Читать книгу Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9 (Валерий Антонов) онлайн бесплатно на Bookz (9-ая страница книги)
Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9
Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9
Оценить:

3

Полная версия:

Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9

Отсюда задача позитивного анализа: понять «конец» и «целость» не как онтологические определения наличного, а как экзистенциалы. Смерть должна быть понята не как событие в конце временной последовательности (как «последнее теперь»), а как способ быть, который присутствие несёт с самого начала. У Гуссерля конец потока сознания — эмпирический факт (сознание прекращается), но феноменологически поток бесконечен, поскольку каждое «теперь» имеет горизонт «ещё-не»; Хайдеггер настаивает: конечность присутствия — не эмпирическое прекращение, а структурный момент его бытия; смерть не «наступает» в конце — она «есть» с самого начала как возможность, которую присутствие несёт. Это не «отрицание» Гуссерля, а смена региона: то, что у Гуссерля было структурой сознания (бесконечный поток с горизонтом «ещё-не»), у Хайдеггера становится структурой бытия (конечное бытие-к-концу, определяющее всё течение экзистенции).

§ 47. Почему смерть других не решает проблему. § 46 показал, что целостность Dasein не может быть схвачена через «ещё-не»; § 47 разбирает «ближайший» выход: если моя собственная смерть недоступна опыту (в момент смерти меня уже нет), может быть, смерть других даёт «объективный» доступ к целости? Ответ разворачивается в двух аргументах, направленных против одного и того же — против попытки понять смерть по аналогии с чем-то, что можно «наблюдать» или «заместить».

Феноменологический аргумент: умирание другого мы никогда не испытываем «в подлинном смысле»; мы лишь «присутствуем при» нём. Даже труп — не просто наличная вещь: с ним встречаются в модусе почтительной заботливости, погребения, культа; но всё это — модусы нашего бытия при умершем, а не опыт его умирания. Смерть ускользает от опыта — и своего, и чужого. Это прямой ответ на возможное возражение из гуссерлевской традиции: если время конституируется в сознании, а сознание другого доступно через эмпатию, то не можем ли мы «понять» смерть другого через эмпатическое вчувствование? Хайдеггер отвечает: эмпатия даёт доступ к переживаниям другого, но смерть — не переживание; это не содержание сознания, а граница всякого сознания. Умирание не «переживается» — оно «есть» как способ быть, который каждый должен взять на себя сам. Эмпатия работает с данностями (переживаниями), но не видит функции (смерти); это не «недостаток» эмпатии, а её граница: эмпатия конституирует доступ к другому как к другому сознанию, но смерть — не «содержание» другого сознания, а его граница.

Онтологический аргумент: заместимость, которая работает в повседневном озабочении (я могу сделать за другого его работу, пойти вместо него на собрание), терпит крах перед смертью. «Никто не может снять с другого его умирание»; смерть конституируется «каждый-раз-мостью» — она всегда моя. Здесь Хайдеггер полемизирует с самой идеей замещающей темы — методологического приёма, который в феноменологии вполне законен: если прямое усмотрение недоступно, можно анализировать аналогичный случай (Гуссерль постоянно использует этот приём — анализ восприятия через анализ фантазии, анализ времени через анализ мелодии). Хайдеггер говорит: в случае смерти этот приём не работает, потому что смерть — не «случай» среди других, а предельная возможность, не имеющая аналога. «Заместимость» — функция (способ, каким Dasein функционирует в повседневном озабочении), а не данность (отношение между субъектами); крах заместимости означает, что функция (смерть) не может быть схвачена как данность (замещаемый случай). Смерть «моя» не потому, что она «принадлежит индивиду», а потому, что функция (смерть) не может быть схвачена как данность (замещаемый случай).

Итог: попытка схватить целость присутствия через смерть других терпит крах, но результат не чисто негативный — смерть заявлена как экзистенциальный феномен, и это «гонит исследование к чисто экзистенциальной ориентировке на каждый раз собственное присутствие», то есть от анализа сознания (в том числе чужого) — к анализу бытия самого присутствия. Анализ сознания работает с данностями (переживаниями); анализ бытия — с функцией (смертью). Это не «решение» проблемы, а её переформулировка: смерть не может быть понята ни через своё переживание, ни через переживание другого — она может быть понята только из бытия самого присутствия.

§ 48. Недостаток, конец, целость: почему категории наличного не работают. § 47 показал, что смерть другого не даёт доступа к целости; § 48 разбирает три понятия — недостаток, конец, целость — и показывает, что все они в обычном употреблении онтологически неадекватны присутствию, потому что происходят из бытия наличного или подручного. Это онтологическая диагностика: «недостаток», «конец», «целость» — функции (способы, каким Dasein функционирует), а не данности (категории наличного); смешение этих аспектов порождает видимость того, что Dasein — «незавершённая вещь».

Недостаток: недостаёт, например, остатка долга — он ещё не «собран», но он того же способа бытия, что уже собранное; недостаток — «ещё-не-собранность совместно принадлежащего», и он онтологически предполагает, что недостающее и наличное — одного рода. Но «ещё-не» присутствия не таково: оно не «приставляется» к присутствию извне, как кусок долга, а принадлежит его бытию; присутствие, пока оно есть, уже есть своё ещё-не. Сравнение с незрелым плодом: плод «идёт навстречу» зрелости, и незрелость — не внешний недостаток, а способ его бытия; но и это сравнение не полно: зрелость плода — завершение, а смерть присутствия — не завершение в том же смысле; присутствие может кончиться «незавершённым», «распавшимся и истраченным». «Недостаток» — функция, а не данность («нехватка»); «ещё-не» — функция, а не данность («недостаток»); «принадлежит его бытию» значит: функция функционирует в каждом модусе, но не дана как «нехватка». «Ещё-не» присутствия не может быть понято по аналогии с «недостатком» наличного, потому что оно принадлежит бытию, а не «дополняет» его.

Конец: Хайдеггер разбирает модусы кончания — прекращение (дождь кончился), исчезновение (хлеб кончился), становление-готовым (картина готова), обрыв (дорога обрывается). Ни один из них не подходит к смерти; смерть — не «прекращение» наличного и не «готовность» подручного, она — бытие-к-концу, способ быть, который присутствие принимает, «как только оно есть». Здесь важно, что Хайдеггер отвергает аристотелевско-гуссерлевскую модель времени как последовательности «теперь», в которой конец — просто последнее «теперь». У Гуссерля поток сознания имеет «конец» только эмпирически (сознание прекращается); феноменологически же каждое «теперь» имеет горизонт, и поток не «завершается» в смысле достижения целости. Хайдеггер говорит: смерть — не последнее «теперь» потока, а структура, определяющая всё течение с самого начала. «Конец» — функция, а не данность («последнее теперь»); «прекращение», «исчезновение», «готовность», «обрыв» — данности (модусы наличного), скрывающие функцию (бытие-к-концу).

Целость: целость присутствия не может быть «суммой» частей или «завершённостью» процесса; она должна быть понята из бытия-к-концу как экзистенциала — присутствие цело не тогда, когда оно «закончилось», а тогда, когда оно экзистирует как целое, в заступании в смерть. У Гуссерля целость временного объекта (мелодии) конституируется через ретенцию и протенцию — объект «дан» как целое в потоке, хотя ни один момент не содержит всех частей; Хайдеггер переносит эту структуру на присутствие: присутствие «цело» не как сумма моментов, а как временность, которая «временит» целое. Но если у Гуссерля это структура сознания (объект дан как целое сознанию), то у Хайдеггера это структура бытия (присутствие есть целое в своём бытии-к-концу). «Целость» — функция, а не данность («сумма частей»); «завершённость» — данность («конец процесса»), а «целость» — функция; «временит целое» значит: функция функционирует в каждом модусе, но не дана как «сумма».

§ 48 не решает вопрос о смерти; он только очерчивает неадекватность категорий наличного. Различение функция/данность проясняет, почему «недостаток», «конец» и «целость» не работают для Dasein, но не объясняет, почему смерть вообще становится «экзистенциалом»; это — задача § 49 и §§ 50–53. Оно не отменяет тезиса о «неадекватности»: категории «неадекватны» не потому, что «неправильны», а потому, что они — данности, скрывающие функцию (бытие Dasein).

§ 49. Отграничение: почему экзистенциальный анализ смерти — не биология, не психология, не теология. § 48 показал, что категории наличного не работают для Dasein; § 49 методически «отмежёвывается» от биологии, психологии и теологии, чтобы показать, что экзистенциальный анализ смерти не предвосхищает никакой экзистенциальной позиции. Это не «методическое отступление», а определение границ анализа: смерть не может быть понята ни как биологический конец, ни как переживание, ни как теологическая проблема.

Биология и медицина: смерть как биологический феномен — околевание (Verenden), кончание живого. Присутствие тоже «имеет» свою физиологическую смерть, но она не изолирована: она соопределена через изначальный способ бытия; поэтому присутствие «может кончаться, не умирая собственно», а с другой стороны, «не просто околевает» — это промежуточное явление Хайдеггер называет отбытием (Ableben). Умирание же — способ быть, в котором присутствие есть к своей смерти. «Околевание» — данность («биологический конец»), а «умирание» — функция; «отбытие» — граница между функцией и данностью. Биология работает с данностями (околеванием), но не видит функции (умирания); «соопределена» значит: функция функционирует в каждом модусе, но не дана как «биологический факт».

Психология «умирания»: она описывает состояния и способы, в которых «переживается» отбытие, но уже предполагает понятие смерти; более того, она скорее даёт разъяснение о «жизни» умирающего, чем о самом умирании. Это прямое возражение против попытки понять смерть через переживание — а значит, и против феноменологического подхода, который анализирует смерть как содержание сознания (страх смерти, предчувствие и т. п.). «Переживание» — данность («психологическое состояние»), а «умирание» — функция; психология работает с данностями, но не видит функции; «предполагает понятие смерти» значит: данность (переживание) уже предполагает функцию (смерть), но не тематизирует её.

Теология и «метафизика смерти»: вопросы о «потустороннем», о смысле смерти как зла и страдания предполагают онтологию целого сущего и прояснение негативности вообще; экзистенциальный анализ методически предшествует им, но не решает их. «Потустороннее» — данность («теологическая проблема»), а «смерть» — функция; теология работает с данностями, но не видит функции; «предшествует» значит: функция функционирует до всякой теологии, но не дана как «метафизика».

Главный методический тезис: экзистенциальный анализ смерти не предвосхищает никакой экзистенциальной позиции. Он не говорит, есть ли жизнь после смерти, не даёт норм поведения, не строит «метафизику смерти»; он интерпретирует феномен лишь в отношении того, как он как возможность бытия каждого присутствия вступает в него. Это важно для связи с Гуссерлем: Гуссерль в «Лекциях о времени» тоже требует эпохэ — воздержания от суждений об объективном времени. Хайдеггер делает аналогичный методический жест: он «заключает в скобки» биологические, психологические, теологические предпосылки, чтобы выявить онтологическую структуру бытия-к-концу; но если у Гуссерля эпохэ открывает имманентное сознание, то у Хайдеггера оно открывает экзистенциальную структуру присутствия. «Эпохэ» — функция (способ, каким Dasein функционирует в анализе), а не данность («метод»); «заключает в скобки» значит: функция функционирует в каждом модусе, но не дана как «предпосылка».

При этом Хайдеггер оговаривает: результаты анализа «оптически взятые» обнаруживают «своеобразную формальность и пустоту всякой онтологической характеристики». Онтологическая структура смерти не даёт «содержательного» знания о том, как умирают люди, — она даёт лишь формальное определение того, что значит быть к концу. Здесь параллель с гуссерлевским различением формы и содержания: феноменология тоже описывает формальные структуры (интенциональность, временность), которые не заменяют эмпирического знания, а обосновывают его возможность. «Формальность» — функция, а не данность («пустота»); «содержание» — данность («эмпирическое знание»), а «структура» — функция; «обосновывает возможность» значит: функция функционирует до всякого содержания, но не дана как «знание».

§ 49 не решает вопрос о смерти; он только очерчивает границы анализа. Различение функция/данность проясняет, почему смерть не является «биологическим концом», «переживанием» или «теологической проблемой», но не объясняет, почему смерть вообще становится «экзистенциалом»; это — задача §§ 50–53. Оно не отменяет тезиса о «формальности»: структура «формальна» не потому, что «пуста», а потому, что она — функция, функционирующая в каждом модусе, но не данная как «содержание».

Итог главы 1. §§ 46–49 выполняют негативную подготовку позитивного анализа смерти. § 46 показывает, что целость присутствия не может быть схвачена через «ещё-не», понятое как «недостаток»; подозрение в подмене (наличное вместо экзистенции) — первый шаг к позитивному анализу. § 47 показывает, что смерть другого не даёт доступа к целости: ни через опыт (феноменологический аргумент), ни через заместимость (онтологический аргумент); смерть — не «случай» среди других, а предельная возможность, не имеющая аналога. § 48 показывает, что категории наличного (недостаток, конец, целость) онтологически неадекватны присутствию; смерть — не «прекращение» наличного, а бытие-к-концу. § 49 показывает, что экзистенциальный анализ смерти не предвосхищает никакой экзистенциальной позиции: он «заключает в скобки» биологию, психологию и теологию, чтобы выявить онтологическую структуру бытия-к-концу. Что остаётся: почему смерть вообще становится «экзистенциалом»? Как возможен позитивный анализ бытия-к-смерти? Это задача §§ 50–53.

Связь с Гуссерлем: итог первой главы второго раздела. (1) От «ещё-не» к бытию-к-концу: у Гуссерля «ещё-не» — структура сознания (протенция); у Хайдеггера «ещё-не» становится онтологической структурой присутствия; это не «отрицание» Гуссерля, а смена региона — то, что у Гуссерля было структурой сознания, у Хайдеггера становится структурой бытия. (2) От эмпатии к «каждый-раз-мости»: у Гуссерля доступ к другому — через эмпатию; у Хайдеггера смерть другого не доступна через эмпатию, потому что смерть — не переживание; это прямой вызов гуссерлевской модели интерсубъективности. (3) От категорий наличного к экзистенциалам: у Гуссерля категории описывают сущее; у Хайдеггера категории наличного не работают для Dasein; это не «терминологическая замена», а указание на разные онтологические регионы. (4) От эпохэ к отграничению: у Гуссерля эпохэ открывает имманентное сознание; у Хайдеггера «заключение в скобки» биологии, психологии и теологии открывает экзистенциальную структуру присутствия; оба жеста методически родственны, но открывают разные регионы — у Гуссерля сознание, у Хайдеггера бытие.

Глава 2. Смерть, совесть и решимость: §§ 50–60

Глава 2 раскрывает целостность Dasein через бытие-к-смерти, а затем через совесть и решимость: смерть — не «событие», а структура, определяющая всё течение экзистенции; совесть — свидетельство о собственной возможности-быть; решимость — засвидетельствованная собственная возможность-быть. Здесь работает различение функция/данность: смерть, совесть, решимость — функции (способы, каким Dasein функционирует), а не данности («событие», «моральное чувство», «акт воли»).

§ 50. Смерть как бытие-к-концу. § 49 показал, что смерть не может быть понята ни как биологический конец, ни как переживание, ни как теологическая проблема; § 50 показывает, что смерть принадлежит бытию присутствия и определяется из трёх фундаментальных характеров заботы — экзистенции (себя-предвосхищение), фактичности (уже-бытие-в) и падения (бытие-при). Это не «применение схемы», а конкреция: каждый из трёх моментов получает в феномене смерти свою изначальную конкрецию. «Себя-предвосхищение» в свете смерти оказывается не «планированием», а бытием-к-возможности, которая не может быть обогнана; «уже-бытие-в» — не «фактом рождения», а заброшенностью в смерть, раскрывающейся в ужасе; «бытие-при» — не «озабочением вещами», а падением, уклоняющимся от смерти. Три момента не «прикладываются» к смерти извне — они раскрываются в ней как её собственные структуры.

Экзистенция: смерть — не «ещё-не-наличное», не последний недостаток, который можно восполнить; она — предстояние. Но предстоять может и гроза, и приход друга: характер предстояния сам по себе не отличает смерть. Отличие в том, что смерть есть возможность бытия, которую каждое присутствие должно взять на себя само; со смертью присутствие предстоит себе в своём собственнейшем бытии-возможным, в этой возможности речь идёт о его бытии-в-мире просто-напросто. Отсюда три опорных определения: смерть есть собственнейшая (дело идёт о бытии каждый раз моего присутствия), безотносительная (в ней развязаны все отношения к другому присутствию) и необгоняемая (как бытие-возможным присутствие не может перегнать возможность смерти) возможность; смерть — «возможность абсолютной невозможности присутствия». Это не «определение», а выявление структуры: смерть не «свойство», которое можно иметь или не иметь, а способ быть, в котором присутствие относится к себе самому. Здесь важно точное отличие от гуссерлевского анализа предела: у Гуссерля предел потока сознания — «идея» (Limes), которая не может быть дана в опыте, но регулирует анализ; смерть у Хайдеггера — не «идея предела», а способ быть, который присутствие несёт с самого начала. Гуссерлевский предел — данность (горизонт сознания); хайдеггеровская смерть — функция (бытие-к-концу), которая делает возможным сам горизонт. Это не «опровержение» Гуссерля, а смена региона: то, что у Гуссерля было структурой сознания (бесконечный поток с горизонтом «ещё-не»), у Хайдеггера становится структурой бытия (конечное бытие-к-концу).

Фактичность: смерть не приобретается задним числом — присутствие уже вброшено в неё; заброшенность в смерть раскрывается изначальнее и настоятельнее всего в расположенности ужаса. Ужас перед смертью — не страх перед отбытием и не случайное «слабое» настроение: это основорасположенность, в которой раскрывается, что присутствие как заброшенное бытие экзистирует к своему концу. Хайдеггер вводит важное терминологическое различение: умирание (Sterben) — заброшенное бытие к собственнейшей, безотносительной и необгоняемой возможности-быть; околевание (Verenden) — кончание живого; отбытие (Ableben) — промежуточное явление, «физиологическая» смерть присутствия, не совпадающая ни с умиранием, ни с околеванием. Это различение — не «терминологическая работа», а выявление трёх регионов: биологического (околевание), экзистенциального (умирание) и промежуточного (отбытие); ужас раскрывает смерть в её экзистенциальном регионе — не как «событие», которое когда-то наступит, а как заброшенность, которая уже всегда имеет место. Связь с Гуссерлем здесь становится точной: у Гуссерля ужас не тематизируется как основорасположенность — он анализирует страх как интенциональный акт, направленный на угрожающее; Хайдеггер радикализирует это: ужас — не акт, направленный на объект, а расположенность, в которой раскрывается бытие-в-мире как таковое. Если у Гуссерля страх — данность (переживание, которое можно описать), то у Хайдеггера ужас — функция (способ, каким Dasein функционирует в раскрытии); интенциональный анализ схватывает «страх перед чем-то», но не «ужас перед ничто».

Падение: фактическое присутствие ближайшим и большей частью уклоняется от своего бытия-к-смерти; оно умирает, но в способе падения — растворяется в озабоченном «мире» и бежит от жути. «Знание» или «незнание» о смерти — лишь выражение того, как присутствие держится в этом бытии; то, что многие о смерти не знают, не доказывает, что бытие-к-смерти не принадлежит присутствию, а доказывает лишь, что присутствие скрывает от себя своё собственнейшее бытие-к-смерти. Падение — не «ошибка», а способ быть, в котором присутствие уклоняется от своей смерти. Итог § 50: экзистенция, фактичность и падение конститутивны для экзистенциального понятия смерти; умирание основано в заботе. Но предварительного очерчивания связи между бытием-к-смерти и заботой недостаточно: оно должно стать видимым в ближайшей конкреции присутствия — его повседневности.

§ 51. Повседневное бытие-к-смерти. Смерть принадлежит бытию присутствия; § 51 показывает, что, если бытие-к-смерти сущностно принадлежит присутствию, оно должно быть показано и в повседневности — хотя бы в несобственном модусе. Хайдеггер анализирует, как люд (das Man) истолковывает смерть в толках (Gerede). Это не «критика нравов», а онтологический анализ: повседневность — не «ошибка», а способ, каким Dasein обычно существует. Публичность повседневного друг-с-другом «знает» смерть как постоянно случающуюся встречу: «умирают» ежедневно и ежечасно; смерть встречается как известное внутримирно случающееся событие — и в этой известности остаётся незаметной. Речь «умирают» хочет сказать: в конце концов и человек умирает когда-нибудь, но ближайшим образом сам остаёшься незатронутым.

Нивелировка: «умирают» распространяет мнение, будто смерть задевает как бы люда. Публичное истолкование говорит «умирают», потому что каждый может внушить себе: ведь не именно я; ибо люд есть никто. Умирание, которое сущностно незаместимо моё, превращается в публично случающееся событие, встречающее люду; смерть выдаётся за всегда уже «действительное» — и тем самым утаивается её характер возможности, а вместе с ним — безотносительность и необгоняемость. Успокоение и отчуждение: скрывающее уклонение господствует столь упорно, что «умирающему» часто внушают, будто он избегнет смерти и вернётся в успокоенную повседневность; такая «заботливость» полагает, что «утешает», — а на деле помогает довершить сокрытие собственнейшей возможности бытия. Люд озабочивает постоянное успокоение о смерти — и притом не только «умирающего», но и «утешающих». Уже «размышление о смерти» считается публично трусливым страхом; люд не даёт подняться мужеству ужаса перед смертью; ужас превращается в страх перед прибывающим событием, а затем выдаётся за слабость. «Подобает» — равнодушный покой относительно «факта», что умирают; воспитание такого равнодушия отчуждает присутствие от его собственнейшей возможности-быть. Падение как бегство: искушение, успокоение и отчуждение характеризуют способ бытия падения; повседневное бытие-к-смерти есть падающее постоянное бегство от него. Присутствие скрывает от себя факт, что оно всегда уже умирает, тем, что переплавляет смерть в «случай» при других — который тем яснее заверяет, что «сам» ведь ещё «жив». Но падающее бегство свидетельствует и о том, что и люд определён как бытие-к-смерти — даже когда не движется в «размышлении о смерти»; в присутствии и в средней повседневности постоянно идёт речь об этой собственнейшей, безотносительной и необгоняемой возможности-быть — хотя и в модусе озабоченного равнодушия.

§ 52. Полное экзистенциальное понятие смерти. Повседневность понимает смерть как «случай»; § 52 делает обратный ход: от повседневного бытия-к-концу — к полному экзистенциальному понятию смерти. Повседневность держалась формулы «умирают, и когда-нибудь, но пока ещё нет»; первая часть («умирают») уже была проанализирована, теперь анализируется вторая — «когда-нибудь, но пока ещё нет», то есть достоверность и неопределённость смерти. Это не «сумма признаков», а раскрытие структуры, которая делает возможной повседневность.

Достоверность смерти: Хайдеггер разворачивает анализ через различение, параллельное различению истины. Истина изначально — раскрытость присутствия (бытие-раскрывающим), производно — раскрытость сущего; соответственно и достоверность: изначально — достоверность-бытия как способ бытия присутствия, производно — достоверность сущего, в котором присутствие может быть уверено. Повседневность говорит: «смерть достоверна»; но это «не сомневаться» не таит в себе достоверности-бытия. Люд признаёт достоверность смерти двусмысленно — чтобы, ещё более скрывая умирание, ослабить её; говорят: смерть придёт достоверно, но «пока ещё нет» — это «но...» отнимает у смерти достоверность: люд отсылает себя к тому, что ближайшим образом ещё доступно и озабочиваемо; смерть отодвигается на «когда-нибудь потом». «Критическое» осмысление повседневности говорит: смерть «только» эмпирически достоверна, в высшей степени вероятна, но не аподиктически достоверна; Хайдеггер отвечает: это непризнание способа бытия присутствия. Оставаясь в эмпирической достоверности, присутствие не может стать достоверным в смерти, как она «есть»; уклоняясь от своей смерти, повседневное бытие-к-концу всё же достоверно в смерти иначе, чем оно само хотело бы признать. Оно знает о достоверной смерти — и всё же не есть собственно достоверно в ней; но это уклонение свидетельствует из того, от чего оно уклоняется: смерть должна быть понята как собственнейшая, безотносительная, необгоняемая, достоверная возможность.

bannerbanner