Читать книгу Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9 (Валерий Антонов) онлайн бесплатно на Bookz (10-ая страница книги)
Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9
Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9
Оценить:

3

Полная версия:

Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9

Неопределённость смерти: с достоверностью смерти идёт вместе неопределённость её, когда. Повседневность уклоняется от неё, придавая смерти определённость — но не через вычисление даты отбытия (от такой определённости присутствие бежит), а через подвигание перед нею обозримых настоятельностей ближайшего повседневного. Сокрытие неопределённости задевает и достоверность: утаивается собственнейший характер возможности смерти — достоверна и притом неопределённа, то есть возможна в любое мгновение.

Полное понятие смерти: смерть как конец присутствия есть собственнейшая, безотносительная, достоверная и как таковая неопределённая, необгоняемая возможность присутствия; смерть есть как конец присутствия в бытии этого сущего к его концу. Это определение — не просто сумма признаков: оно фиксирует, что смерть не есть событие, которое когда-то наступит; она есть способ быть, который присутствие несёт с самого начала. Поэтому формальный вывод от «ещё-не» присутствия к его нецелости не сохраняется: ещё-не, взятое из себя-предвосхищения, не есть недостаток, а есть условие возможности целого-бытия; проблема целости присутствия существует по праву, если забота «связана» со смертью как крайней возможностью этого сущего. Присутствие фактически умирает — то есть в своём бытии-к-смерти всегда уже так или иначе решилось; повседневно падающее уклонение — несобственное бытие-к-смерти. Но несобственность имеет в основании возможную собственность: присутствие может себя переложить в несобственность, но не должно необходимо и постоянно. Отсюда вопрос, которым заканчивается § 52 и открывается § 53: может ли присутствие собственно понимать свою смерть, то есть держать себя в собственном бытии-к-концу? Пока это собственное бытие-к-смерти не выставлено и онтологически не определено, на интерпретации остаётся существенный недостаток.

§ 53. Заступание в смерть. Смерть есть собственнейшая, безотносительная, достоверная и неопределённая возможность; § 53 отвечает на вопрос, как должна быть онтологически характеризована собственная возможность бытия-к-смерти. Хайдеггер начинает с методического сомнения: не является ли проект собственного бытия-к-смерти «фантастическим предприятием»? Ведь присутствие ближайшим и большей частью держится в несобственном бытии-к-смерти, и собственное бытие по его смыслу должно оставаться скрытым от других. Ответ: проект не произволен, потому что он держится ранее добытых структур присутствия и даёт присутствию самому спроектировать себя на эту возможность, не навязывая «содержательного» идеала извне.

Бытие к возможности — не озабочение осуществления: озабочивающее бытие-настроенным-на возможное имеет тенденцию уничтожить возможность возможного через делание его доступным; но смерть — не возможное подручное или наличное, а возможность бытия присутствия. Озабочение её осуществления означало бы приведение к отбытию — то есть лишение себя почвы для экзистирующего бытия-к-смерти. Поэтому бытие-к-смерти не может означать и «размышление о смерти»: это мудрствование ослабляет характер возможности через вычисляющее желание распоряжаться смертью.

Заступание (Vorlaufen): бытие к возможности как бытие-к-смерти должно относиться к ней так, чтобы она раскрылась как возможность; это поведение Хайдеггер называет заступанием в возможность. Приближение здесь не направлено на делание доступным действительного: в понимающем приближении возможность становится только «больше». Чем нераскрытее понимается эта возможность, тем чище понимание проникает в возможность как в возможность невозможности экзистенции вообще; смерть не даёт присутствию ничего «осуществимого» — она есть возможность безмерной невозможности экзистенции. Заступание впервые делает эту возможность возможной и делает её как таковую свободной.

Структура заступания: заступание раскрывает присутствию его собственнейшую возможность-быть, в которой речь идёт о бытии присутствия просто-напросто; оно даёт присутствию понять, что оно остаётся вырванным у люда. Безотносительность смерти уединяет присутствие на него самого: всё бытие при озабочиваемом и всякое со-бытие с другими отказывают, когда речь идёт о собственнейшей возможности-быть. Необгоняемость даёт понять, что присутствию предстоит отдать себя самого; заступание освобождает от потерянности в случайно наступающие возможности и впервые даёт понять и выбрать фактические возможности, предпосланные необгоняемой. Достоверность смерти не может быть вычислена из случаев смерти; она требует присутствия в полной собственности его экзистенции. И, наконец, неопределённость «когда» раскрывается в ужасе: заступание уединяет присутствие и даёт ему стать достоверным в целости его возможности-быть, а к этому пониманию себя из его основания принадлежит основорасположенность ужаса; бытие-к-смерти по сущности есть ужас. Резюме: заступание раскрывает присутствию потерянность в самости люда и приводит его перед возможностью быть собою самим — в страстной, освобождённой от иллюзий люда, фактичной, самой себе достоверной и ужасающейся свободе к смерти.

Конец главы: § 53 заканчивается важным методическим признанием. Экзистенциальный проект заступания сделал видимой онтологическую возможность собственного бытия-к-смерти — и тем самым возможность собственного целого-бытия-возможным присутствия. Но это пока лишь онтологическая возможность. Проект держался ранее добытых структур присутствия и не навязывал присутствию «содержательный» идеал извне — в этом его правомерность. И всё же экзистенциально «возможное» бытие-к-смерти остаётся экзистенциально фантастическим требованием, пока не доказана соответствующая оптическая возможность-быть из самого присутствия. Бросается ли присутствие когда-либо фактически в такое бытие-к-смерти? Требует ли оно хотя бы из основания своего собственнейшего бытия собственной возможности-быть, определённой через заступание? Отсюда — переход ко второй главе: нужно исследовать, в какой мере присутствие из своей собственнейшей возможности-быть даёт свидетельство возможной собственности своей экзистенции — так, что оно выказывает её не только как экзистенциально возможную, но и требует её от себя самого. Таким свидетельством станет совесть, а понимание призыва — решимостью.

Связь с Гуссерлем: итог главы 2. (1) От протенции к заступанию: у Гуссерля протенция — структура сознания, открытая вперёд; у Хайдеггера заступание — онтологическая структура присутствия, в которой оно уже отнесено к своему концу; это не «ожидание» события, а способ быть, определяющий всё течение экзистенции. (2) От ужаса к расположенности: у Гуссерля интенциональность — направленность сознания на объект; у Хайдеггера ужас — не акт, а основорасположенность, в которой раскрывается бытие-в-мире как таковое; ужас не «переживается» как содержание, а раскрывает то, что предшествует всякому содержанию. (3) От различения «живого настоящего» и объективного времени к различению умирания, околевания и отбытия: Гуссерль различает имманентное время сознания и объективное время; Хайдеггер различает экзистенциальное умирание, биологическое околевание и промежуточное отбытие; смерть не сводится ни к одному из этих уровней — она экзистенциал. (4) От естественной установки к людскому толкованию: у Гуссерля естественная установка понимает время как объективную последовательность, упуская конституирование; у Хайдеггера люд понимает смерть как внутримирный «случай», упуская её экзистенциальный характер; в обоих случаях — падение из изначальной структуры в производную. (5) От эпохэ к бегству: у Гуссерля эпохэ — методическое воздержание, открывающее имманентное сознание; у Хайдеггера бегство от смерти — онтологический модус падения, скрывающий бытие-к-смерти; эпохэ — акт познания, бегство — способ бытия, но структурно оба жеста указывают на то, что изначальное не дано «естественно», а требует «поворота» — у Гуссерля рефлексивного, у Хайдеггера экзистенциального.

Общий вывод. §§ 46–53 — переход от негативной подготовки к позитивному анализу смерти. § 50 даёт структурное определение смерти через три момента заботы; § 51 показывает, как эта структура скрывается в повседневности; § 52 даёт полное понятие смерти; § 53 раскрывает заступание как собственную возможность бытия-к-смерти. В диалоге с Гуссерлем это означает: смерть не может быть понята ни как содержание сознания (переживание), ни как объективное событие (биологический конец); она — экзистенциал, который конституирует присутствие как конечное и который в повседневности понимается превратно — так же, как у Гуссерля объективное время понимается превратно в естественной установке.

Глава 3. Совесть, вина и решимость: §§ 54–60.

Третья глава — не «введение в этику», а онтологический анализ: совесть — не «моральный феномен», а способ, каким Dasein свидетельствует о своей собственнейшей возможности-быть; вина — не «моральная провинность», а структура бытия Dasein (ничтожность); решимость — не «акт воли», а засвидетельствованная собственная возможность-быть. Переход от смерти к совести — не «смена темы»: смерть показала, что присутствие может быть целым только как бытие-к-концу, но не показала, что присутствие действительно требует этого от себя. Смерть — онтологическая возможность; совесть — онтическое свидетельство. Без совести проект заступания остаётся «фантастическим требованием»; с совестью он становится «засвидетельствованной возможностью». Здесь работает различение функция/данность: совесть — функция (способ, каким Dasein функционирует в свидетельстве), а не данность («моральное чувство»).

§ 54. Совесть как свидетельство. Присутствие ближайшим и большей частью потеряно в люде; люд уже снял с присутствия выбор его возможностей — задачи, правила, масштабы, настоятельности уже решены за него. Остаётся неопределённым, кто «собственно» выбирает. Это «безвыборное увлечение никем» может быть возвращено вспять только так, что присутствие вернёт себя из потерянности к себе самому — но это возвращение должно иметь тот же способ бытия, через упущение которого присутствие потерялось: оно должно совершиться как навёрстывание выбора, то есть как выбор этого выбора, решение для возможности-быть из собственной самости. Но чтобы выбрать себя, присутствие должно сначала найти себя; чтобы найти себя, оно должно быть «показано» себе самому в своей возможной собственности. Присутствие нуждается в засвидетельствовании возможности-быть-собой, которой оно по возможности каждый раз уже есть; это свидетельство и есть совесть.

Хайдеггер сразу оговаривает, чем его анализ совести не является: не психологическим описанием переживаний совести и их классификацией; не биологическим «объяснением», то есть разложением феномена; не теологическим истолкованием или использованием совести для доказательства бытия Бога; не «индуктивным эмпирическим доказательством» фактичности совести. Требование такого доказательства покоится на онтологическом превращении феномена: совесть как феномен присутствия не есть встречающийся и иногда наличный факт; она «есть» только в способе бытия присутствия. Это не недостаток, а признак её онтологической инородности по сравнению с окружно наличным. Это отграничение методически родственно гуссерлевскому эпохэ: Хайдеггер «заключает в скобки» психологические, биологические и теологические предпосылки, чтобы выявить онтологическую структуру совести; но если у Гуссерля эпохэ открывает имманентное сознание, то у Хайдеггера — экзистенциальную структуру присутствия. Это не «заимствование», а смена региона: эпохэ направлено не на сознание, а на бытие.

Совесть даёт «нечто» понять, она раскрывает. Из этой формальной характеристики проистекает указание вернуть феномен в раскрытость присутствия — основную конституцию, которая складывается из расположенности, понимания, падения и речи. Более настоятельный анализ раскрывает совесть как зов. Зов есть модус речи. Зов совести имеет характер призыва присутствия к его собственнейшей возможности-быть-собой — и притом в способе призыва к собственнейшему бытию-должным. Зову соответствует возможное слышание; понимание призыва раскрывается как желание-иметь-совесть. В этом феномене лежит искомое экзистенциальное выбирание выбора бытия-собой, которое Хайдеггер называет решимостью.

§ 55. Совесть как зов — раскрытость и её модификация. Хайдеггер начинает с «безразличного состава» феномена: совесть каким-то образом даёт нечто понять; это формальная характеристика, из которой всё разворачивается. Совесть раскрывает — значит, принадлежит к кругу феноменов, конституирующих бытие «вот» как раскрытость. Через раскрытость присутствие находится в возможности быть своим «вот»; но ближайшим и большей частью оно раскрыло свою возможность-быть из озабоченного «мира»: растворившись в люде, оно позволило предписать себе возможности через публичную истолкованность. Это предписание экзистенциально возможно потому, что присутствие как понимающее со-бытие может слушать других; теряясь в публичности люда, оно, слушая самость люда, прослушивает собственную самость. Чтобы вернуться из этой потерянности, присутствие должно сначала найти себя — себя, которое себя прослушало; это вслушивание в люд должно быть прервано. Возможность перерыва лежит в непосредственном призывании: зов прерывает прослушивающее себя вслушивание, если он будит слышание, противоположное потерянному; если потерянное слышание занято «шумом» двусмысленных толков, зов должен звать беззвучно, недвусмысленно, без опоры для любопытства. Так зовуще дающая понять есть совесть.

Зов — не «образ» и не «голос» в смысле акустического оглашения. Для речи и тем самым для зова голосовое оглашение не существенно; всякое выговаривание уже предполагает речь. «Голос» совести нужно понимать как давание-понять, а не как звук. В раскрывающей тенденции зова лежит момент толчка, отставленного взбудораживания: «Зовут из дали в даль. Зовом задет тот, кто должен быть возвращён». Хайдеггер с самого начала избегает пути, который напрашивается для интерпретации совести: сводить её к одной из душевных способностей (рассудку, воле, чувству) или объяснять как смешанный продукт из них. Перед феноменом совести бросается в глаза онтологически-антропологическая недостаточность рамки классифицированных душевных способностей или персональных актов. Это отграничение — прямой ответ на гуссерлевскую традицию, которая анализирует совесть как «акт сознания»: совесть — не «акт» среди других актов, а способ бытия, в котором присутствие свидетельствует о себе самом. Если у Гуссерля совесть — это данность (акт, который можно описать), то у Хайдеггера — это функция (способ, каким Dasein функционирует в свидетельстве); анализ актов схватывает «переживание совести», но не «зов бытия».

§ 56. Характер совести как зова. Совесть — это зов; § 56 разбирает его структуру по трём вопросам: о чём зов говорит (что выкликается), кого он призывает и как он это делает. Это не «анализ содержания», а онтологическая структура: зов ничего не «сообщает», но раскрывает присутствие в его собственнейшей возможности-быть. Что выкликается? Явно само присутствие — но этот ответ неопределён. Зов задевает присутствие в его повседневно-среднем озабоченном всегда-уже-себя-понимании, то есть самость люда; но призывает он не то, что присутствие «значит» в публичном друг-с-другом, не то, чем оно озабочено, не то, за что оно себя поставило. Присутствие, каковым оно есть для других и для себя, в призыве обходится; зов к самости не берёт об этом ни малейшего знания. Как только самость люда призывается и приводится к слышанию, люд проваливается в себя; зов обходит люд — и тем самым сталкивает его в незначительность, самость же, лишённая подстраховки и укрытия, приводится к себе самой.

Кого призывает? На самость призывается самость люда — но не та самость, которая может стать «предметом» оценки, не самость любопытного разложения «внутренней жизни», не самость «аналитического» разглядывания душевных состояний. Зов не теснит самость в некое «внутреннее», чтобы она там замкнулась от «внешнего мира»; всё подобное зов перескакивает и рассеивает, чтобы призвать самость, которая не иная, как в способе бытия-в-мире. Здесь важно точное отличие от Гуссерля: у Гуссерля рефлексия открывает «внутреннее» сознание, а Хайдеггер специально отграничивает зов от всякого «внутреннего»; решимость не изолирует присутствие в свободно парящее Я — она приводит его в мир и к другим. Если у Гуссерля последняя инстанция самопознания — рефлексия, то у Хайдеггера — слышание зова, которое всегда уже укоренено в бытии-в-мире.

Что выкликает? Строго говоря — ничего. Зов ничего не высказывает, не даёт разъяснения о мировых событиях, не имеет ничего рассказать; менее всего стремится он открыть «разговор с собой». Призванной самости «ничего» не выкликается, а она призывается к себе самой, то есть к своей собственнейшей возможности-быть. Зов не ставит на «переговоры», а как призыв к собственнейшему бытию-собой есть пред-зывание присутствия в его собственнейшие возможности. Как? Зов лишён всякого оглашения; он не доводит себя до слов — и остаётся при этом ничуть не тёмным и не неопределённым. Совесть говорит единственно и постоянно в модусе молчания; она не только ничего не теряет в слышимости, но принуждает призванное присутствие к молчаливости его самого. Отсутствие словесной формулировки не сдвигает феномен в неопределённость таинственного голоса — оно показывает, что понимание «выкликаемого» не должно цепляться за ожидание сообщения. То, что зов раскрывает, тем не менее однозначно: над кажущейся неопределённостью содержания нельзя просмотреть надёжное направление удара зова. «Обманы» в совести возникают не через оклик «не того», а лишь из способа, каким зов слышится: вместо того чтобы быть собственно понятым, он втягивается самостью люда в переговаривающий разговор с собой и превращается в своей раскрывающей тенденции. Итог: зов, каковым мы характеризуем совесть, есть призыв самости люда в его самости; как этот призыв — вызов самости к её собственному бытию-собой и тем пред-вызов присутствия на его возможности. Онтологически достаточную интерпретацию совести мы обретём лишь тогда, когда станет уяснено: не только кто призываемый, но кто сам зовёт, как призываемый относится к зовущему и как это «отношение» нужно онтологически понять, как бытийную связь.

§ 57. Совесть как зов заботы. Зов ничего не выкликает и призывает самость; § 57 отвечает на вопрос, кто зовёт. Это не «ответ на вопрос кто?» в смысле «какой субъект», а онтологический анализ: зовущий — это само присутствие в его жути. Совесть зовёт самость присутствия из потерянности в люде; призываемая самость остаётся в своём «что» неопределённой и пустой — но она однозначно и неподменимо задета. Зовущий тоже держится в «бросающейся в глаза неопределённости»: на вопросы об имени, сословии, происхождении он не только отказывает в ответе, но и не даёт возможности сделать его знакомым для «мирски» ориентированного понимания; его способу бытия противно дать втянуть себя в рассматривание и обсуждение. Напрашивается ответ: присутствие в совести зовёт себя само. Это понимание может быть в фактическом слышании более или менее бодрствующим; но онтологически ответ, что присутствие есть зовущий и призываемый вместе, недостаточен. Нужно спросить: разве присутствие как призываемое «вот» иначе, чем как зовущее? Не функционирует ли как зовущий собственнейшая возможность-быть-собой?

Феноменальный состав: «оно» зовёт — из меня и свыше меня. Зов не планируется, не подготовляется и не совершается по воле; «оно» зовёт — против ожидания и даже против воли. С другой стороны, зов несомненно не приходит от Другого, который есть со мною в мире; он приходит из меня и всё же свыше меня. Этот феноменальный состав нельзя устранить. Его берут исходом для двух превратных истолкований: теологическое — подкладывают зовущей силе обладателя (Бога) или берут её как личность; биологическое — отклоняют истолкование как чужой силы и «объясняют» совесть вообще. Оба поспешно перескакивают феноменальный состав; облегчается это невысказанной онтологической догмой: что есть, то есть так фактически, как зов, должно быть наличным; что не может быть объективно доказано как наличное, того вообще нет.

Против этой поспешности нужно держать не только феноменальный состав, но и лежащее в нём онтологическое предочерчивание феномена как феномена присутствия. Экзистенциальная конституция этого сущего даёт единственную путеводную нить для интерпретации способа бытия «оно», которое зовёт. То, что зов не совершается мной отчётливо, а «оно» зовёт, ещё не даёт права искать зовущего в не-присутствие-сообразном сущем. Присутствие экзистирует всегда фактически: оно не свободно парящее самопроектирование, а через заброшенность определено как факт сущего; фактичность присутствия сущностно отличается от фактичности наличного. Что присутствие фактически есть, может оставаться скрытым в отношении «почему»; само «что» ему раскрыто. Заброшенность принадлежит к раскрытости «вот» и раскрывается в соответственной расположенности; но большей частью настроение замыкает заброшенность. Присутствие бежит от неё в облегчение мнимой свободы самости люда; это бегство было охарактеризовано как бегство от жути, которая в основе определяет уединённое бытие-в-мире. Жуть собственно раскрывается в основорасположенности ужаса и ставит заброшенное присутствие перед ничто мира, перед которым оно ужасается о собственнейшей возможности-быть.

Ответ: зовущий — присутствие в его жути. Если присутствие, находящееся в основе своей жути, было бы зовущим зова совести? Против этого ничего не говорит, за это — все феномены. Зовущий в своём «кто» мирски ничем не определим; он есть присутствие в его жути, изначальное заброшенное бытие-в-мире как не-по-себе, голое «что» в ничто мира. Зовущий незнаком повседневной самости люда — нечто вроде чужого голоса. Что могло бы быть люду чужее, чем уединённая в жути, в ничто вброшенная самость? «Оно» зовёт и всё же не даёт озабоченно-любопытному уху ничего услышать, что хотелось бы передать дальше и публично обсудить. Но что присутствию сообщать из жути его заброшенного бытия? Что остаётся ему иное, как не раскрытая в ужасе возможность-быть себя самого? Как ему иначе звать, как не вызовом к этой возможности-быть? Зов не сообщает событий, он зовёт и без всякого оглашения; зов говорит в жутком модусе молчания — и так только потому, что зов призываемого не в публичные толки люда, а из них назад в молчаливость экзистентной возможности-быть. Основа жуткой, но не самоочевидной холодной уверенности, с которой зовущий задевает призываемого, — в том, что уединённое в своей жути присутствие для себя самого просто-напросто неподменимо. Что отнимает у присутствия возможность понять себя превратно из чего-то иного, как не оставленность в преданности себе самому?

Итоговая формула: жуть есть хотя повседневно скрытый, но основной вид бытия-в-мире; само присутствие зовёт как совесть из основания этого бытия. «Оно зовёт меня» есть отличительная речь присутствия; настроенный ужасом зов впервые даёт присутствию проект себя самого на его собственнейшую возможность-быть. Экзистенциально понятый зов совести свидетельствует то, что раньше лишь утверждалось: жуть настигает присутствие и угрожает его самозабвенной потерянности. Положение «присутствие есть зовущий и призываемый вместе» утратило формальную пустоту. Совесть открывается как зов заботы: зовущий есть присутствие, ужасающееся в заброшенности (уже-бытие-в...) о своей возможности-быть; призываемый есть именно это присутствие, призванное к своей собственнейшей возможности-быть (себя-предвосхищение...); призвано присутствие через призыв из падения в люд (уже-бытие-при озабоченном мире). Зов совести имеет свою онтологическую возможность в том, что присутствие в основании своего бытия есть забота.

Отпор превратным истолкованиям: нет нужды прибегать к не-присутствие-сообразным силам — возврат к ним не проясняет жуть зова, а скорее её уничтожает. Основа превратных «объяснений» совести — в том, что уже для фиксации феноменального состава зова брали взгляд слишком коротко и молча предполагали присутствие в случайной онтологической определённости или неопределённости. Не надо искать разъяснения у чужих сил, прежде чем обеспечено, что бытие присутствия не оценено слишком низко — не положено как безобидный субъект, снабжённый персональным сознанием. Истолкование зовущего (который мирски есть «никто») как силы кажется непредвзятым признанием «объективно наличествующего»; но это лишь бегство от совести, выход присутствия, на котором оно ускользает от тонкой стены, отделяющей люд от жути его бытия. «Общая» совесть возвышается до «мировой совести» — но эта «публичная совесть» есть не что иное, как голос люда; на сомнительное изобретение «мировой совести» присутствие может прийти только потому, что совесть в основе и сущности каждый раз моя — и не только в смысле призываемой возможности-быть, а потому, что зов приходит из сущего, каково я сам каждый раз есмь. Интерпретация зовущего, чисто следующая феноменальному характеру зова, не принижает «силу» совести и не делает её «всего лишь субъективной»; наоборот, так впервые становится свободной неумолимость и однозначность зова. «Объективность» призыва получает своё право тем, что интерпретация оставляет ему его «субъективность», которая отказывает самости люда в господстве.

bannerbanner