Полная версия:
Прииск на левом берегу Колымы
Уже с полчаса как должен был приехать обед, но автобус к нам на полигон так и не пришел. Горняк по рации вызвал контору прииска, там созвонились с ближайшей столовой, откуда ответили, что автобус с обедом и поварихой выехали в нашем направлении, обратно в столовую еще не вернулся. Сидим, ждем. Голодные и злые.
В ту пору, как в дневную, так и в ночную смену, всегда привозили обед в армейских квадратных, или даже кубических (так точнее) термосах, объемом по два ведра. Два вида первого, два вида гарнира, два вида мясного или рыбы, если это были вторник и четверг (рыбный день), хлеб и компот. Горчица бесплатно – от профкома. Поэтому «тормозки» с собой не брали. Если только заварку чая и сахар, несколько карамелей в карман.
Минут через пятнадцать по рации сообщили горняку, что через наледь Травянистого не смог проехать автобус с нашим горячим обедом и вернулся обратно в столовую маленького шахтерского поселочка Эльгенья, откуда на наш полигон и на дальние шахты развозили обеды. На ближние полигоны и шахты возили обеды из столовой Мой-Уруста – базы нашего прииска. Поэтому, как нам дали понять, в эту смену мы остаемся без обеда.
Негодованию голодных рабочих не было предела. Возник стихийный митинг. Во время которого горному мастеру, как единственному работнику ИТР на полигоне, пришлось заслушать петицию о том, что пока не привезут обед, никто на работу не вернется. При этом не сделали скидки на то, что горняк тоже не обедал вместе со всей сменой. В подтверждение своих слов все улеглись на
лавках в «тепляке», а кому не хватило места, разбрелись по кабинам своей техники, рычащей за стенами «тепляка». Но техника с места не сдвинулась. Белазисты только предупредили, что долго ждать не будут, им простой не нужен, а уедут в поселок, прихватив в свои тесные кабины и экскаваторщиков. Ведь те все равно не смогут без них работать. Некуда будет грузить вскрышу.
Горняк сообщил по рации в контору прииска о создавшейся обстановке. Через пятнадцать минут поступил ответ, что нам уже везут обед. Попросили направить бульдозер для встречи на ручье Травянистый.
Отправили Гену. Меня он решил оставить, чтобы в кабине вдвоем не толкаться. Тем более, он видел, как я страдаю от дыма его папирос, когда он дымит в кабине.
Через час прибыл обед сухим пайком. Это были банки тушенки и несколько булок хлеба. Их привез в большом желтом металлическом эмалированном тазу главный инженер прииска. Забавно было видеть, как к «тепляку» подрулила водовозка на базе «ЗИЛ-130». На пассажирском сидении гордо восседал сам главный инженер, держа в руках этот таз с нашим обедом.
– Надо Гене передать «тормозок» на Травянистый, – подошел я к нему.
– Мы ему сразу оставили, когда сюда ехали, он уже обедает – поступил ответ.
После этого он раздал нам по банке тушенки, мы нарезали хлеб, заварили чайку на всю смену. Пообедав, отправились по рабочим местам. Главный инженер проконтролировал наше убытие к месту работы, после чего с чистой совестью укатил обратно в контору прииска на этой же водовозке.
После этого случая один легкий бульдозер так и дежурил почти всю зиму на переправе у Травянистого. Там же его заправлял, проезжая мимо, наш приисковый наливник, раз в сутки заливавший солярку в емкость на заправке нашего дальнего полигона.
Когда сошел снег, дамбу через Травянистый разрыли и уложили под ней несколько труб большого диаметра, по которым вода ручья круглый год уходила из распадка и больше никогда не создавала нам проблем. После чего дорогу снова восстановили и еще долго ездили по ней, лишь изредка вспоминая, сколько бед нам доставил такой маленький, но такой коварный ручеек. Который, в летнюю пору, можно было легко перешагнуть. И в который никогда не заходила рыба, по причине его малой глубины и ширины.
А через несколько лет столовых в наших приисковых поселках уже не было. Обеды на полигоны и шахты перестали возить. О прежних временах оставалось только вздыхать и вспоминать. И никому уже не было интересно, что ели рабочие прииска и ели ли они вообще. Было ли что им взять перекусить на двенадцатичасовую смену и два часа дороги на работу и обратно. Это были годы, которые сейчас часто принято называть «проклятыми девяностыми», а тогда мы этого не знали. Мы просто в них жили, работали, строили планы на будущее, надеялись на лучшее.
10.04.2020 г.
И умирают они тоже стоя
* * *В декабре на Колыме день короткий, а ночь бесконечно длинная. И очень холодная. Вот и сегодня, приехав работать на дальний полигон, мы каждой клеткой своего организма ощущаем этот холод. Но работать надо, ведь у нас зима длинная, а лето мимолетное, хотя в центральных районах Магаданской области даже бывает жарким. Но только днем. А ночные заморозки могут быть и в июне, и в июле, и в августе. Как у нас говорят: «Июнь еще не лето, июль уже не лето».
Сейчас наша работа заключается в подготовке полигона к вскрыше. С перспективой на несколько лет его работы и надеждой добычи за этот период нескольких сотен, а если повезет, то и нескольких тысяч килограммов золота. Если данные геологоразведки окажутся точными.
В скором будущем это будет огромный и глубокий карьер, в котором будут работать: гусеничный экскаватор
«ЭКГ-5» с пятикубовым ковшом; несколько карьерных самосвалов «Белаз», грузоподъемностью двадцать пять и сорок тонн; огромный бурильный станок СБШ-250, массой около ста восьмидесяти тонн; несколько легких бульдозеров отечественного производства марки Т-130, Т-170, массой от тринадцати до девятнадцати тонн, в зависимости от модели, комплектации и года выпуска. Легкие они только по сравнению с тяжелыми импортными бульдозерами японского и американского производства «Карьера тяжелых машин», сокращенно «КТМ», ведь их масса доходит до пятидесяти-семидесяти тонн.
Но это все будет потом, уже совсем скоро. Сначала нужно «зарезать» полигон. Для чего маркшейдеры и геологи разметили по своим картам площадь будущего полигона. Расставили вешки с флажками красного цвета по его периметру. Тяжелые бульдозеры приступили к вскрыше основательно промерзших торфов, применяя для этого рыхление огромными клыкамирыхлителями, расположенными на кормовой части каждой машины. На самом деле это не только торф, в прямом смысле слова, но и все, что расположено под ним. Пока рыхлится сравнительно легко, торфа и лед замерзших болот рыхлят и убирают в отвал тяжелые бульдозеры. За это время бурильный станок по частям перевозят на полигон. К моменту, когда они «сядут» на более плотную вскрышу, станок будет собран. Он будет забуривать скважины, глубиной до восьми метров. Сетка таких скважин заряжается взрывчаткой, после чего мерзлоту рыхлят, уже методом взрыва, затем ее можно бульдозером окучить к экскаватору, который тоже собирают тут же, на полигоне. Экскаватор грузит этот грунт (вскрышу) в «Белазы», те вывозят его в отвал. Так до момента нашей встречи с россыпью золотосодержащих песков. Которые также добываются и вывозятся в другой отвал, который в короткое лето будет промыт через промывочный прибор, для извлечения золота – конечной цели всего этого производства. Так как этот полигон будет большой, то таких приборов на нем будет не менее трехчетырех.
Весь сложный, трудоемкий и затратный способ направлен на одно – за холодный период года вскрыть максимальную площадь полигонов, добыть и складировать максимальное количество кубометров золотосодержащих песков, а потом промыть их за лето – добыть из них золото. При этом остаться в плюсах. С прибылью. Обычно получается.
Если пески залегают на глубине около тридцати метров, то экономически выгодней не проводить вскрышу, а добывать их шахтным способом – сразу опускать ствол шахты к
«пескам» и выдавать их «на гора». После чего так же летом промыть. Добыча золота – главная, пожалуй, единственная цель работы нашего прииска. Все остальное крутится вокруг этого.
* * *Работа по вскрыше торфов шла полным ходом. Тяжелые бульдозеры, выстроившись в ряд, рыхлили своими гигантскими клыками мерзлоту, вгоняя их на два метра в грунт, и натужно двигались к крайней линии полигона, выгоняя копоть из своих гигантских выхлопных труб, похожих на пароходные трубы. Потом они выталкивали своими огромными отвалами этот рыхлый промороженный грунт торфов за пределы линии полигона. Я на легком бульдозере, под руководством горного мастера Андрея, был на подхвате. Мы осваивали полигон, обустраивали его. Таскали с базы и расставляли в линию, с промежутками метров по пятьдесят небольшие сани, с установленными на них деревянными опорами под линию электропередач. В опоры уже были вкручены изоляторы. Это значит, что на днях электрики натянут по ним линию ЛЭП и электричество придет на полигон. Ведь без него не будут работать экскаватор и бурильный станок. Попутно мы почистили дорогу на полигон, а возле «тепляка», на базе, расчистили площадку от снега, создавая удобный разворот автобусу, который привозит нас на смену.
– Давай рули к «тепляку». Еще подстанцию с базы перетащим на полигон – горный мастер, или попросту горняк, как мы называли горных мастеров, обеспокоенно посматривал через стекло кабины на густой туман, который нас окружал и, как казалось, становился все плотней. Что указывало на то, что мороз был за сорок и продолжал крепчать.
У «тепляка» он выскочил из кабины и первым делом посмотрел на термометр, висящий на углу постройки. Потом обернулся и помахал мне, выманивая из теплой уютной кабины в этот космический холод.
Я окинул взглядом панель приборов – все было в норме. Подтянул повыше шторку на радиаторе, не давая остывать воде на холостых оборотах двигателя, и обреченно шагнул на гусеницу. Как космонавт в открытый космос.
– Как думаешь, сколько градусов? – встретил меня уже на земле Андрей.
– Думаю, около сорока. Когда выезжали вечером на смену, у меня дома было минус тридцать восемь. А сейчас ночь, похолодало… Да и туман…
– А сорок шесть не хочешь?! – он кивнул на термометр.
– Надо «тяжелые» снимать с полигона, оставлять возле
«тепляка» на прогреве. Им запрещено работать при морозе свыше сорока четырех. Отстанем по вскрыше… Ладно, подстанцию не потащим сегодня. Пей чай пока, я с прииском свяжусь – горняк пошел настраивать рацию.
Я захватил на улице несколько поленьев и следом вошел в «тепляк». Дрова еще тлели в железной печи, сверху я закинул принесенные с улицы мерзлые дрова. «Тепляк» был огромным, шесть на шесть метров. И в высоту около трех. Это было стационарное строение, так называемая база. Так как до поселка было около сорока километров, по грунтовой дороге, с периодически натекающими зимой на нее предательскими наледями, то отправка в ремонт поломанной техники, как и мелкий ремонт под открытым небом, представляли определенные сложности.
Поэтому на базе на быструю руку был возведен бокс, способный вместить в себя тяжелый бульдозер, на случай срочного несложного ремонта. С обратной стороны был пристроен «тепляк», имеющий одну общую стену с боксом. Стены и потолок возвели из крупных пенопластовых плит, заключенных с обеих сторон в дюралевый корпус, как бутерброд. Размер плит – шесть на полтора метра. Отсюда и такие циклопические размеры «тепляка», хотя обычно под «тепляк» использовали обычный геологический вагончик на санях. В него устанавливали печку, электрокалорифер. К тому же такой «тепляк» можно было всегда быстро перетащить бульдозером на новое место, в отличие от нашего.
Наш «тепляк» был просторен, высок, светел за счет ряда окон в одной из плит и нескольких светильников с
длинными люминесцентными лампами, которые категорически отказывались гореть, когда в «тепляке» было холодно. Еще сказалась техническая ошибка при сборке – над печкой шов потолочных плит не сходился на несколько сантиметров. Благодаря чему мы, не покидая стен «тепляка», в ясную зимнюю ночь могли любоваться звездами и радоваться великолепной вентиляции, вспоминая наших монтажников-торопыг, искренне желая им встречать на своем жизненном пути таких же специалистов во всех сферах деятельности. Но зато с печкой, сваренной из толстого листового железа, они нам явно угодили. Печка была почти метр в высоту и столько же в ширину, в длину не меньше полутора метров – под стать самому «тепляку». В ней, при открытом поддувале, с гудением горело практически все, даже почти полутораметровые в длину бревна и толстая транспортерная резина, раскаляя стальные бока печи до малинового цвета.
* * *Пока горняк по рации говорил с конторой прииска, я закипятил чайник, поворошил дрова в гигантской печке. В
«тепляке» уже стало заметно теплее. Тем более, что мы уже решили проблему щели в потолке, законопатив ее тряпками и накрыв с улицы куском брезента. Сверху навалили снега, для утепления.
Я принес к столу чайник с кипятком. Показал горняку две пустые кружки. Он молча кивнул, чтобы наливал обе, сам в это время выяснял по рации метеопрогноз. Прогноз был неутешительным – ожидалось похолодание за минус пятьдесят. Причем на четыре дня, а там видно будет, более точно не смогли ничего сообщить. Наконец-то Андрей оторвался от рации, мы попили крепкого чайку из обжигающих металлических кружек.
– Сколько у нас дров? – задумался он.
– Я последние с улицы занес. Вон в печке полыхают.
– Поехали…
Мы вышли из «тепляка» в густой морозный туман. Накинули на металлические крючья, приваренные к бульдозерному отвалу, два троса и поехали за мост через Эльгенью.
Полигон был размечен на болотистом плато, в широкой долине Эльгеньи, куда еще впадало несколько ручьев и речушек. Из растительности были только мох и низкая хилая тундровая поросль кустов. Встречались единичные, обычно чахлые лиственницы. Кроме них только одна не очень высокая, но мощная старая лиственница стояла на сухом месте у края дороги, выходящей с полигона на базу. Но нас живые деревья не интересовали. Мы пересекли мост и через пару километров съехали влево, на невысокий уступ сопки, на место давнего таежного пожара. Тут, на низкой сухой террасе, повсюду встречались молодые пышные, от осевшего на них снега, трехметровые лиственнички. Отчего они очень походили на новогодние елки. Летом много было различных невысоких кустов, которые сейчас прятались под снегом. Никогда бы не догадался, что дватри десятка лет назад тут бушевал страшный лесной пожар, если бы не стоящие то тут, то там сухие стволы уже мертвых лиственниц без коры и почти без веток, местами помеченные черной гарью. Это были взрослые деревья. Как приятно было, что на месте погибших великанов сейчас радуется жизни молодая поросль. Воистину – природа не терпит пустоты.
Аккуратно маневрируя между живыми лиственницами, мы пробирались к стоящим погибшим деревьям, издалека угадывая их в морозном тумане в свете фар. После чего, подъехав вплотную к такому дереву, я упирался в их ствол отвалом бульдозера, поближе к земле, и потихоньку валил на землю, стараясь не валить их на живые растения и не делая резких ударов по стволу, так как это угрожало преломлением сухого ствола в середине, в районе сучьев, и обрушением этой массы на бульдозер, в том числе на кабину.
Свалив с десяток сухих великанов, я развернул бульдозер фаркопом к ним, горняк в это время длинным тонким тросом, распущенным на много хвостовстроп на другом конце, зацепил каждое дерево отдельным стропом. Получился веер из строп троса, который был прицеплен к фаркопу. После чего я вытащил деревья на дорогу. В два захода вытащили все деревья. По пути они все собрались в один штабель бревен, который мы и перехватили толстым коротким тросом и потащили на базу.
В дороге я постоянно оглядывался, опасаясь потерять свой воз.
– Ты на дорогу смотри. Я за дровами присмотрю, – успокоил меня Андрей.
Немного не доезжая до моста, он меня остановил и выскочил из кабины. Один ствол переломился посередине, и оставшаяся часть перекрыла дорогу. Горняк столкнул ее на обочину и заскочил обратно.
– В следующий раз заберем, а сейчас дерево не мешает проезду – пояснил он.
* * *– Ты посмотри, что они делают!!! – вознегодовал Андрей, когда мы поравнялись с одиноко растущей у обочины дороги мощной лиственницей, уже почти подъехав к
«тепляку». Я смотрел вперед, на дорогу и определенно ничего не видел. Тогда он кивнул мне на эту лиственницу.
Зрелище было не из приятных – ствол дерева был расщеплен по всей длине, от комля и до верхних веток, что могла сделать только неистовая сила, учитывая прочность живой старой лиственницы. Обломок ствола валялся тут же, возле дерева. Рядом проходил след широких башмаков гусеницы тяжелого бульдозера. По следу было видно, что машина съехала с дороги, ковырнула дерево и обратно повернула на дорогу, выезжая к «тепляку». У «тепляка», ожидая пересменки, уже стояли в линию все четыре тяжелых бульдозера.
Когда мы подтащили вязанку дров к «тепляку», горняк выскочил из кабины, махнул мне рукой сдать назад, что я и сделал, ослабив трос, стягивающий стволы сухостоя. Андрей лихо сдернул трос и быстро намотал его на рога отвала моего бульдозера. После чего помахал мне в обе стороны рукой, и мы сразу заготовили дров на пару дней – я направлял бульдозер вперед, горняк укладывал ствол дерева на бульдозерный каток, валяющийся рядом. Я сдавал задним ходом, наезжая на бревно и оно с треском ломалось. Я снова откатывался вперед, горняк отшвыривал в сторону метровый обломок и снова укладывал ствол на каток. Я снова сдавал задним ходом, ломая сухое дерево. Таким образом, мы поломали пару бревен и посчитали миссию по заготовке дров исполненной. С живой лиственницей этот номер не прошел бы, а тут легко ломались сухие бревна даже в двадцать и более сантиметров в диаметре.
Горняк подхватил несколько заготовленных нами метровых бревнышек и потащил их в «тепляк». Я поставил бульдозер в десятке метров от «тепляка», чтобы он не мешал развороту автобуса, который привезет нам смену и увезет нас домой, в поселок. А также чтобы он не грохотал своим дизелем у самой двери «тепляка». Взял тоже запас дров и затащил их следом в помещение.
Там уже полным ходом шла воспитательная беседа. В полной тишине он отчитывал всех четырех взрослых мужиков, играющих в домино.
– Оно что, вам мешало?! Это дерево! – продолжал горняк поучать бульдозеристов тяжелых машин. Забавно было видеть, как горняк, которому недавно исполнилось тридцать лет, отчитывает взрослых мужиков, которые ему в отцы годились.
– Одно единственное дерево, на всю округу! Нет же! Надо подъехать и половину его свалить, причем вдоль ствола расщепить. Вот какие мастера, полюбуйтесь на наше мастерство! – продолжал он свой монолог.
– Нет бы, что полезное сделать! Вон за сухостоем смотались бы, если делать нечего. Там бы и удаль свою
показали и дело полезное сделали. Для всех! Людям за пятьдесят лет, а я за ними как в детском саду должен следить и на веревочке выгуливать! – последние слова уже были в пустоту, так как все молча уже удалились из «тепляка» обслуживать свои машины перед передачей их напарникам, которых через десять – пятнадцать минут привезет автобус. Остались только мы с горняком.
– Видал?! Напакостили и разбежались. А ведь так и не признались, кто к дереву насилие применил… – это он уже ко мне обратился.
– Может случайно в тумане с дороги съехал? Морозто какой!
– Да какой случайно! Это они друг перед другом удалью и мастерством своим вечно меряются. Каждый старается показать, что умеет такое сотворить, чего другой не повторит. Ладно, ну коробок спичечный на спор они отвалом бульдозера закрывали. При этом не сломав коробка и спичек в нем. Летом лом в землю отвалом вгоняли, не согнув его. То они начинают друг друга на тросе таскать – кто кого осилит. Все троса порвали, так новое развлечение нашли – упрутся два бульдозера отвал в отвал – кто кого столкнет с места и дальше всех оттолкнет от места спора. Все вокруг «перекопытили» гусеницами. Две смены назад Николай с обеда первым вышел из «тепляка», ну и заваловал снегом бульдозер Бориса. По самые окна. И уехал довольный на полигон работать, пока Боря чай пил, да в домино партию костяшками стучал. Того и гляди – чего-нибудь снова отмочат или покалечатся. Детский сад «Ромашка», старшая группа!
– Так ты за технику безопасности переживаешь, или за дерево завелся? – присаживаюсь рядом с ним на лавочку с кружкой свежего горячего чая, вторую кружку молча ставлю перед ним на стол.
– Одно другому не мешает. Тебе пятьдесят лет – сиди в
«тепляке», в домино играй на перекуре или на обеде! Так нет же – надо учудить! Что с пацанами молодыми боюсь работать, чтобы куда-нибудь не влезли по неопытности и глупости, что с пенсионерами. У них вообще детство в одном месте просыпается не ко времени. Не знаешь, чего ожидать от них в следующий раз.
* * *Через полчаса мы уже передали свою технику дневной смене и устало дремали в теплом автобусе, направляясь домой. На востоке тонкой полоской алел робкий рассвет.
Я процарапал ногтем небольшую щель в инее замерзшего окна автобуса и выглядывал в нее, пытаясь еще раз рассмотреть в утренних сумерках покалеченную кряжистую лиственницу. Но мы уже проехали мимо нее. В окошко были видны мертвые после пожарища стволы деревьев, строго вертикально смотрящие в небо. Часть из них мы этой ночью заготовили на дрова. Даже утратив жизнь, они много лет продолжали стоять. Не падали.
Забегая вперед скажу, что впоследствии, каждый раз проезжая мимо нее, я находил взглядом эту одинокую лиственницу. Она была жива и, как казалось, нормально себя чувствовала, обильно залив светлой прозрачной смолой, словно кровью, свою обширную рану. Мы работали в этих местах еще около пяти лет. Надеюсь, что она и сейчас там стоит. И не хранит зла на глупых людей. Ведь не все мы такие.
А сейчас я как-то по-новому смотрел на проплывающие в утренних сумерках мимо окна автобуса деревья, уныло стоящие вдоль дороги, согнувшись под тяжестью своих снеговых шапок. И понимал, как же им нелегко живется в этом суровом диком краю, нашим обычным северным деревьям. Таким привычным, ничем не примечательным лиственницам. Человек может погреться зимой в теплом помещении, одеться потеплее. Зверь тоже шкуру теплую имеет, может побегать для разогрева организма, под снег спрятаться на ночевку. А деревья всегда стоят на одном месте. Как на посту. И в снег, и в дождь, и в лютую стужу. Вся жизнь проходит стоя. И умирают они тоже стоя.
16.03.2019 г.
Обычный мамонт
* * *Сегодня мне повезло – не пришлось простаивать длинную очередь на заправке, теряя такое драгоценное в конце смены время. Я успел заправиться первым. Залив под горловину соляркой свой трехсотлитровый бак, я уже отъезжал от цистерны, оборудованной длинным гибким шлангом с краном на конце, когда навстречу мне, из-за отвала грунта, выехали сразу три огромных тяжелых импортных бульдозера. Они направлялись к цистерне. Четвертого монстра пока не было видно. Если бы я приехал на заправку после них, то пришлось бы ждать, пока каждый из них наполнит свой бездонный топливный бак. А это по тонне дизельного топлива на брата.
А так мой бульдозер, весело звеня башмаками гусеничной цепи, уже торопливо бежал к «тепляку», куда через полчаса должен подъехать автобус с нашей сменой. Этого времени мне как раз хватит, чтобы не спеша подготовить машину к пересменке – проверить уровень масла в дизеле, гидробаках, коробке передач и заднем мосту, заглянуть в радиатор, протереть пыль с обеих сторон стекол кабин и на стеклах фар, смахнуть пыль с «торпедки», в которой размещены приборы контроля за системами бульдозера, вытряхнуть коврики с полов, почистить от грунта ходовую часть. Это стандартная процедура при сдаче смены. Не сделать этого, значит показать свое неуважение к напарнику, который уже подъезжает, чтобы меня сменить. Это не принято в нашей среде. Ведь мы называемся экипажем бульдозера, а значит мы – одна команда.
Но в «тепляк» я попал позже троицы бульдозеристов с тяжелой техники. Пришлось добавить воды в радиатор и масла в коробку передач. Много времени потратил на очистку ходовой части от намерзшего грунта, который на морозе превратился в монолит и долго не хотел поддаваться ударам лома.
В «тепляке» уже вовсю шло сражение в домино. Бульдозеристы с тяжелой техники и дежурный электрик, разбившись на команды (двое надвое), громко стучали по столу костяшками домино и шумно обсуждали ход игры. Кто бы мог подумать, что игра в домино может вызывать такой азарт, причем как у игроков, так и у зрителей. Горный мастер что-то дописал за другим столом в своем журнале, потом отложил его в сторону и стал болеть за пару бульдозеристов, игравших против своего коллеги и электрика. Налив кружку чая сажусь рядом передохнуть, наблюдаю игру. Теперь можно и расслабиться, в ожидании пересменки.
Гул за стеной «тепляка» и хорошо ощутимая вибрация всего помещения подсказали, что с полигона вернулся последний тяжелый бульдозер.
Через несколько минут в дверях показался Яков, машинист этого монстра. Под мышкой он держал цилиндрической формы предмет с обломанными концами, меньше метра в длину и около двадцати сантиметров в диаметре.
