Игра на выживание

- Расскажешь как-нибудь?

- Когда-нибудь.

Он не настаивал. Он только перевернул её ладонь и поцеловал в центр, тихо, как ставят печать.

Они дошли до отеля пешком, по пустеющему мосту, мимо спящих на постаментах святых. Снег усилился и падал крупными, ленивыми хлопьями, и свет фонарей рождал вокруг них золотые облака. Он остановил её на середине, развернул к себе и поцеловал под ночным небом, посреди каменной реки, не думая о том, кто видит.

В номере было тихо и тепло. Он не включил свет. За окном горели огни на том берегу, река лежала тёмной лентой, и замок в вышине сиял, как корабль, севший на мель среди звёзд.

Алиса стояла у окна, в чёрном платье, с влажными от снега волосами. Максим подошёл сзади и расстегнул молнию, медленно, зубец за зубцом. Она чувствовала каждое звено под его пальцами. Платье соскользнуло на пол.

- Никаких правил сегодня, - сказал он.

- Совсем?

- Совсем. - Он поцеловал её плечо. - Только слова, если нужны. Остальное просто мы.

Он раздевал её, как читают любимую книгу: не торопясь, смакуя каждую страницу. Расстегнул застёжку, поцеловал впадину между лопатками, провёл ладонями по рёбрам, по животу, по бёдрам. Она закрыла глаза и откинула голову ему на плечо. Его руки двигались так, будто он учил её тело заново, и она узнавала то, чего сама о себе не знала: что колени дрожат от прикосновения к внутренней стороне запястья, что от его дыхания у уха по шее бегут мурашки до самых пяток.

- Повернись.

Она повернулась. Он был перед ней, высокий, тёмный, со взглядом, от которого она всегда чувствовала себя одновременно беззащитной и бесстрашной. Она расстегнула ему рубашку, спустила с плеч, провела ладонью по груди, по паутинной татуировке, и он вздрогнул и закрыл глаза.

- Алиса.

- Я здесь.

Он подхватил её на руки и опустил на кровать. Балдахин колыхнулся. Простыни были холодными и свежими, и она вздохнула, когда он лёг рядом. Они целовались долго, неторопливо, по-настоящему, забывая о времени. Его губы спустились по шее, по ключице, по груди, и она выгнулась ему навстречу, зарывшись пальцами в его волосы. Он спускался ниже, целуя живот, бедро, колено, а потом вернулся и взял её лицо в ладони.

- Хочу смотреть на тебя, - сказал он. - Всё время. Если можно.

- Можно.

Он вошёл в неё медленно, не отрывая взгляда, и они оба замерли, дыша в унисон. Это было не похоже ни на что прежнее: ни на ярость, ни на игру, ни на борьбу. Только близость, плотная, тёплая, почти невыносимая. Он двигался неторопливо и глубоко, и в каждом движении было что-то вроде молитвы. Она обхватила его ногами и шептала его имя, потом просто выдыхала, потом перестала понимать, говорит она или молчит. Его ладонь скользнула между ними, нашла и приласкала, и по телу прошла долгая, нарастающая волна. Она кончила в его руках, с его именем на губах, и он, почувствовав это, зарылся лицом ей в шею и сорвался следом, выдохнув ей в кожу что-то, чего она не расслышала, но поняла.

Потом они лежали в обнимку и слушали, как за окном падает снег.

- Спасибо, - сказал он тихо.

- За что?

- За то, что ты есть. И за то, что я вообще способен это говорить.

Она улыбнулась в его плечо и закрыла глаза.

Голешовице оказались старым промышленным районом с красным кирпичом и ржавыми трубами: бывшие склады, переоборудованные в мастерские и офисные инкубаторы. Нужный адрес находился в здании бывшей пивоварни, с кирпичной трубой, на которой ещё читалась выцветшая надпись. Холл был светлым, с белыми стенами и ящиками для почты вдоль одной из них, как в студенческом общежитии.

За стойкой сидела молодая чешка с косичками и наушниками. Максим подошёл к ней с видом растерянного иностранца, говоря на ломаном английском, и спросил, в какой комнате искать «Влтаву Консалт». Она посмотрела на экран и покачала головой:

- Нет комнаты. Только виртуальный адрес. Клиенты у нас не сидят. Они получают почту, это всё.

Максим продолжал задавать вопросы, разыгрывая недоумение. Алиса тем временем скользнула мимо стойки вдоль стены к ящикам. Номер двести четырнадцать. Серебристая дверца с простым замком, из тех, что вскрываются шпилькой за двадцать секунд. Она вынула шпильку из волос, склонилась, как будто искала что-то на дне сумки, и замок щёлкнул.

Внутри лежало три конверта. Белые, плотные, с логотипом банка и фамилией, напечатанной латиницей: K. Leontěv.

Она спрятала их под пальто, закрыла дверцу и вернулась к Максиму как раз в тот момент, когда он, поблагодарив чешку, выходил из холла.

В арке двора, на ветру, с которого сдувало снег, он остановился. Она протянула ему конверты, ничего не говоря. Он вскрыл первый, пробежал глазами и замер.

Выписка по счёту. Ежемесячные поступления. Двадцать тысяч евро, первое число каждого месяца, плательщик «Granit-Land Trading». Три года подряд. И последняя строка, свежая: платёж от юридической конторы «Králík & Partners».

Максим молча сложил лист пополам, потом ещё раз, потом положил в карман. Он стоял, глядя на красную кирпичную трубу, и его лицо не выражало ничего. Только в уголке рта билась тонкая жилка.

Алиса знала это название. «Гранит-Лэнд». Она видела его вчера в архиве, на конце цепочки платёжных поручений Воронова. И «Králík & Partners» она знала тоже. Он значился в списке лояльных адвокатов за рубежом, который Гордеев показывал ей в прошлом году, между Вильнюсом и Софией. Две строки в досье, на которые она тогда не обратила внимания.

Она ничего не сказала.

Она смотрела на человека, который стоял рядом, и понимала, что в этот момент у него рушится не версия, а мир. Что он три года готовился к этому, и ничто не помогло.

- Двадцать тысяч в месяц, - сказал он наконец тихо. - Это не подставное лицо, Алиса. Подставным платят один раз. Ему платят годами.

- Я знаю.

- Он брал эти деньги.

- Я знаю.

Алиса молчала. Она не знала, что сказать. Любое слово сейчас было бы неправильным.

Он медленно выдохнул, закрыл глаза и прижал ладонь ко лбу.

- Дай мне минуту.

- Сколько нужно.

Он ушёл в глубину двора и встал спиной к ней, лицом к трубе. Ветер трепал полы его пальто. Он стоял неподвижно, большой, сутулый, чужой, и она понимала, что сейчас нельзя подходить. Но и уйти тоже нельзя.

Она достала телефон и сфотографировала письма. Каждую страницу. Дважды.

Он вернулся через десять минут. Лицо было спокойным, почти пустым. Только глаза стали другими, не злыми и не мёртвыми, а вдруг очень взрослыми, как у человека, который за несколько минут прожил свою старость.

- Поехали обратно, - сказал он.

На Карловом мосту они оказались к вечеру. Зимнее солнце уже село, и небо над Старым Городом стало лиловым, с жёлтой полосой на горизонте. Фонари зажглись один за другим, и река внизу превратилась в чёрное зеркало с золотыми искрами. Туристов почти не было. Только уличный скрипач в углу играл что-то тихое, незнакомое, и звук тонул в тумане.

Максим остановился у перил, у одной из статуй, на которых лежал мокрый снег. Положил руки на камень, холодный, шершавый, и долго смотрел вниз.

- Я хотел, чтобы это оказалась подделка, - сказал он вдруг. - Бумаги. Конверт. Всё. Я всё это время хотел, чтобы кто-то сказал мне: это фальшивка, Максим, твой брат чист.

- Это она и есть, - тихо сказала Алиса.

Он медленно повернул голову.

- Что?

- Выписки в конверте, - сказала она. - Те, что ты мне дал на кладбище. Они подделка. Я проверила реестр. «Влтава» зарегистрирована в две тысячи одиннадцатом, а переводы датированы девятым и десятым. И скрепки. На них нет ржавчины. Их напечатали и подложили позже.

Максим молчал. Только ветер шевелил его волосы.

- Я хотела сказать раньше, - добавила она. - Но не знала, как, и не знала, кому.

- Значит, те три страницы не обвиняли его.

- Нет. Они были нужны, чтобы ты поверил, что он виноват. А настоящие письма в ящике говорят другое. Он действительно получает деньги. Но кто-то хотел, чтобы ты узнал об этом иначе, раньше и неправильно.

- Зачем?

- Чтобы ты не успел спросить, откуда деньги.

Он долго смотрел на реку. Потом вдруг рассмеялся, коротко, горько, и в этом смехе она услышала всё, что он не говорил.

- Три года, - сказал он. - Три года я носил это в кармане. И какой-то человек, которого я не знаю, не знал, что ржавчина важна.

Он повернулся к ней. Лицо в свете фонарей было странным: уставшим, разбитым и в то же время впервые за много дней свободным.

- Спасибо, что сказала. Теперь, по крайней мере, я знаю, чего не знал.

- Это уже много.

- Это всё. - Он взял её за руки. - Алиса. Мне сегодня нужно не думать. Хоть несколько часов. Можно?

- Можно.

- Сильно.

Она посмотрела ему в глаза.

- Слово.

- Волга.

- Кашемир, - сказала она. - Оба.

- Оба.

В номере было темно и холодно: отопление выключили, пока они гуляли. Он не включил свет. Он закрыл дверь, повернул её спиной к себе и прижал лицом к дубовой стене, держа за запястья над головой. Она почувствовала его дыхание на затылке и вздрогнула.

- Скажи, если слишком.

- Не скажу.

- Алиса.

- Скажу, - выдохнула она. - Обещаю.

Пальто упало на пол. За ним пиджак, блузка, молния юбки. Он не раздевал её, а срывал одежду, как срывают то, что мешает дышать. Ткань трещала. Она слышала его хриплое, сбивчивое дыхание и понимала: он не злится на неё. Он злится на мир, на отца, на брата, на три года вранья, и она оказалась единственным человеком, которому он мог показать это без страха.

Он развернул её, подхватил под бёдра и впечатал спиной в стену. Дерево было холодным, его тело горячим. Она вцепилась в его плечи, ногтями, до боли, и он зарычал ей в шею. Поцелуй был почти укусом. Руки сжимали, держали, оставляли следы, и она отвечала тем же, кусая его губы, царапая спину, захлёбываясь собственным стоном.

Он вошёл в неё резко, без подготовки, и она вскрикнула: от боли, от остроты, от того, что она хотела именно этого.

- Больно? - прохрипел он, остановившись.

- Нет. - Она вцепилась в его волосы. - Не останавливайся.

Он двигался глубоко, быстро, жёстко, прижимая её к стене всем весом, и каждое движение отзывалось тугим ударом в центре. Стена гудела, картина над кроватью дрожала на гвозде. Она запрокинула голову и поймала его взгляд, и в нём не было ни привычного холода, ни обычной насмешки. Только голод и страх, и что-то, чему не было названия.

- Не уходи, - прошептал он, и она не знала, говорит он про сегодня или про завтра. - Алиса, не уходи.

- Не уйду.

Она кончила с хриплым криком, выгнувшись в его руках, и он, услышав, потерял последнюю сдержанность, вжался в неё и застонал, глухо, надрывно. Они долго стояли так, не двигаясь, пока ноги не начали подкашиваться. Потом он опустился на пол вместе с ней, прямо у стены, обхватив её руками, и спрятал лицо у неё на шее.

Она чувствовала, как дрожит его спина. Не плакал. Он просто тихо, медленно оседал, как оседает здание после долгого напряжения. Она гладила его по волосам и ничего не говорила.

- Прости, - выдавил он наконец. - Я не хотел…

- Я сказала «не останавливайся». - Она улыбнулась в его волосы. - Всё было хорошо.

- Я оставил следы.

- Я тоже.

Он засмеялся: тихо, измученно, настоящим смехом.

Потом он набрал ей ванну. Горячую, с густой пеной, которой хватило бы на троих, и посадил в неё, как сажают ребёнка: аккуратно, придерживая за плечи. Сам сел на бортик в расстёгнутой рубашке и осторожно промывал ей волосы, зачерпывая воду ладонью. Свет от свечи на раковине дрожал на мокрой плитке. Пахло лавандой и воском.

- Расскажи мне что-нибудь правдивое, - попросила она.

- Я знал с первого дня, - сказал он, не поднимая глаз. - Что ты шпионка. Что тебя прислали. Я не стал тебя выгонять, потому что хотел увидеть, кто стоит за тобой. Но через три дня понял, что смотрю уже не на то.

- На что?

- На тебя.

Она повернула голову.

- Максим.

- Подожди. - Он смотрел на воду, на пену, на её плечи, но не на лицо. - Мне нужно сказать то, что я собирался сказать не в Праге. Не в ванной. Но если я не скажу сейчас, то не скажу никогда.

Сердце у неё сделало что-то странное, будто споткнулось на лестнице.

- Я читал твоё досье, - сказал он. - Тот, кто тебя ко мне отправил, думал, что я не умею искать. Я нашёл всё. Не только то, что должна знать компания, но и то, что должна знать только ты.

Она не двигалась. Вода остывала вокруг неё.

- Алиса, я знаю, что на самом деле случилось с Леонидом Рябовым.

Тишина в ванной стала плотной, как вода.

Она никогда не говорила ему это имя. Ни в кабинете, ни на кладбище, ни в постели, ни в одном из тех разговоров, где рассказывала про нож между солонкой и хлебницей. Она вообще не произносила его вслух девять лет.

Рука Максима легла ей на плечо, тёплая, мокрая, и она впервые в жизни не поняла, чьё прикосновение это: защитника или человека, который только что выбил у неё землю из-под ног.

Глава 12. Отчим

- Откуда ты знаешь это имя? Это мой отчим - спросила она. Голос вышел чужим, будто говорил кто-то из соседней комнаты.

- Из досье. Оно лежало вместе с остальным: Леонид Андреевич Рябов, умер в октябре две тысячи семнадцатого. Дело закрыли за сутки. - Максим наконец поднял на неё глаза. - Но я знаю его не из досье.

Алиса поднялась из воды. Пена стекала по плечам, по рёбрам, и она сняла с вешалки полотенце и обернулась им так, как оборачиваются бронёй.

- Говори.

Он говорил, не вставая с бортика ванны, не пытаясь её коснуться. Голос был ровным, тусклым, как у человека, читающего вслух приговор самому себе.

- В сентябре семнадцатого он пришёл ко мне. Ночью, в офис. Ждал в приёмной три часа, пока я закончу с бумагами, и всё это время сидел, не шевелясь, держа кепку на коленях. Я знал его с детства: он водил машину отца с девяносто пятого года. Тихий человек. Всегда смотрел в пол. Мне казалось, он просто стеснительный.

Алиса молчала. Она помнила эту кепку. Серую, вытертую на козырьке, пахнущую табаком и машинным маслом.

- Он сказал: «Максим Сергеевич, мне нужна помощь». Я думал, деньги. Он сказал, что пятнадцать лет передавал одному человеку всё, что слышал в машине. Разговоры отца, имена, адреса. Отец знал и кормил его пустышками. Но отец умер, и тот человек потребовал настоящего. - Максим помолчал. - Он хотел выйти. Он просил спрятать его где-нибудь, дать денег и новые документы. Говорил, что боится.

- Кого?

- Он назвал только имя и отчество. Игорь Павлович. Фамилии не знал. Сказал, что человек всегда приходит сам и всегда заказывает чай.

Алиса почувствовала, как пол под ногами плывёт, медленно, как плывёт палуба.

— Я отказал, — сказал Максим. — Я хоронил отца три года назад и всё ещё разбирался в его бумагах. Мне было не до чужих долгов. Я сказал ему: «Ты работал на другого, вот и иди к нему». Он кивнул и ушёл. Через три недели мне позвонили и сообщили, что его нашли в гараже, с заведённым мотором.

- Записки не было, - сказала Алиса.

- Не было.

- И следователь сказал, что всё ясно.

- Да.

Она смотрела на него. Не на лицо, на руки. Большие, сильные, привыкшие к власти, сейчас они лежали на коленях ладонями вверх, как у человека, который ничего не удерживает.

- Игорь Павлович, - повторила она медленно. - Чай.

- Ты его знаешь.

- Гордеев. - Слово вышло сухим, ломким. - Игорь Павлович Гордеев. Тот, кто присылает мне задания. Мой куратор.

Тишина упала в ванную как камень. Свеча на раковине дрогнула. Максим закрыл глаза и очень медленно выдохнул.

- Значит, это он, - сказал он тихо. - Значит, он был у твоего отчима. И у тебя.

- В две тысячи девятнадцатом. - Она сжала край полотенца. - Он пришёл ко мне в кафе на Чистых прудах. Сел напротив, заказал чай. Сказал: «Ваш отчим работал на меня. Он был хорошим человеком, и его убили. Леонтьевы вычислили его и убрали. Вы имеете право знать». Дал мне имена. Дал цель. Дал работу.

- Он убил его сам.

- Леонтьевы…

- Мой отец знал, что Рябов докладывал, и не трогал его: так проще было кормить чужой интерес. Мне он тоже был не нужен. - Максим поднял голову. - Рябов боялся не нас, Алиса. Он боялся Игоря Павловича. Я слышал это в его голосе, и мне было всё равно.

Она ударила его.

Не кулаком, а раскрытой ладонью, по плечу, потом ещё раз, потом ещё, не сильно, но с отчаянием, которое не могло найти другого выхода. Он не отклонился. Не поднял рук. Только сидел, принимая удары, как принимают дождь.

- Ты мог его спасти, - сказала она. Голос сорвался. - Ты мог. Одним словом.

- Да.

- Ты знал, что я ненавидела его? Ты читал это в досье?

- Читал. - Он не отвёл глаз. - Ты не плакала на похоронах. Ты стояла в последнем ряду, в чужом чёрном пальто, и ушла до того, как опустили гроб.

Она засмеялась. Громко, зло, почти истерично. Потом закашлялась, схватилась за край раковины.

- Девять лет, - выдохнула она. - Девять лет я думала, что это я. Что если бы я не желала ему смерти, он был бы жив. Что мои мысли убили его.

Максим сделал движение, чтобы встать, и она подняла руку.

- Не трогай меня.

Он замер.

- Мне нужно… - Она оглянулась, будто искала выход. - Мне нужно воздуха.

Она выбежала из ванной, сорвала с кресла одежду, оделась, не думая, не глядя, надела пальто прямо на мокрое тело, обулась на ходу. Он не пошёл за ней. Это было, пожалуй, самое важное решение за весь вечер. Он остался сидеть на бортике, в мокрой рубашке, и когда дверь за ней хлопнула, она услышала, как он тихо, почти беззвучно произнёс её имя.

Прага ночью была пустой и прозрачной, как стекло. Снег перестал, и мостовая лежала чистая, вылизанная ветром, блестящая под фонарями. Алиса шла, не выбирая улиц, и ноги сами вынесли её к набережной, к чёрной воде, где у каменных ступеней качались на привязи лодки.

Она села на нижнюю ступень, прямо на мокрый камень. Холод проходил сквозь пальто и не имел значения.

Леонид Рябов. Он вошёл в её жизнь, когда ей было восемь: тяжёлые шаги в прихожей, запах табака, неловкая улыбка и коробка конфет, которую он протянул, не глядя. Мама тогда впервые за долгое время смеялась. Алиса помнила этот смех. Он стоил многого.

Потом мама заболела, и дом стал другим. Нож на столе. Холодная печь, которую она учила топить в девять лет, потому что ему нельзя было жаловаться на холод. Голос, которым он говорил «молчи», ровный, негромкий, как приговор. Он никогда не бил её. Он делал другое: смотрел так, что она сама понимала, что ударить было бы проще.

Мама умерла, когда Алисе было семнадцать. Она прожила ещё год в этом доме, на птичьих правах, готовя ему ужин и мечтая о билете в любой город. Потом ушла. Не прощаясь. Три года не видела, не звонила, не пыталась. А потом ей позвонили и сказали, что его нашли в гараже.

Она не плакала. Она вышла на улицу, села на лавку возле метро и почувствовала то, что никому нельзя было говорить вслух. Огромное, мерзкое, сладкое облегчение. Словно с плеч сняли плиту, которую она тащила одиннадцать лет. И следом, как расплата, пришло второе чувство: стыд.

Она ненавидела себя за облегчение гораздо сильнее, чем когда-либо ненавидела его.

И именно за это стыдное, никому не показанное место зацепился Гордеев.

Она вспомнила его лицо в кафе на Чистых прудах, тихое, внимательное, как у школьного учителя, которому ученик наконец-то решился рассказать про беду. «Вы имеете право знать». Он не врал в главном: отчим работал на него, и отчима убили. Он только переставил слагаемые. Он не сказал «я». Он сказал «Леонтьевы». И дал ей то, чего у неё не было девять лет: объяснение, на которое можно было направить вину. Он превратил её стыд в миссию.

Она шесть лет была его руками. Воровала бумаги, ломала людей, лгала, подслушивала, соблазняла. Шесть лет мстила не тем, потому что одна ложь, поданная вовремя, перевернула её жизнь, как переворачивают песочные часы.

Она положила лицо в ладони и впервые за много лет заплакала по-настоящему: не по отчиму, не по матери, а по той девочке, которая села на лавку возле метро и решила, что это её вина.

Вода плескалась о камень. Где-то далеко, на мосту, пробили часы.

Потом она подняла голову, вытерла лицо рукавом и посмотрела на своё отражение в чёрной воде. Незнакомая женщина смотрела на неё, с красными глазами и тонкими, сжатыми губами. Женщина, которая только что поняла, что всё это время была чьей-то марионеткой. И которая очень хотела узнать, кто держит нити.

Она вернулась в третьем часу ночи, продрогшая насквозь, с онемевшими пальцами. Поднималась по узкой лестнице монастырского дома медленно, держась за перила, и всё думала, что откроет дверь и найдёт пустой номер. Вещи собраны, чемодан у порога, записка на подушке. Так бы поступил умный человек.

Максим сидел на полу у двери.

Босой, в мокрой рубашке, с прижатыми к груди коленями. Свет в номере не горел, и только за окном горели огни замка, вычерчивая на его лице неровные золотые пятна. Он поднял голову, когда она открыла дверь, и не встал.

- Не знал, вернёшься ли.

- Я тоже.

Она вошла и закрыла дверь. Постояла в темноте. На столике у окна не было ни чашки, ни чайника. Он не заказал чай, она заметила это сразу, и поняла по его взгляду, что он заметил то же самое.

- Я не буду просить прощения, - сказал он тихо. - Не за это. Это было бы дёшево.

- Тогда что?

- Хочу, чтобы ты знала одну вещь. - Он смотрел в пол. - Я нашёл его могилу. Хованское кладбище, участок сорок три. Простая плита, без фотографии. За ней никто не ухаживал, трава по пояс. Я поехал туда в первое воскресенье после того, как ты пришла к нам в офис. Прочитал твоё досье в понедельник, а в воскресенье был там. Убрал, поставил оградку. С тех пор плачу за уход.

Алиса стояла неподвижно.

- Двадцать третьего октября, - продолжал он, - я езжу туда. Как к Соколову. Я никому не рассказывал.

Она медленно села на пол напротив, на расстоянии вытянутой руки. Колени подтянула к груди, как он.

- Почему не сказал раньше? Про Рябова. Про досье.

- Потому что хотел, чтобы ты осталась. - Он усмехнулся уголком рта, горько. - Я эгоист. Всегда был. Мне нужно было, чтобы ты была рядом, и я не знал, как это объяснить честно. Каждый день откладывал: завтра, на следующей неделе, когда она будет мне доверять. Дотянул до Праги, до ванны, до вот этого.

- Я должна тебя ненавидеть.

- Ненавидь.

- Не получается. - Она вытерла лицо ладонью. - Пыталась, пока сидела на набережной. Пять минут честно пыталась. Потом поняла, что не могу, потому что с тобой в этом деле я вижу только одного настоящего злодея, и его нет в этой комнате.

Максим медленно закрыл глаза.

Она придвинулась ближе, села рядом, спиной к двери. Плечи соприкоснулись. Он был холодным и мокрым, и она впервые обратила внимание, что он дрожит.

- Когда мне сказали, что он умер, - тихо начала она, - я вышла на улицу и села на лавку у метро. И почувствовала облегчение. Огромное. Как будто с меня сняли плиту. А потом такой стыд, что хотелось исчезнуть. Девять лет я носила это в себе и никому не говорила, потому что нормальные люди так не чувствуют.

- Я стоял над гробом отца и чувствовал то же самое, - сказал Максим. - В двадцать четыре года. И три года ненавидел себя за это. Мы с тобой оба стояли у гроба тех, кто нас ломал, и не могли плакать. И думали, что мы чудовища.

Она посмотрела на него. В темноте глаза казались совсем чёрными.

- Мне нужно, чтобы ты просто был, - сказала она. - Сегодня. Без правил, без слов, без ничего. Чтобы был рядом.

- Я здесь.

Она встала, протянула ему руку, и он поднялся, как поднимается человек после долгой болезни: осторожно, со второй попытки. Она подвела его к кровати и начала расстёгивать на нём мокрую рубашку, пуговицу за пуговицей, и он стоял, не двигаясь, позволяя ей это делать. Ткань упала на пол. Она провела ладонью по его груди, по паутинной татуировке, и он вздрогнул.