице не мелькал знакомый зелёный шарф. Но ей казалось, что где-то под этими высокими потолками стоит ещё один человек, неподвижный и внимательный.

- Никого, - сказала она тихо. - Пока.

Она нажала на кнопку звонка.

Дверь открыла секретарша, женщина лет шестидесяти с сухим лицом и строгим пучком, и проводила их в кабинет молча, как провожают на панихиду. За тяжёлой дубовой дверью пахло старыми бумагами, сургучом и валерьянкой. Стены закрывали шкафы с книгами и папками. Письменный стол стоял у окна, и за ним, в кресле с высокой спинкой, сидел очень старый, очень маленький человек в круглых очках.

Аркадий Моисеевич Рождественский был таким, как его описывают в хороших романах про провинциальных нотариусов: сухонький, с обвисшими щеками, с веснушчатыми руками и белыми кустистыми бровями. Ему было, наверное, лет восемьдесят пять, и глаза у него за толстыми линзами светились неожиданно молодой, зоркой ясностью.

- Садитесь, - сказал он. Голос у него был тихий, глухой, но каждое слово звучало отчётливо. - Я не ем людей. Даже тех, кого собираюсь огорчить.

Они сели. Ангелина первой, на самый край стула, сжимая сумку. Максим напротив. Алиса осталась стоять у стеллажа, чуть сбоку, как стоят телохранители и как стоят шпионы.

- Вы Воронова, - сказал нотариус, глядя на Ангелину. - У вас его подбородок. И его привычка хвататься за вещи, когда нервничаете. Он тоже всегда что-нибудь держал в руках: ручку, кепку, чужую папку.

Ангелина вздрогнула и разжала пальцы.

- А вы, - он перевёл взгляд на Максима, - Леонтьев. Сын Сергея Григорьевича. Я не видел вас лет двадцать. Тогда вы были мальчиком в очень большом пиджаке.

- Помню, - сказал Максим. - Вы меня за него поругали.

- За пиджак? Нет. За то, что вы курили на лестнице. - Старик тонко улыбнулся и перевёл взгляд на Алису. - А вы?

- Со мной, - сказал Максим.

Аркадий Моисеевич не сразу отвёл глаза. Он смотрел на неё долго, спокойно, внимательно, и ей вдруг стало неуютно: ощущение, как будто с неё снимают слой за слоем.

- Девочка, - сказал он наконец. - У вас взгляд человека, который читает мои бумаги быстрее, чем я успеваю их достать из шкафа. Это не упрёк. Это комплимент. - Он повернулся к остальным. - Я пятнадцать лет ждал этой встречи. Хочу сразу сказать: я стар, а то, что лежит у меня в сейфе, опасно. Если после сегодняшнего дня со мной что-нибудь случится, не вините себя.

- Аркадий Моисеевич, - начал Максим.

- Я не шучу. - Он достал из ящика стола связку ключей. - Две тысячи одиннадцатый год, ноябрь. Ко мне приходят два человека: Виктор Андреевич Соколов и Николай Воронов. Приносят пакет. Просят хранить по особому распоряжению. Условия: если с одним из них что-то случится, пакет выдаётся другому. Если с обоими, то наследникам лично, в присутствии друг друга. Воронов пропал через две недели. Соколов умер в две тысячи двадцать третьем. Вы, Ангелина, дочь первого. А вы, Максим Сергеевич, указаны Соколовым как получатель вместо него.

Максим выпрямился.

- Он указал меня?

- В своё время. - Нотариус открыл небольшой сейф за спиной. - Он приходил ко мне тринадцатого марта двадцать третьего года, за день до смерти, дополнить документы. Сидел там, где вы сейчас сидите. Был очень тих и очень спокоен, как бывают люди, которые всё решили.

Алиса замерла.

- Тринадцатого, - повторил Максим.

- Он сказал, что завтра вечером у него гость. И что после этого гостя ему либо станет легче, либо хуже. Просил передать вам кое-что. - Старик достал из сейфа тяжёлый конверт из жёлтой бумаги, запечатанный сургучом с оттиском, и положил его на стол. - Я никогда не открывал. Не моё дело.

В кабинете стало так тихо, что слышно было, как за стеной стучит старая пишущая машинка.

- Откроем вместе, - сказал Аркадий Моисеевич. - По закону.

Он достал из ящика костяной нож для бумаги и протянул Максиму. Тот долго держал его на ладони, потом разрезал сургуч. Звук получился тихий, сухой, как будто в комнате переломили ветку.

Внутри лежали два пакета поменьше. Первый, тонкая папка, перетянутая выцветшей резинкой, с надписью красной ручкой: «Н. Воронов». Второй, плотный конверт с фамилией «Леонтьев» и ещё один, совсем маленький, без надписи.

Нотариус положил перед Ангелиной папку.

- Ваше.

Она взяла её двумя руками, как берут что-то живое, и сняла резинку. Бумага внутри была тонкой, пожелтевшей, с загнутыми углами. Три листа, скреплённых блестящей, почти новой скрепкой. Алиса, стоявшая у стеллажа, не удержалась и подошла ближе. Скрепка была из нержавейки, без пятен. Те самые «скрепки без ржавчины», с которых всё началось, только теперь она понимала: Воронов брал скрепки из упаковки, купленной в ноябре две тысячи одиннадцатого. Он не думал о том, что скрепка может стать уликой.

Она перевернула первый лист.

Бенефициарное соглашение. «ООО «Гранит-Лэнд». Единственный бенефициар: Гордеев Игорь Павлович». Четырнадцатое сентября две тысячи девятого. Печать. И подпись: резкий, острый росчерк, в котором заглавная «Г» заканчивалась длинным острым хвостом, как рыболовный крючок.

Алиса увидела этот крючок сто раз. На каждом приказе, на каждом отчёте о приёме, на каждой записке, которую шесть лет оставляли ей в почтовых ящиках. Она не нуждалась в экспертизе. Она узнала его как узнают родной почерк.

Второй лист: график платежей на счёт в банке на Кипре, сумма за суммой, строчка за строчкой. Итог внизу: четыре миллиона триста восемьдесят тысяч евро за два года. Третий лист, рукописный, мелкий, аккуратный, бухгалтерский:

«Все платежи «Северного пути» в адрес «Гранит-Лэнд» за 2009–2011 гг. не являются оплатой услуг. Являются выплатами И. П. Г. Подтверждаю. Н. Воронов. 11.11.2011. Свидетель: В. А. Соколов».

Ангелина читала молча. Руки у неё дрожали, но она не уронила ни страницы. Дочитав, подняла глаза на Алису, потом на Максима, и её лицо стало беззащитным, как у ребёнка.

- Он не воровал, - прошептала она. - Он не сбежал. Он знал, что его убьют, и всё равно записал. Он…

Под листами лежал маленький белый конверт. На нём был только один слог: «Геля». Так её называл отец, и никто больше.

Она открыла дрожащими пальцами и стала читать. Алиса отвернулась, чтобы не видеть её лица, но слышала каждое слово, потому что Ангелина читала вполголоса, сама себе.

«Геля, если ты это читаешь, значит, я не вернулся. Не ищи меня, ищи правду, она в этих бумагах. Я не ушёл сам и не бросил тебя. Просто не успел. Помнишь, я обещал научить тебя играть на гитаре? Купи гитару. Я потом покажу. Папа».

Секретарша бесшумно поставила на край стола стакан воды. Ангелина не видела. Она сидела, прижав письмо к груди, и плакала так, как плачут люди, которые пятнадцать лет не позволяли себе этого. Тихо, без звука, только плечи ходили вверх и вниз.

Максим положил руку ей на плечо. Он не сказал ничего. Она накрыла его пальцы своей ладонью, и они посидели так, не глядя друг на друга. Алиса впервые видела его в роли не босса и не хищника, а просто человека, который умеет быть рядом.

Нотариус подвинул к Максиму плотный конверт.

- Ваше.

Внутри лежали заверенные копии тех же трёх листов и ещё один документ: заявление на имя генерального прокурора, подписанное Соколовым и датированное тринадцатым марта две тысячи двадцать третьего года. В нём в сухих, чётких формулировках, как умел только Виктор Андреевич, излагалась схема, имена, суммы. Последняя фраза гласила: «Прошу рассматривать настоящее как показания лица, готового сотрудничать со следствием».

- Он собирался отнести это сам, - сказал Аркадий Моисеевич. - На следующий день. Я предлагал нотариально удостоверить передачу, но он отказался. Сказал: «Нужно сначала поговорить с одним человеком».

Максим опустил глаза. На его скуле дёрнулся мускул.

В конверте оставалась ещё одна вещь. Маленький конверт без надписи, тонкий, лёгкий. Он вынул его последним, дольше всех держал в руках, и Алиса видела, как ему не хочется открывать.

- Читай, - тихо сказала она.

Он открыл. Внутри лежал листок в клетку, вырванный из тетради, исписанный размашистым, узнаваемым почерком Соколова. Максим читал про себя, и губы его двигались. Потом он протянул листок ей, не в силах продолжать вслух.

Алиса взяла.

«Макс. Если ты это читаешь, значит, я не успел сказать тебе всё как следует, а ты не успел меня простить. Завтра вечером я скажу тебе то, что тебе не понравится. Ты будешь кричать. Ты всегда кричал, когда было что-то по-настоящему важное: ещё мальчишкой, на стройке, когда лопата тяжелела. Это хороший крик. Он значит, что тебе не всё равно. Не обижайся на него ни тогда, ни потом. Я не обижусь.

Я иду на сделку, но не с погонами, а с совестью. Тридцать лет я был при деньгах, которых стыдился. Хочу вернуть то, что ещё можно вернуть. Если тебя это погубит, прости. Если спасёт, не благодари.

Береги Кирилла. Он слабее, чем кажется, и добрее, чем должен быть. И береги себя, ты же упрямый, как твой отец, только честнее. В. А.»

Алиса дочитала и подняла глаза. Максим сидел, прижав кулак к губам. Он не плакал. Он просто смотрел в одну точку, и в этой точке была вся его вина, которую он носил три года как камень.

«Для меня ты умер». Он сказал это, а Соколов уже простил его. Заранее. За день.

Она положила руку ему на колено, и он накрыл её ладонью. Крепко, до боли.

- Спасибо, - выдавил он. - Аркадий Моисеевич. Спасибо.

- Не за что. - Старик снял очки и протёр их краем рукава. - Я хранил. Это моя работа. - Он надел очки и добавил тише: - Забирайте всё. Копии оставлю у себя, заверенные. Оригиналы по закону принадлежат вам. Они пятнадцать лет жили в моём сейфе. Пора им жить в вашем.

Ангелина встала первой, обняла его неловко, по-девичьи, и он погладил её по голове сухой ладонью.

- Передавайте привет гитаре, - сказал он. - Я слышал, у вас получится.

На лестнице Алиса остановилась на последней ступеньке и заглянула в узкое окно подъезда. Двор внизу был полон голых лип и серого снега. У арки противоположного дома, в тени, стоял человек в тёмном пальто. В руках у него был телефон. Он стоял неподвижно и смотрел не на них, а на окно третьего этажа, откуда они только что вышли.

Шарфа на нём не было. Но она узнала посадку головы.

- Через двор, - сказала она тихо. - Не оборачивайтесь. Машина у второго выхода.

Максим не спросил. Он взял Ангелину под локоть, и они втроём вышли в проходной двор, где Алиса, не оглядываясь, свернула за мусорные баки, к чёрной двери, которой пользовались только дворники.

К вечеру бумаги лежали на кухонном столе в квартире Максима, разложенные веером. Алиса фотографировала каждую страницу, дважды, на два телефона. Ангелина уехала к подруге, не захотела оставаться: сказала, что хочет побыть одна с письмом. Максим сидел, глядя на подпись с рыболовным крючком.

- Он не просто убийца, - сказал он наконец. - Он очень аккуратный человек. Так не делают дела на эмоциях. Всё по плану, на много лет вперёд.

- Да.

- И он до сих пор ждёт, что ты принесёшь ему именно это.

Алиса достала второй телефон из подкладки сумки, вставила новую сим-карту и набрала сообщение. Строчка за строчкой, как раньше, с лёгкой, привычной усталостью профессионала:

«Сейф сменили. Новый код, Леонтьев меняет его по пятницам. Мне нужны ещё двое суток».

Ответ пришёл за сорок секунд.

«Пятница, 24:00. Последний раз».

Она показала экран Максиму. Он кивнул.

- Значит, у нас два дня.

- И пакет, который он ищет пятнадцать лет, лежит на твоей кухне.

- Значит, пора придумать, что ему принести вместо.

Телефон Максима на столе засветился. На экране высветилось одно слово: «Кирилл». Он смотрел на него долго, не касаясь. Потом нажал «отклонить».

- Он знает что-то, - тихо сказала Алиса.

- Потом. - Максим отодвинул телефон. - Я не готов.

Ночью она проснулась от вибрации на тумбочке. Три десять. Звонила Ангелина.

- Алиса. - Голос у неё был сухим и тихим, как шорох бумаги. - Мне только что позвонила Мария Степановна, секретарша. Аркадий Моисеевич. Она пришла утром открыть кабинет и нашла его в кресле. Скорая сказала: сердце.

Алиса села на кровати. Максим рядом уже не спал, лежал на спине и смотрел в потолок.

- Сердце, - повторил он.

- Копии… - Ангелина запнулась. - Сейф вскрыт. Пуст.

Алиса молчала. Она думала о том, что за шесть лет работы на Гордеева заметила одну вещь, о которой раньше не задумывалась. Он умел менять голоса, лица, адреса, имена. Но у него была одна привычка, которую он не менял никогда: он всегда оставлял за собой только один диагноз.

Глава 14. Двойной агент

К семи утра на кухне Максима собрались трое. Ангелина сидела, обхватив ладонями чашку, к которой так и не притронулась. Лицо у неё было серым, как сырая бумага, а глаза покраснели, но слёз уже не оставалось. Алиса стояла у окна со вторым телефоном в руке. Максим ходил от плиты к двери и обратно, как ходит человек, у которого внутри слишком много энергии и слишком мало места.

— Это моя вина, — сказала Ангелина тихо. — Я привела вас к нему.

— Нет. — Алиса не оборачивалась. — Он умер не потому, что вы его нашли. Он умер потому, что Гордеев следит за каждым, кто хранит его бумаги. Если не вы, то кто-нибудь другой. Через месяц. Через год.

— Алиса права, — сказал Максим. — Но это не значит, что мы можем повторять ошибки. — Он остановился. — Ангелина, вам нельзя оставаться в Москве.

— У меня работа…

— У вас её больше нет. — Он смягчил голос. — Простите. Пока. Я не отпускаю вас, я прячу. Есть человек, которому я доверяю. Олег Иваныч, мой водитель. Шестнадцать лет с отцом, потом со мной. Он не из службы Кирилла, никому не докладывает, кроме меня. Он отвезёт вас к вашей тётке в Тверь, как вы говорили вчера. Без телефона. Без карты. С наличными.

Ангелина молчала. Потом кивнула, медленно, как кивают, когда не остаётся других вариантов.

— Только письмо отца я возьму с собой.

— Конечно.

Когда за ней закрылась дверь, в кухне стало тихо. Максим выдвинул стул и сел напротив Алисы, положил ладони на стол.

— Значит, так. — Он говорил ровно. — У нас оригиналы. У Гордеева человек в моей охране, но он не знает, что именно мы нашли. Завтра в полночь срок. Если мы не принесём ему что-то, он решит, что ты перешла на другую сторону, и сделает с нами то, что сделал с нотариусом.

— Значит, надо принести.

— Вопрос в том, что.

Она села напротив. Достала блокнот, тот самый, в котором когда-то записывала часы дежурств, и начала рисовать схему. Три прямоугольника, стрелки между ними, подписи.

— Три задачи, — сказала она. — Первая: спрятать оригиналы так, чтобы он не мог до них добраться. Вторая: дать ему то, что он ждёт, так, чтобы он поверил. Третья: понять, кто в доме работает на него, не дав ему догадаться, что мы это поняли.

— Начнём с первой.

— Оригиналы не прячем, — сказала Алиса. — Мы их растаскиваем. Каждая страница в отдельном месте, и ни одно не знает про остальные. Сканы зашифрованы, три получателя, которым мы доверяем и которые друг друга не знают. Если мы с тобой не выходим на связь в течение суток, они отправляют всё в прокуратуру, в две газеты и в то ведомство, где Гордеев не командует. Это называют «рубильником». Обычная вещь у тех, кто знает, что его могут убить.