Игра на выживание

Алиса стояла с фотографией в руке и чувствовала, как складываются кусочки. Не в картину, в две. Ржавчина, которой не было на скрепках, и дата на обороте «Полароида». Одна ложь Максима. Одна ложь Кирилла. Или две лжи Максима, и тогда Кирилл просто глупец, который приезжал мириться с человеком, у которого вскоре остановилось сердце.

Она сунула фотографию в карман рубашки. Решение пришло раньше мысли: она унесёт её с собой, а там разберётся.

- Нашла что-нибудь?

Алиса обернулась. Максим стоял в дверях спальни, закутанный в плед, босой, с растрёпанными волосами. Он не казался сонным. Он казался человеком, который стоит тут уже минуту и тщательно подбирает позу.

- Нет, -с сказала она. С- Только пыль.

Он посмотрел на книгу в её руках, на ряд на полке, на пустое место, откуда она её вынула. Потом на её лицо. Молчал почти полминуты, и за это время она успела сосчитать собственный пульс: сто четыре.

- Хорошо, -сказал он наконец.

Слишком быстро. Так отвечают люди, которые заранее знают, что услышат.

Он подошёл, поправил выбившуюся прядь у неё за ухом и поцеловал в лоб, коротко, почти бережно.

- Одевайся. Нам пора возвращаться. Нас ждут дела, а у тебя телефон разрывается. - Он кивнул вниз, на каминную комнату. - Он вибрирует уже минут десять.

Она спустилась. Телефон лежал на журнальном столике экраном вверх. Два пропущенных от «Кирилл». Одно сообщение с неизвестного номера, и по первым словам она узнала Гордеева, хотя номер был другим: «Через 48 часов. Выход. Ты едешь со мной».

Алиса стёрла сообщение раньше, чем Максим спустился.

Третья ложь за два дня и первая, за которую по-настоящему страшно. Две лжи куратору, одна ему, одна самой себе. Игра на выживание только что перестала быть игрой.

Глава 8. Скрепки

Утром Алиса пришла в офис на двадцать минут раньше обычного. Максим уехал в десять: Давыдов потребовал встречи на нейтральной территории, и Максим, надевая пальто, сказал только: «К шести вернусь. Кириллу не отвечай». Поцеловал её в висок, при Ангелине, при камерах, при всех, и вышел. Ангелина опустила глаза в монитор слишком быстро, чтобы это было случайностью.

В полдень Алиса сказала, что идёт за кофе, и вышла из здания. Через два квартала была кофейня с плохим вайфаем и хорошими розетками, где никто не смотрит, кто сидит в углу. Она заказала американо, достала телефон и подключила ту часть своей подготовки, которую в жизни называют «пользоваться головой».

Чешский торговый реестр лежал в открытом доступе, как лежат такие реестры во всех приличных странах. Вводишь название, получаешь выписку: дата регистрации, учредители, директора. Она набрала «Vltava Consult s.r.o.» и подождала, пока загрузится страница.

Компания нашлась сразу. Общество с ограниченной ответственностью, юридический адрес в Праге-7. Директор Кирилл Леонтьев. Всё как сказал Максим, слово в слово.

Алиса не стала радоваться совпадению. Она прокрутила страницу к строке «дата внесения в реестр» и прочитала её три раза.

3 марта 2011 года.

Она закрыла глаза и достала из памяти страницы из конверта, которые лежали у неё на коленях в машине. Выписки разложились в голове, как фотографии в альбоме. Первый перевод четырнадцатого октября две тысячи девятого. Второй весной две тысячи десятого. Третий осенью того же года. Сто, сто пятьдесят, двести тысяч евро на счёт «Влтавы», которой в тот момент ещё не существовало.

Компания не может получить деньги за полтора года до рождения. У неё могло быть прежнее название, но тогда в выписках стояло бы оно. Скрепки без ржавчины встали рядом с датой регистрации, как два свидетеля, которых никто не просил приходить.

Есть два способа обмануть человека: сказать ему неправду или дать ему правду, которую специально для него изготовили. Максим мог подделать бумаги сам. Мог получить их от кого-то, кому доверял. Мог получить от человека, которому нужно, чтобы он возненавидел брата. Все три объяснения были одинаково противны.

Она допила кофе, холодный и горький, и поняла, что до сих пор не знает самого главного: кто из двоих хочет, чтобы эти страницы нашла именно она.

В приёмной Ангелина красила губы, глядя в маленькое зеркальце, как будто ничего не случилось. Алиса остановилась у стойки.

- Мне нужна помощь, - сказала она. - Для отчёта по безопасности. Журнал проходов по пропускам за март две тысячи двадцать третьего. Только Кирилл Сергеевич, весь месяц.

Рука с помадой замерла. Ангелина подняла глаза, и Алиса увидела в них не страх, а усталое облегчение, как у человека, который долго ждал стука в дверь.

- Это не для отчёта, - сказала Ангелина тихо.

- Нет.

- Пойдёмте.

Она провела её в маленькую комнату за приёмной, где хранились канцтовары и стояла кофемашина на вечном ремонте. Закрыла дверь. Постояла, глядя на коробки с бумагой.

- Мой отец, Николай Воронов, вёл бухгалтерию «Северного пути», - сказала она. - Двадцать лет он считал чужие деньги и ни разу не ошибся. В ноябре две тысячи одиннадцатого он вышел из дома за хлебом и не вернулся. Мне было девятнадцать. Полиция сказала: ушёл сам. Он никогда никуда не уходил сам.

Алиса молчала. Это имя она видела: оно стояло на третьей странице папки «2008–2010», внизу, мелким шрифтом, в графе «составил».

- Четыре года назад я пришла сюда секретарём, - продолжала Ангелина. - Меня устроил Кирилл Сергеевич. Из жалости, наверное, или из вины, не знаю. Он добрый. Он всегда был добрым. - Она подняла глаза. - Но доброта и честность не одно и то же. Я поняла это не сразу.

- Почему вы говорите это мне?

- Потому что вы не помощница. Помощницы не читают отчёты так, как читаете вы. Помощницы не знают, где в архиве лежат папки две тысячи десятого. - Она слабо улыбнулась. - Я не спрошу, кто вы. Мне достаточно, что вы ищете то же, что и я.

- А что ищете вы?

- Правду о том, что стало с папой. Он говорил, что настоящие бумаги хранятся не в сейфе у Максима Сергеевича. Они лежат в архиве, в коробках с неправильными номерами. Три года я искала. Не нашла.

Алиса кивнула.

- Журнал проходов вы можете достать?

- Дайте мне час.

Она вышла из комнаты первой и только у своего стола заметила, что у неё дрожат пальцы.

Максим задержался. В семь Алиса вышла из здания одна, в начале восьмого дошла до своего дома, и под фонарём у подъезда её ждал Кирилл.

Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и выглядел человеком, который простоял здесь не один час. Снег лежал у него на плечах. Он шагнул ей навстречу.

- Ты не отвечала.

- Максим просил.

- Конечно. - Кирилл невесело усмехнулся. - Что он тебе показал? Выписки?

Алиса не пошевелилась. Только внутри что-то коротко щёлкнуло, как защёлка на папке.

- Какие выписки?

- Из Праги. - Он осёкся, поздно, и она увидела, как его лицо меняется: надежда на то, что она не заметит, сменилась знанием, что заметила. - Я просто… Алиса, послушай. Я не был в Праге. Я никогда не…

Свет фар прошёл по сугробам и остановился. Чёрная машина встала поперёк двора, дверца открылась ещё до того, как заглох мотор.

Кирилл успел взять её за запястье. Не сильно. Жестом человека, которому нужно договорить ещё одну фразу.

Максим вышел из машины. Не торопясь, поправил пальто, подошёл. Взгляд скользнул по руке брата на её запястье и застыл там на секунду, достаточную для всего.

- Кирилл.

- Я просто разговаривал.

- Иди домой.

Кирилл разжал пальцы. Постоял, глядя на брата снизу вверх. Что-то мелькнуло в его серых глазах: не вызов, а тоска, какая бывает у людей, прожившая с одним человеком всю жизнь и всё ещё не нашедшая слов. Он повернулся и пошёл прочь, ссутулившись, по скрипящему снегу.

Максим не смотрел ему вслед. Он смотрел на Алису.

- Поднимайся, - сказал он тихо.

Она поднялась.

В квартире он закрыл за ними дверь на оба замка и не включил свет. Из окна падало оранжевое городское свечение, достаточное, чтобы различать контуры мебели и лицо человека, стоящего в метре от неё.

- Он знал про выписки, - сказала Алиса. - Я ему не говорила. Ты не говорил. Никто не говорил.

Максим не двинулся. Только крыло носа дрогнуло.

- Я знаю, - сказал он. - Я это тоже услышал.

- Тогда почему ты…

- Потому что сейчас я не про это. - Голос был ровным, как лезвие, но под ним что-то ходило, тяжело и горячо. - Я стоял во дворе и смотрел, как его рука держит твоё запястье. Три секунды. Я успел посчитать. И понял, что мне хочется сломать ему эту руку, хотя он мой брат.

Алиса тихо выдохнула.

- Ты ревнуешь.

- Да.

Он сказал это так просто, что ей захотелось рассмеяться и заплакать одновременно. Человек, который диктовал, какое надевать бельё, признавался в слабости, как признаются в простуде.

- Я не умею, - добавил он. - Ревновать. Не знаю, что с этим делать.

- Учись, - сказала Алиса и подошла вплотную.

Она расстегнула верхнюю пуговицу его пальто и подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни покорности, только вызов, тот самый, который он любил и которого побаивался.

- Накажешь?

Его зрачки расширились. Она увидела это даже в полумраке.

- Не хочу тебя наказывать, - сказал он хрипло. - Хочу, чтобы ты запомнила, чья ты.

- Ничья.

- Алиса.

- Не по приказу. - Она скользнула ладонью по его груди под пальто, к ключицам. - По выбору. Это разные вещи.

Он смотрел на неё долго. Потом сказал:

- Слово.

- Кашемир.

- Принято.

Он развернул её лицом к окну и поставил ладонями на холодное стекло. Внизу горели фонари, и во дворе медленно оседал снег. Она чувствовала, как он стоит позади, не касаясь, и от этого воздух между ними трещал, как перед грозой. Пальцы нашли молнию её юбки и потянули вниз. Ткань упала к щиколоткам. Он остановился.

- Белые, - сказал он.

- Белые.

- Ты же отказалась.

- Я отказалась от приказа. - Она улыбнулась в стекло. - Не от них.

Он коротко рассмеялся, низко, почти беззвучно, и этот смех прошёл по её позвоночнику, как ток.

Потом была его ладонь. Резкий, звонкий шлепок по хлопку, и жар мгновенно расцвёл под кожей. Алиса ахнула, вжалась лбом в стекло. Второй. Третий. Он не торопился, давая каждому прожечь её до самого центра, и она слышала собственное дыхание, рваное, жадное, как у человека, который тонет и не хочет всплывать.

- Считай.

- Три, - выдохнула она. - Четыре.

На пяти он остановился. Его пальцы поддели резинку и стянули хлопок вниз, медленно, как разворачивают подарок, и она почувствовала на спине его дыхание. Горячее. Неровное.

- Руки на стекле. Не убирай.

- Не уберу.

Он вошёл в неё одним глубоким толчком, и она закричала, ударившись ладонями в холодное стекло. Рука легла ей на горло, не сжимая, только удерживая, и её голова откинулась назад на его плечо. Он двигался резко, с той яростью, которую не умел выразить словами, и каждый толчок говорил то, чего он сказать не мог: не отдам, не хочу, боюсь. Шея горела под его губами. Он укусил её за плечо, не до боли, до границы, и она вскрикнула, подаваясь навстречу.

- Чья ты?

- Твоя. - Голос сорвался. - Но… потому что я так хочу.

- Повтори.

- Потому что я так хочу, Максим.

Волна накрыла её раньше, чем она успела приготовиться. Она кончила стоя, лицом в стекло, дрожа всем телом, и услышала, как он сорвался следом, прижавшись лбом к её затылку и выдохнув её имя так, как выдыхают молитву.

Потом он развернул её, подхватил под бёдра, и она обвила его ногами. Они стояли в темноте, лоб ко лбу, пока дыхание не успокоилось. Он нёс её в спальню медленно, как несут что-то драгоценное, опустил на узкую кровать и лёг рядом, не отпуская.

Максим спал так, как спят люди, привыкшие к тревоге: рука на её талии, будто он боялся, что она исчезнет.

Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Выписки. Скрепки. Дата регистрации «Влтавы», которой она так и не поделилась с ним, потому что не знала, что окажется хуже: если он их подделал или если не он.

Телефон на тумбочке тихо завибрировал. Три часа семь минут. Сообщение от Ангелины:

«Кирилл Сергеевич в марте 2023 не покидал Москву. Пропуск каждое утро, 09:02, 09:15, 08:57. 14 марта пришёл в 08:57. В Праге его не было».

Алиса прочла сообщение дважды. Потом осторожно, чтобы не разбудить Максима, положила телефон экраном вниз.

Кирилл солгал Максиму. Или Максим солгал ей.

Глава 9. Сорок восемь часов

Алиса проснулась оттого, что на неё смотрели. Ощущение было знакомым по прежней жизни, но на этот раз источником оказался не прицел и не камера: Максим лежал на боку, подперев голову рукой, и разглядывал её так, будто хотел запомнить.

- Ты не спишь, - сказала она в подушку.

- Уже час.

- Наслаждался мной.

- Фотографировал тебя глазами. - Он провёл пальцем по её плечу, там, где вчера остался след от зубов. Бледный, почти исчезнувший. - Больно?

- Только если нажимать.

Он нажал. Она зашипела, и он тут же убрал руку, с таким неподдельным испугом на лице, что она рассмеялась.

- Я шучу.

- Я нет, - сказал он серьёзно. - Мне нужно знать, где у тебя границы. Я не всегда их вижу.

Это было одно из тех признаний, которые она научилась ценить выше любых нежностей. Она потянулась и поцеловала его в уголок рта.

- Я скажу. Позже.

На кухне он варил кофе в медной турке, босой, в расстёгнутой рубашке, и рассказывал, что Давыдов хочет «Северный проект» в обмен на мир. Алиса слушала вполуха, глядя, как мышцы перекатываются у него под кожей, когда он помешивает пену. В голове у неё лежало вчерашнее: дата в чешском реестре, сообщение Ангелины. Слова стояли у неё в горле, как косточка.

- Максим.

- Да?

- Ничего. - Она взяла чашку. - Потом.

Он посмотрел на неё секунду дольше, чем нужно. Потом кивнул.

- Потом так потом. - Он наклонился и коснулся губами её макушки. - В субботу бал. Ты идёшь со мной. Платье выберу я.

- Я не ношу платья, которые выбирают.

- Это не приказ.

- Тогда я подумаю.

Он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у неё до сих пор неловко подгибались колени, и взял со стула пальто. У двери остановился.

- Если Кирилл подойдёт к тебе, скажи мне. Не потому, что я требую. Потому что хочу знать.

- Скажу.

Дверь закрылась. Алиса села за стол и допила кофе, глядя в окно на серый двор. Она ещё помнила вкус его губ. Но уже слышала другой звук, тот, что просыпался в ней всегда, когда впереди был плохой разговор.

Сообщение пришло в десять сорок, с незнакомого номера, без подписи: «Таганская, дом 14, кв. 31. В три».

Алиса сделала то, что делала шесть лет: вышла за два часа, сменила три ветки метро, дважды вышла и тут же вернулась в вагон на закрывающихся дверях, на эскалаторе стояла, глядя на отражение в чёрном стекле соседней рекламы. Женщина с коляской осталась на «Курской». Парень в серой куртке вышел на «Китай-городе». Хвоста не было. Это ничего не значило: с Гордеевым никогда не было хвоста. Он не нуждался в нём. Он знал, куда ты идёшь.

Дом на Таганской был из тех, что строили в пятидесятых для начальников средней руки: толстые стены, высокие потолки, подъезд, пахнущий кошками и вареной капустой. Алиса поднялась пешком, прошла мимо квартиры тридцать один, поднялась на этаж выше, вернулась, постучала.

Гордеев открыл сам.

За шесть лет он не изменился. Лет шестьдесят, седые виски, вязаный серый кардиган, очки в тонкой оправе. Он походил на пенсионера-учителя, который всю жизнь преподавал литературу в школе, и именно поэтому ему всегда верили. В прихожей пахло чаем и старой мебелью.

- Ты похудела, - сказал он вместо приветствия.

- Я работаю.

- Вижу.

Кухня была голой: стол, два стула, плита, чайник. На столе стоял стакан в подстаканнике, рядом лежала тонкая папка. Он указал на стул. Алиса села спиной к стене, лицом к двери, он не удивился.

- Чаю?

- Нет.

- Как хочешь.

Он сел, размешал сахар в стакане и открыл папку. На стол одна за другой легли фотографии. Снято длинным объективом, зерно, снег. Двухэтажный бревенчатый дом у воды. Крыльцо. На крыльце двое: мужчина в тёмном пальто и женщина в его шарфе. Они входили в дом, не оглядываясь.

Следующий снимок: тот же дом, вечер, в окне оранжевый отсвет камина.

Ещё один: Троекуровское, свежий снег, женщина стоит рядом с мужчиной у чёрной плиты и держит его за руку.

Алиса смотрела на себя со стороны. Холодно, спокойно, как смотрят на чужую судьбу. Только пальцы под столом сцепились так, что побелели костяшки.

- Вы очень близки, - сказал Гордеев мягко.

- Это работа.

- Конечно. - Он отпил чай. - Ты отправила мне «код не подошёл». Позавчера, из аптеки на «Серпуховской». Я проверил. Код подошёл.

Внутри у неё что-то опустилось, медленно, как поршень. Профессиональная часть сознания тут же начала считать. Он знал про аптеку, значит, следил за ней. Он знал про сейф, значит, видел запись или слышал разговор. В кабинете были камеры. Камерами заведовал начальник службы безопасности.

- У тебя есть человек в доме, - сказала она ровно.

- У меня везде кто-то. - Он склонил голову. - Объясни мне, Алиса, зачем ты солгала куратору. Впервые за шесть лет.

Она не отвела глаз. Это было главное, чему её учили: не отводить глаз, когда лжёшь, и когда тебя ловят на лжи. Сделать лицо чистым, как лист.

- В сейфе лежала одна папка, - сказала она. - Картонная, тонкая. Ничего стоящего. Я знала, что ты ждёшь большего, и не хотела отдавать тебе пустышку. Настоящее лежит глубже. Мне нужно было время.

Гордеев смотрел на неё долго. Он умел молчать так, что молчание становилось тяжёлым, как мокрое пальто.

- Умная девочка, - сказал он наконец. - Я дам тебе это время. До воскресенья, до полуночи. Не фотографии бумаги. Всё, что он прячет.

- А если не успею?

- Тогда я заберу тебя сам. - Голос остался тихим. - А его вместе с делом.

Алиса кивнула. Она уже поднялась, когда он добавил:

- Что ты делала на даче Соколова четыре часа?

Она замерла на секунду. Одну. Но Гордеев умел считать секунды.

- Он рассказывал про Соколова. Про последнюю ночь.

- И?

- И плакал.

- Это неинтересно. - Он покачал головой. - Мне интересно, что ты оттуда вынесла.

- Ничего.

Пауза.

- Хорошо, - сказал Гордеев и снова размешал сахар в стакане. Ложечка ударила о стекло дважды. - Привязанность к объекту, Алиса, профессиональная болезнь. Лечится одним способом.

- Каким?

- Хирургическим.

Она вышла на лестничную площадку и заставила себя спуститься на четыре пролёта прежде, чем позволила себе вдохнуть полной грудью. Гордеев знал про аптеку. Знал про сейф. Знал, сколько она пробыла на даче, и не знал, что она нашла. Это значило, что человек, который передавал ему сведения, был на кладбище, но не в доме. Что он видел снаружи и не видел внутри.

Человек в службе безопасности. Тот, у кого доступ ко всем камерам. Тот, кто знал про «выписки из Праги».

В офис она вернулась к пяти. Максим всё ещё был у Давыдова. Ангелина, увидев её, вопросительно приподняла бровь, и Алиса едва заметно покачала головой: позже.

Архив в этот час был пуст. Лампы гудели под потолком, и сквозь мутные окна у самой крыши сочился последний серый свет. Алиса прошла вдоль стеллажей, сверяя таблички на торцах. «Коробки с неправильными номерами» - это не координаты, а подсказка. Человек, который хочет спрятать бумаги там, где их никто не станет искать, не пишет на коробке то, что внутри.

На третьем стеллаже слева она нашла то, что искала. Ряд, помеченный «2001–2003. Хозрасходы». Компания «Северный путь» появилась в две тысячи восьмом, а здесь стояло шесть коробок с датами, до которых её не существовало. Пыль на трёх лежала ровным слоем. На четвёртой не лежала.

Она сняла её со стеллажа. Тяжёлая. Внутри картонная папка с завязками, выцветшая, в пятнах, и под ней ещё одна, потоньше. Алиса положила их на ближайший стол и начала читать.

Договоры. Платёжные поручения. Акты выполненных работ за две тысячи десятый год, с синей печатью, которая уже расплылась по краям. И подписи. Почерк Соколова, широкий, размашистый. Рядом почерк мелкий, аккуратный, бухгалтерский: «Н. Воронов».

Алиса перебирала страницу за страницей и чувствовала, как внутри что-то становится на место. Платежи за десятый год уходили не в Прагу. Они уходили на счета российских фирм, одной, другой, третьей, и по цепочке сходились в одной точке: ООО «Гранит-Лэнд». Фамилия директора ей ничего не говорила. Она сфотографировала четыре страницы, каждую дважды, пока телефон не показал, что снимки читаются.

Настоящие бумаги не отправляли деньги в Прагу. Три листа в конверте Максима были чужой работой, аккуратной, дорогой, сделанной тем, кто знал, на что обращают внимание, и не знал, что обращают внимание на скрепки.

Она закрыла папку, завязала тесёмки, начала поднимать коробку, и в этот момент услышала шаги.

Не спеша. Знакомым, мягким шагом человека, который никогда не торопится, потому что всегда успевает.

Алиса поставила коробку на место и вернулась в проход. Когда Кирилл показался за углом стеллажа, она стояла там, где стояла бы любая сотрудница, ищущая нужную папку: боком, с блокнотом в руке.

- Ты не отвечала, - сказал он.

- Сегодня...- Я знаю. - Он остановился в трёх шагах. На нём была та же серая футболка, что и в первый день, и от этого его лицо казалось ещё моложе, ещё беззащитнее. - Я пришёл не оправдываться. Вчера во дворе я наговорил лишнего.

- Ты ничего не наговорил.

- Вот именно. - Он усмехнулся уголком рта. - В этом и беда. Я никогда не говорю то, что хочу. Всегда то, что можно.

Она ждала. Это тоже было частью ремесла: молчать, пока собеседник не заполнит паузу сам.

Кирилл шагнул ближе.

- Я прошу тебя уйти. Из компании. Из этого дела, что бы оно ни было. Пока ты ещё можешь.

- Куда?

- Куда угодно. У меня есть деньги. Я могу помочь тебе исчезнуть. Новый город, новое имя, я знаю людей. - Голос дрогнул. - Я знаю, как это звучит. Но ты мне… ты мне не безразлична, Алиса. Я не умею лгать тебе в лицо, хотя вру всем остальным.

Он сказал это тихо, глядя ей в глаза, и в этих серых, тёплых глазах не было ничего, кроме боли. Она увидела его таким, каким он хотел казаться: добрым человеком, загнанным в угол. И почти поверила. Это было самое опасное: почти.

Он поднял руку и коснулся её щеки. Потом наклонился, и она поняла, что будет дальше, на долю секунды раньше, чем это случилось. Его губы накрыли её рот. Тёплые, сухие, осторожные, как у человека, который боится, что его оттолкнут.

Она не ответила. Секунду, две, она стояла неподвижно, и профессиональная часть её сознания говорила: слушай, запоминай, запах, вкус, пульс. Он пах кофе и стиральным порошком. Пульс у него колотился на её щеке.

Потом она упёрлась ладонями ему в грудь и оттолкнула. Сильно. Он отступил на два шага и налетел спиной на стеллаж, и с верхней полки посыпалась пыль.

- Нет.

Она произнесла это ровно, как закрывают дверь. Рукой стёрла его поцелуй с губ.

- Алиса, я…

- Не смей. - Она не повысила голоса. - Не касайся меня.

Кирилл стоял, опустив руки, и его лицо менялось. Растерянность сменилась стыдом, потом чем-то глубже, жёстче.

- Я думал…

- Ты думал, что можно целовать женщину, которой лжёшь? — Алиса чувствовала, как внутри поднимается холод, чистый и ясный. - В марте две тысячи двадцать третьего ты не был в Праге. Ты был здесь. Каждое утро приходил в офис. Четырнадцатого в восемь пятьдесят семь. Максим думает, что ты был за границей. Значит, либо ты солгал ему, либо он мне. И мне почему-то кажется, что не он.