Игра на выживание

Кирилл побледнел так, что стали видны веснушки на скулах.

- Кто тебе…

- Неважно.

- Это не то, что ты думаешь.

- Тогда объясни, что это.

Он открыл рот. Закрыл. Потёр правой рукой левое запястье, там, где белели шрамы, и она увидела этот жест, тот самый, что был у него в прошлый раз, когда он лгал или когда ему было больно. Теперь она знала, что скорее всего и то и другое.

- Не могу, - сказал он наконец. Голос хрипнул. - Прости. Не могу.

- Тогда уходи.

Он кивнул. Медленно, по-старчески, будто за эти минуты постарел на десять лет. Дошёл до конца прохода, остановился, не оборачиваясь.

- Ты ошибаешься во мне, Алиса. И в нём тоже. Только я не знаю, в ком больше.

Шаги стихли.

Она простояла так минуту. Потом ещё одну. Потом села на край стола, и только тогда поняла, что у неё дрожат руки. Не от страха. От ярости, злой и чистой, на человека, который попытался сделать из неё соучастницу, а потом оказался таким же растерянным, как она сама.

Она достала телефон. Четыре фотографии, каждая дважды. Платёжки без Праги. «Гранит-Лэнд». Подпись Воронова. Максим просил рассказывать, если Кирилл подойдёт. Она обещала.

Но сначала нужно было решить, что именно рассказывать, потому что Гордеев умел слушать сквозь стены, а Кирилл только что дал понять, что ему есть что скрывать.

До воскресной полуночи оставалось три дня. Первый из них только что закончился, и она не знала, кому из трёх мужчин верить меньше.

Глава 10. Бал

Коробку принесли в субботу в два часа дня. Длинная, плоская, перевязанная чёрной лентой, без обратного адреса и без подписи на курьерской накладной. Алиса поставила её на кровать, села рядом и долго не открывала. Профессиональная часть её сознания проверила вес, края, шов на картоне. Другая часть просто улыбалась.

Внутри, в слоях тонкой бумаги, лежало платье.

Тёмно-бордового, цвета венозной крови или красного сухого вина. Шёлк тяжёлый, холодный, с глухим воротом и длинным рукавом, закрытое до последней пуговицы спереди, как строгая секретарша. Она повернула его и вздохнула: спина была открыта до самой поясницы. Спереди пристойность, сзади тайна. И по левому бедру шёл разрез, достаточно длинный, чтобы запомниться, и достаточно короткий, чтобы не показаться вульгарным.

Под платьем лежала карточка. Знакомый почерк, острый, угловатый: «Не приказ. Просьба. М.»

Она уже собиралась закрыть коробку, когда заметила второй свёрток, маленький, в той же бумаге. Развернула и рассмеялась вслух, одна в пустой комнате.

Белые хлопковые трусики. Простые, без кружев, без единой ленточки, какие носят в шестнадцать и забывают носить в двадцать пять. К ним прикреплён ярлычок и ещё одна записка, на этот раз мелким шрифтом: «Если ритуал важен. Я не спрашиваю, почему».

Смех оборвался сам. Алиса сидела на кровати с этим глупым свёртком в руках, и горло сжималось. Никто никогда не дарил ей то, о чём она не просила, и не объяснял, что понял. Он ни разу не спросил, что значит этот хлопок. Он просто заметил и запомнил. И купил.

Она положила записки в сумку, рядом со вторым телефоном. Туда, где хранила то, что берегла.

Зимний приём «Леонтьев Групп» проходил в особняке на Остоженке, где этот зал снимали уже восьмой год. Колонны, лепнина, три хрустальные люстры, как перевёрнутые ледяные водопады. Триста гостей, из которых половина были чиновниками, четверть бизнесменами, а оставшиеся люди, о роде занятий которых лучше было не спрашивать. Играл квартет, тихо, на фоне, как играет океан за стеной.

Алиса остановилась на верху лестницы. Профессиональная привычка: сначала оглядеть зал. Выходы, лестницы, камеры под потолком. Два охранника у двери в служебный коридор. Один у главного входа. Ещё трое среди гостей, в тёмных костюмах, с едва заметными проводками за ухом. И у колонны напротив, в чёрном смокинге, неподвижный, как фигура на шахматной доске, стоял Кирилл.

Он увидел её раньше, чем она его. Она это почувствовала кожей. Но на этот раз он не улыбнулся и не отвёл взгляд. Просто смотрел, как смотрят на то, что потеряли.

Алиса отвернулась первой.

Максим стоял у подножия лестницы. Чёрный смокинг сидел на нём так, как сидит доспех на человеке, который в нём родился. Белая рубашка, без галстука, расстёгнутая на одну пуговицу. Один из его людей что-то говорил ему на ухо, но он не слушал. Он смотрел вверх.

Он увидел её, и лицо его ничего не выразило. Совсем ничего. Только пальцы на мраморных перилах медленно побелели.

Она спускалась неторопливо, чувствуя, как шёлк ложится на бёдра, как открытая спина ловит взгляды, как разрез приоткрывает при каждом шаге колено. Три ступени. Пять. Девять. Он не шевелился. Когда она остановилась перед ним, он выдохнул, тихо, будто вспомнил, что нужно дышать.

- Платье тебе идёт, - сказал он.

- Я знаю.

- Я хотел сказать, ты идёшь платью. - Он коснулся её локтя, едва, кончиками пальцев. - Оно слишком старается. Ты красивее.

Она почувствовала, как краснеют щёки, и порадовалась, что в зале тёмно.

- Спасибо за остальное, - сказала она тихо.

- За что?

- За записку.

Его губы дрогнули в улыбке, и он поднёс её руку к губам, на глазах у трёхсот человек. Зал на секунду качнулся и вернулся на место.

Аркадий Давыдов оказался шире, чем на фотографиях. Плотный, с бычьей шеей, с золотым зубом, который показывался каждый раз, когда он смеялся, а смеялся он часто и громко. Он перехватил их у столика с шампанским и сжал руку Алисы в своей ладони, как сжимают спелый плод.

- Так вот она, знаменитая помощница, - пророкотал он. - Слышал-слышал. Семь ошибок за два дня в отчёте Леонтьева! Мне бы такую. Мои бухгалтеры не нашли бы ошибку, даже если бы им её подарили.

- Вы очень любезны, - сказала Алиса.

- Я не любезен. Я наблюдателен. - Золотой зуб блеснул. - Макс, продай мне «Северный». Живи спокойно.

- Не продам.

- Тогда не удивляйся, если у тебя в доме начнут пропадать вещи. - Давыдов отпил из бокала и посмотрел поверх него на Алису. Не мельком. Слишком долго. - Говорят, у тебя завёлся крот.

Пауза была короткой, но для Алисы она растянулась до размеров целой жизни. Ладони были сухими. Лицо спокойным. Профессиональная часть её сознания составляла список: откуда он знает? Блеф? Информация от кого-то?

- Крыс я привык ловить сам, - сказал Максим мягко. Так мягко, что у Давыдова на секунду пропала улыбка. - Благодарю за заботу.

Давыдов махнул рукой, засмеялся, растворился в толпе. Но Алиса запомнила его последний взгляд. Не угрожающий. Любопытный. Так смотрит человек, которому рассказали анекдот, и он ждёт, когда начнётся смешное.

Квартет закончил, и оркестр заиграл вальс.

- Станцуем? - спросил Максим.

- Я не танцую.

- Я тоже.

Он все равно вывел её на середину паркета. Рука легла на открытую спину, ладонь горячая на голой коже, и она вздрогнула. Вторая рука взяла её пальцы. Он вёл уверенно, но без показной лихости, так, как ведёт человек, которому танец не нужен, но который знает, что значит доверие в движении. Шёлк шуршал, свет люстр падал на лица, кружились пары.

- Максим.

- Да.

Она заговорила тихо, прямо ему в плечо, в ритме шагов, чтобы никто не прочёл по губам:

- Кирилл просил меня уйти. Из компании. Предлагал помочь исчезнуть. А потом поцеловал.

Он не сбился с шага. Это было самое страшное: ни одной ошибки, ни одного отклонения. Только рука на её спине стала твёрже, и на скуле дёрнулся мускул.

- Ты ответила?

- Нет. Оттолкнула. - Она подняла глаза. - Сказала «нет». Достаточно ясно.

Он молчал два такта. Три. Они проплыли мимо колонны, где стоял Кирилл, и Алиса почувствовала спиной его взгляд, прямой и тяжёлый, как гвоздь.

- Спасибо, что сказала, - произнёс Максим наконец. Голос был низким, ровным и очень опасным.

- Я обещала.

- Я знаю.

- Ты хочешь его убить.

- Хочу. - Он слегка наклонился, и его губы коснулись её виска. - Но не сегодня. Сегодня я хочу совсем другого.

- Чего?

Он закружил её, и мир на секунду превратился в хрусталь, золото и шёлк. Потом она оказалась снова в его руках, чуть ближе, чем следовало.

- Через десять минут, - сказал он ей в самое ухо. - Гардероб. Слева от лестницы, за стойкой есть служебная дверь. Камер там нет.

- Откуда ты знаешь?

- Потому что я проверил, - прошептал он, - до того, как ты спустилась.

Десять минут она провела у окна с бокалом шампанского, не пригубив ни глотка. Потом вежливо отказалась от танца с каким-то замминистра и направилась к лестнице, огибая гостей, как огибают мебель.

Гардероб находился слева от входа: длинная стойка, ряды вешалок, две женщины в чёрных платьях выдавали номерки и принимали шубы. Алиса остановилась у стойки.

- Я забыла платок в пальто, - сказала она.

Одна из женщин махнула рукой в сторону служебного прохода. Они видели сотни таких гостей: женщин в вечерних платьях, которым внезапно требовалось «взглянуть на пальто». Алиса прошла мимо стойки, нырнула в узкий коридор, и дверь в конце его оказалась приоткрыта.

Внутри пахло мехом, шерстью и нафталином. Под потолком горела жёлтая лампочка, и в её свете висели ряды зимней одежды, как молчаливый строй людей без лиц. Из-за стены, приглушённый до шёпота, плыл вальс.

Дверь закрылась за её спиной. Щёлкнул замок.

Она не успела обернуться. Он прижал её лопатками к стене, рука легла на открытую спину, на голую кожу, и она ахнула прямо в его губы. Поцелуй был не тем, к которому она привыкла: ни ярости, ни приказа, только жадность. Такой голод бывает у людей, которые весь вечер держали себя в руках и наконец отпустили.

- Я думал об этом с того момента, как ты начала спускаться, - прошептал он у самого её рта. - Весь этот чёртов вечер.

- Тише. - Она засмеялась, задыхаясь. - Тут стены тонкие.

- Тогда не кричи.

- Не обещаю.

Он остановился, и она увидела, как он смотрит: прямо, серьёзно, без игры.

- Скажи, если нет. Любое слово.

- Да. - Она потянула его за отвороты смокинга.

Он подхватил её под бёдра и посадил на низкий деревянный стол, где гардеробщицы днём пили чай, и шёлк сполз по ногам, обнажая бедро через разрез. Его ладонь прошла от колена вверх, медленно, и остановилась там, где под тканью ждал белый хлопок.

- Ты надела, - сказал он хрипло.

- Ты подарил.

Его зрачки расширились так, что глаз стал чёрным. Он не стал снимать. Он отодвинул хлопок пальцами, и она вздрогнула, вцепившись в его плечи. Он смотрел ей в лицо, когда ввёл в неё пальцы, один, потом два, и медленно двигал ими, и каждое движение сопровождалось её судорожным вдохом.

- Тише, - шепнул он, и ладонь закрыла ей рот.

Её стон утонул в его коже. Он расстегнул брюки одной рукой, не отрывая взгляда, и вошёл в неё одним движением, глубоко, так что она выгнулась и ударилась затылком о вешалку. Шубы закачались над ними, шелестя мехом. Где-то в зале начался новый танец, тот же, что играли пять минут назад: скрипки поднимались и падали, и он двигался в такт, медленно, тяжело, вжимаясь в неё всем телом.

Она обхватила его ногами, вцепилась зубами в его плечо через ткань смокинга, чтобы не закричать. Он убрал ладонь с её рта и перехватил её запястья, прижал к стене над головой. Ритм ускорился. Жёлтая лампочка раскачивалась на шнуре, и тени от вешалок плыли по стенам, как водоросли.

- Алиса, - выдохнул он. - Смотри на меня.

Она смотрела. В его глазах не было ни власти, ни насмешки, только она, отражённая, красная от жара, с растрепавшимися волосами.

И тут за дверью послышались шаги.

Они замерли оба. Он был в ней до конца, неподвижный, горячий, и она чувствовала, как бьётся его пульс там, где они соединены. Рука Максима снова накрыла ей рот.

Шаги остановились. Прямо за дверью. Негромкий потрескивающий звук рации.

- Максим Сергеевич? - Голос Кирилла. Глухой, ровный, с какой-то стёртой интонацией, как у человека, который читает по бумажке. - Давыдов ищет вас. Хочет вернуться к разговору.

Алиса закрыла глаза. Максим не шевелился. Только мышцы в его руке на её губах напряглись, и она почувствовала в них дрожь.

- Пять минут, - сказал он. Голос был совершенно спокойным. Ни хрипоты, ни сбоя, ни тени того, что происходило здесь.

Тишина. Долгая, плотная, с запахом нафталина и меха.

- Принял, - сказал Кирилл.

Он не ушёл сразу. Алиса слышала, как скрипнул пол под его ногами, один раз, два. Он стоял там, по ту сторону двери, и она вдруг очень ясно представила его лицо: серые глаза, опущенные веки, левая рука, которая сама собой тянется к правому запястью.

Потом шаги стали удаляться. Рация потрескивала всё тише. Хлопнула дверь в конце коридора.

Максим убрал руку. Они смотрели друг на друга, не дыша.

- Он знает, - сказала она одними губами.

- Он слышал, да. - Максим коснулся лбом её лба. - И мне не жаль.

Что-то оборвалось у неё внутри. Она потянулась к нему и поцеловала, сама, глубоко, жадно, и он ответил тем же. Он начал двигаться снова, и в этот раз без осторожности. Быстро, резко, с той яростью, которую не мог выразить словами и которую она впитывала, как земля впитывает дождь. Стол скрипел. Шубы качались. Она кусала его губы, чтобы не закричать, и чувствовала, как нарастает давление в самом центре, тугое, горячее, почти невыносимое.

Она кончила первой, молча, беззвучно, вцепившись ногтями в его спину, и он, почувствовав это, сорвался следом, уткнувшись лицом ей в шею и глуша стон в шёлке её платья.

Несколько секунд они не шевелились. Потом он поднял голову и стал поправлять на ней платье, аккуратно, как одевают ребёнка: разглаживал шёлк, возвращал на место разрез, убирал выбившуюся прядь за ухо. Пальцы у него дрожали.

- Иди первой, - сказал он. - Через дверь у стойки. Я выйду через минуту.

В зале она взяла бокал, сделала глоток и пошла вверх по лестнице, в галерею, откуда было видно внутренний двор. Ей нужен был воздух. И минута, чтобы привести в порядок лицо.

Галерея была пуста. Окна выходили на заснеженный двор, где под фонарём стояли несколько машин: чёрные, с зашторенными стёклами, с водителями, курящими у капотов.

И одна машина, стоявшая в стороне, у самой стены, в тени.

Кирилл вышел из особняка через боковую дверь без пальто, в одном смокинге. Он не оглядывался. Он шёл через двор быстро и ровно, к тёмному седану, задняя дверь которого открылась ему навстречу. Он наклонился, что-то протянул. Маленькое, чёрное. Из машины вынырнула рука в сером рукаве и забрала. Дверь закрылась.

Алиса не видела лица. Только силуэт на заднем сиденье, узкие плечи, наклон головы, жест, которым человек поправляет очки на переносице.

Седан тронулся без звука. Кирилл остался стоять в снегу, один, с опущенными руками, и смотрел вслед, как смотрят вслед тем, кого ненавидят и кому подчиняются.

В сумочке тихо завибрировал телефон. Алиса достала его. Сообщение с неизвестного номера, и ещё до того, как она открыла его, она знала, чей это почерк.

«Платье красивое. Двадцать семь часов».

Глава 11. Прага

Они вернулись в его квартиру под утро. Не договариваясь, не обсуждая, Максим назвал таксисту адрес на Кутузовском, а Алиса не возразила. В лифте он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на её отражение в зеркальной панели. Она смотрела на его.

На кухне горел один светильник над плитой. Алиса сняла туфли, босиком прошла к окну и положила телефон на подоконник экраном вверх. Он прочитал.

«Платье красивое. Двадцать семь часов».

Максим не произнёс ни слова. Он стоял за её плечом и смотрел на экран, и она чувствовала, как его дыхание стало медленнее и тяжелее, как будто он нёс на плечах что-то очень большое.

- Тот, кто присылает тебе задания, - сказал он наконец.

- Куратор.

- Имя.

- Не сегодня.

- Алиса.

- Если я скажу, ты пойдёшь его искать. - Она повернулась. - А он не из тех, кого можно найти в подъезде с ножом. Он из тех, кто хоронит людей, которые его искали.

Максим долго смотрел на неё. Потом кивнул, коротко, как человек, принимающий неудобное условие.

- Хорошо. Пока. - Он взял её руку и перевернул ладонью вверх, будто читал по ней. - Что ему нужно?

- Всё, что ты прячешь. До воскресенья, до полуночи.

- То есть через двадцать семь часов.

- Уже двадцать шесть.

Он усмехнулся без веселья и отпустил её руку.

- Мне нужно увидеть эту дверь. Офис «Влтавы», адрес в выписках. Я три года не мог туда поехать, потому что боялся того, что увижу. - Он потёр переносицу. - А теперь боюсь больше, что не увижу ничего.

- Ты хочешь лететь в Прагу.

- Мы летим в Прагу. - Он посмотрел на неё. - Если Давыдов прав и в доме крот, лучше быть там, где крот не успеет подготовиться. А тебе нужно время. Ты же не успеешь отдать ему «всё, что я прячу» до воскресенья. Значит, нужно купить ещё.

- Как?

- Скажешь ему, что я лечу в Прагу за настоящим. - Его голос стал очень ровным. - Что ты едешь со мной и принесёшь ему это в среду.

- Это ложь.

- Наполовину.

Она невольно рассмеялась, устало, коротко.

- Ты хуже меня.

- Я лучше тренирован.

Он расстегнул ей молнию на платье, медленно, и шёлк сполз с плеч. Они не стали заходить дальше. Он просто стащил с неё остатки вечера, надел ей на плечи свою рубашку, отвёл в спальню и лёг рядом, вытянувшись, как вытягиваются перед долгой дорогой. Она заснула раньше, чем успела подумать о том, как всё запуталось.

В Домодедове было людно, как всегда по воскресеньям, и очень светло от серого утреннего неба за стеклом. Алиса стояла у окна и держала в руке второй телефон, тот, что хранила в подкладке сумки. Максим покупал кофе у стойки, и она видела его краем глаза: высокий мужчина в тёмном пальто, чуть сутулый, с усталым и очень красивым лицом.

Она набрала сообщение. Стёрла. Набрала снова:

«Он летит в Прагу за настоящим. Я с ним. Нужна среда».

Отправила. Телефон завибрировал почти сразу, и она не успела вдохнуть.

«Среда, 24:00. Привет Праге».

Алиса прочла это три раза. «Привет Праге». Он не спросил, зачем. Не спросил, что именно в Праге. Он принял её ложь так, как принимают очевидное, и выбрал, что именно ему важно подчеркнуть. Для человека, который не должен был знать об этом городе ничего, он очень хорошо знал, какие слова сказать.

Она выключила телефон, вынула сим-карту, сломала её пополам и бросила в урну у выхода на посадку.

- Что-то случилось? - спросил Максим, протягивая ей стакан.

- Продлили, - сказала она. - До среды.

- Значит, у нас три дня.

- Значит, у нас три дня.

Он улыбнулся, и в этой улыбке была усталая, настоящая радость. Он взял её за руку, и они пошли на посадку.

Прага встретила их ровным серым светом и тонким, будто просеянным сквозь сито, снегом. Город лежал вдоль реки, как нарисованный тушью: острые башни, красные черепичные крыши в белой пудре, мост, расплывавшийся в тумане, и над всем этим, далеко на холме, темнел силуэт замка.

Отель оказался маленьким, в старом монастырском доме. Узкая лестница, тяжёлые двери, пахнущие воском и деревом. Номер на четвёртом этаже: белые стены, дубовая кровать с балдахином, два окна, из которых открывалась вся река. Алиса подошла к стеклу и замерла.

Карлов мост лежал внизу, как каменная змея, и на его статуях сидели голуби. За ним, на другом берегу, поднимались колокольни Старого Города. Влтава шла медленно, тёмно-серебряная, неспешная, и в ней отражались последние огни.

- Номер один, - сказал Максим за спиной. - Я не стал спрашивать, нужно ли два.

- Правильно сделал.

- С видом на реку.

- Вижу.

Он подошёл и обнял её сзади, положив подбородок ей на макушку.

- Хочу, чтобы хотя бы два дня мы были просто туристами.

- Через три часа ты захочешь поехать в Голешовице.

- Через три часа я захочу поехать в Голешовице, - согласился он. - Но сейчас я хочу есть и смотреть на реку.

Они бросили чемоданы и вышли на улицу. Мостовая блестела под ногами, булыжник, скользкий, влажный, пахнущий сыростью и старым камнем. На набережной продавали жареные каштаны и трдельник, свёрнутый из горячего теста в трубочку, обсыпанный корицей и сахаром. Максим купил два. Алиса откусила, обожглась, засмеялась, и ему на секунду стало так хорошо, что он забыл, зачем они здесь.

Она заметила его на третьем перекрёстке.

Мужчина в тёмно-зелёном шарфе, в серой шляпе, неброский, среднего роста. Он шёл по другой стороне улицы, по тому же маршруту, и не глядел на них. Он умел не глядеть. Ей понадобилось две минуты, чтобы убедиться: он остановился, когда они остановились, и зашёл в сувенирную лавку, когда они свернули в переулок.

- У нас гость, - тихо сказала она.

- Зелёный шарф?

- Ты тоже заметил?

- С самолёта. Он сидел через три ряда. - Максим не оборачивался. - Не Давыдов. У Давыдова другие люди, шумные. Этот тихий.

- Значит, чужой.

- Значит, чужой.

Алиса прищурилась. Впереди, на углу площади, звякнул трамвай.

- Двадцать второй, - сказала она. - Идёт к замку. Садимся, а на следующей остановке выходим.

- Это не потеряет его.

- Конечно, нет. - Она улыбнулась ему той улыбкой, от которой у него дёрнулись губы. - Потеряет другое. Бежим.

Они побежали, не оборачиваясь, смеясь, как бегут влюблённые от дождя. Трамвай уже закрывал двери. Алиса схватила Максима за руку и втолкнула его в вагон на последней секунде, вскочила сама, и створки сомкнулись у неё за спиной. Мужчина в зелёном шарфе остался стоять на тротуаре, глядя вслед, как смотрят на уходящий поезд.

- Ты делаешь это каждый день? - спросил Максим, отдышавшись.

- Только по четвергам.

Он рассмеялся так, что на них обернулись, и обнял её за плечи, прижав к себе, и всю дорогу до остановки она слышала, как он смеётся ей в волосы.

Ужинали в подвальном ресторане на Кампе, с низкими каменными сводами и свечами в пустых винных бутылках. Столик на двоих стоял в углу, под выбеленной аркой, и сюда не долетал шум зала, только запах жареной утки, красной капусты и горячего хлеба. Максим заказал пиво, тёмное, с шапкой пены, в тяжёлой стеклянной кружке. Алиса взяла вино, чешское, терпкое, с привкусом чёрной смородины.

Они долго не говорили о деле. Он рассказывал про отца: как тот приходил домой за полночь и пахнул порохом и чужим одеколоном, как поднимал ремень по любому поводу и в тот же вечер молча клал на подушку шоколадку, не извиняясь, но давая понять, что знает. Как в двадцать четыре года Максим стоял над его гробом на кладбище и не чувствовал ничего, кроме огромного, давящего облегчения, а потом себя за это ненавидел.

- А мама?

- Ушла, когда Кириллу было шесть, - сказал он ровно. - Не знаю куда. Отец сказал: «Забудь». Я забыл. - Он покрутил кружку в пальцах. - Я растил его. С четырнадцати лет. Готовил, проверял уроки, ходил на родительские собрания в пиджаке отца, который висел на мне, как на вешалке. Учителя думали, что я его сын, потому что отца не было никогда. Я научил его плавать на Волге. Он боялся воды. Тонул, вылезал, плакал, и опять лез.

Он замолчал. Свеча дрожала между ними, и по его лицу бежали тёплые тени.

- Я никогда в жизни ни за кого не боялся так, как за него. - Голос стал ниже. - И сейчас не знаю, что хуже: если он виноват или если нет.

Алиса протянула руку через стол и накрыла его пальцы.

- Если он виноват, - сказала она, - значит, у него были причины. Не оправдание. Причины.

- Ты говоришь как человек, которому это знакомо.

- Я говорю как человек, который тоже врал близким, потому что боялся.

Он посмотрел на неё внимательно.