Читать книгу Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9 (Валерий Антонов) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9
Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9
Оценить:

3

Полная версия:

Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9

§ 35. Толки (Gerede). Gerede (толки) — не «пустая болтовня», а позитивный феномен, конституирующий способ бытия повседневного понимания; это функция (способ, каким Dasein функционирует в повседневном понимании), а не данность («болтовня», «слухи»), функционирующая в каждом «так говорят». Речь чаще всего высказана и есть язык; в высказанном заранее заложены понимание и истолкование, язык как высказанность несёт истолкованность понимания присутствия, и Dasein изначально вверена ей — она регулирует и распределяет возможности среднего понимания и соответствующего расположения. Язык — не инструмент для передачи мыслей: в нём уже содержится предварительное понимание мира, других и себя, и, говоря на языке, мы принимаем определённую интерпретацию, формирующую то, как мы видим вещи. Высказанность хранит понимание раскрытого мира, соприсутствия других и собственного бытия-в-себе, касаясь унаследованной раскрытости сущего, текущего понимания бытия и горизонтов нового истолкования; повседневное понимание, формируемое через язык, часто поверхностно — основано на общепринятых интерпретациях, а не на собственном опыте: «так принято», «так говорят» заменяет собственное всматривание в вещи. Высказывающая себя речь есть сообщение, чья бытийная тенденция — привести слушающего к соучастию в раскрытом бытии того, о чём речь; но в силу средней понятности, заложенной в языке, сообщаемая речь может быть понята без вхождения в изначально понимающее бытие относительно предмета: человек понимает не столько само сущее, сколько прислушивается к сказанному как таковому; люди понимают не вещь, а то, что о ней говорят, — речь отрывается от подлинного бытия. Сказанное расширяет круги, приобретая авторитет: «дело обстоит так, потому что так говорят»; в повторении и передаче изначальная утрата укоренённости превращается в полную беспочвенность — так конституируются толки. Толки — не просто слухи, а фундаментальный способ, которым Dasein существует в повседневности, принимая сказанное без критики: мы не проверяем, «так ли это на самом деле», а повторяем то, что «говорят», теряя связь с самими вещами. Толки распространяются и письменно как «писанина»; среднее понимание читателя не способно и не хочет отличать подлинно постигнутое от просто повторённого, поскольку «и так всё понимает»; мы читаем книгу и «понимаем» её, но это понимание — не наше. Будучи беспочвенными, толки господствуют в публичной сфере, дают возможность «понимать всё» без освоения дела, оберегают от риска неудачи, избавляют от задачи подлинного понимания и формируют безразличную понятность, для которой ничего не остаётся закрытым; они создают иллюзию понимания, заменяя подлинное знание штампами: мы «знаем» всё, но не понимаем ничего, и иллюзия закрывает мир — мы не видим того, что не вписывается в «общепринятое». Онтологическая суть: толки, закрывая мир, суть способ бытия оторванного понимания присутствия; это не наличное состояние, а экзистенциальная беспочвенность, выражающаяся в постоянном отрыве от корней; Dasein, держащееся в толках, как бытие-в-мире отрезано от первичных и подлинных отношений к миру, к другим и к самому себе. Толки — не случайное явление и не «ошибка», которую можно исправить, а фундаментальная характеристика повседневного бытия, ведущая к отчуждению от собственного существования. В самоочевидности и уверенности среднего истолкования скрыто, что под его защитой Dasein остаётся в неведении относительно жуткости своего положения, в котором дрейфует к нарастающей беспочвенности: повседневность маскирует экзистенциальную тревогу, связанную с утратой подлинности, — мы уверены, что «всё в порядке», но дрейфуем к всё большей беспочвенности, и уверенность скрывает от нас наше положение. Граница §35: он очерчивает структуру толков, но не объясняет, почему толки становятся структурой, — это задача §§36–38 (любопытство, двусмысленность, падение); «позитивность» толков означает не то, что они «хороши», а то, что они — функция, функционирующая в каждом модусе, но не данная как «болтовня». Ключевые термины: Gerede — функция, а не данность; высказанность (Hinausgesprochenheit) — функция, а не данность (язык); средняя понятность (Durchschnittlichkeit) — функция (пассивный синтез), а не данность (общепринятая интерпретация); беспочвенность (Bodenlosigkeit) — данность, раскрывающая функцию через её утрату; отчуждение (Entfremdung) — функция, а не данность (состояние).

§ 36. Любопытство (Neugier). Любопытство (Neugier) — не «интерес к новому» и не «критика праздного интереса», а способ, каким Dasein «видит» мир в повседневности: поверхностное, рассеянное восприятие, лишённое глубины; это функция (способ, каким Dasein функционирует в повседневном видении), а не данность («интерес», «любопытство»), функционирующая в каждом «просто чтобы увидеть». При анализе понимания уже указывалось на lumen naturale и раскрытость бытия-в-мире как просвет (Lichtung) Dasein, в котором возможно зрение (Sicht); Sicht — не физическое зрение и не пассивное восприятие, а способность «ухватывать» смыслы, подлинное присвоение сущего в связи с пониманием (Verstehen); Lichtung — функция (открытость), а не данность («свет»), lumen naturale — данность (способность разума), скрывающая функцию (Sicht). Основная структура зрения проявляется в бытийной тенденции повседневности — «смотрении», обозначаемом как Neugier, которое не ограничивается зрением, но выражает стремление к особому воспринимающему способу встречать мир. Бытие-в-мире изначально поглощено озабоченным миром; забота (Besorgen) направляется всматриванием (Umsicht), раскрывающим подручное (Zuhandene) и удерживающим его в раскрытости; всматривание прокладывает путь приближению, действию, указывает средства и подходящий момент; забота может успокоиться — в перерыве деятельности или как завершённость. В покое забота не исчезает, но всматривание освобождается от мира работы, и Dasein просто «смотрит»; озабоченное раскрытие мира работы имеет характер удаления (Ent-fernen — «делать ближе»), а освобождённое всматривание больше не имеет подручного, которое нужно приближать; как по сути приближающее, оно открывает новые возможности удаления — стремится от ближайшего подручного к далёкому и чужому миру; любопытство тянется к далёкому не для понимания, а просто чтобы «увидеть»; забота превращается в обеспечение возможностей просто видеть «мир» в его видимости; Dasein ищет далёкое, чтобы приблизить его в его облике, и позволяет увлечь себя лишь видимости мира — способ бытия, в котором оно заботится освободиться от себя самого как бытия-в-мире, от бытия при ближайшем подручном. Сущность любопытства: оно заботится о том, чтобы видеть — не для понимания, увиденного (не для подлинного бытия с ним), а только чтобы видеть; ищет новое лишь чтобы перескочить к другому новому; забота этого видения — не схватить и пребывать в истине, а отдаться миру. Любопытство характеризуется незадержанностью (Unverweilen) при ближайшем: ищет не покой созерцательного пребывания, а беспокойство и возбуждение от постоянной новизны и смены встречаемого; это не удивление (θαυμάζειν), ведущее к философскому вопрошанию; в незадержанности оно обеспечивает постоянную возможность рассеяния (Zerstreuung) — экзистенциальной разорванности; оно не имеет ничего общего с восхищённым созерцанием сущего, его цель — не быть приведённым к непониманию через удивление, а обладать знанием, только чтобы иметь его. Три конститутивных момента: незадержанность в озабоченном окружении и рассеяние в новых возможностях обусловливают третий — бесприютность (Aufenthaltslosigkeit), отсутствие «места пребывания», экзистенциальную бездомность: любопытство везде и нигде; этот модус бытия-в-мире раскрывает новый способ бытия повседневного Dasein, в котором оно постоянно вырывает себя из корней. Болтовня (Gerede) управляет путями любопытства — говорит, что нужно прочитать и увидеть; бесприютность любопытства отдана на откуп болтовне; эти два повседневных модуса речи и зрения в тенденции к отрыву от корней не просто сосуществуют, но влекут друг друга и взаимно усиливают неподлинность: любопытство, для которого ничто не закрыто, и болтовня, для которой ничто не остаётся непонятым, дают Dasein гарантию мнимого «подлинно живого жизни»; с этой мнимостью проявляется третий феномен — намёк на двусмысленность (Zweideutigkeit). Граница §36: он очерчивает структуру любопытства, но не объясняет, почему оно становится модусом, — это задача §§37–38; три момента — не три данности, а три аспекта одной функции. Ключевые термины: Neugier — функция, а не данность (интерес); Sicht — функция, а не данность (восприятие); Lichtung — функция, а не данность (свет); Unverweilen — функция (пассивный синтез), а не данность (беспокойство); Zerstreuung — функция (пассивный синтез), а не данность (развлечение); Aufenthaltslosigkeit — функция, а не данность (бездомность).

§ 37. Двусмысленность (Zweideutigkeit). Двусмысленность (Zweideutigkeit) — не «неясность слов» и не предмет «критики неясности», а фундаментальный способ, каким Man управляет пониманием, возникающий при соединении толков и любопытства; это функция (способ, каким Dasein функционирует в повседневном понимании), а не данность («неясность», «двусмысленность слов»), функционирующая в каждом «как бы понятно». Когда в повседневном совместном бытии (Miteinandersein) встречается доступное каждому, вскоре становится невозможным различить, что подлинно раскрыто в понимании, а что нет; двусмысленность распространяется на мир, на совместное бытие и на само Dasein по отношению к себе. Всё выглядит так, будто подлинно понято, схвачено и высказано, но по сути это не так, или наоборот; двусмысленность касается не только распоряжения доступным, но укоренена в самом понимании как возможности бытия, в способе проектирования и предвосхищения возможностей присутствия. Каждый не только знает и обсуждает то, что есть, но и умеет говорить о том, что должно произойти, чего ещё нет; каждый заранее предчувствует то же, что и другие, — «быть на следе» (Auf-der-Spur-sein), основанное на слухах (ибо тот, кто по-настоящему «на следе», не говорит об этом), — самый коварный способ, каким двусмысленность предлагает возможности присутствия, чтобы тут же их задушить. Если предчувствованное воплотится, двусмысленность уже позаботилась, чтобы интерес к осуществлённому угас: интерес существует лишь как любопытство и пустословие, пока есть возможность безответственного «лишь-предчувствования». Когда начинается осуществление, «быть причастным» (Mit-dabei-sein) перестаёт привлекать, ибо Dasein вынуждено обратиться к самому себе; пустословие и любопытство теряют власть, но мстят: пустословие заявляет «это можно было бы и не делать, ведь мы и так это предчувствовали» и раздражено тем, что предчувствованное и требуемое теперь действительно происходит, ибо это лишает его возможности продолжать предчувствовать; подлинное действие (Durchführung) требует ответственности, а пустые разговоры позволяют оставаться в безопасности бездействия. Поскольку время подлинного бытия (в молчаливой реализации и подлинном провале) иное, публично воспринимаемое как гораздо более медленное, чем время пустословия, которое «живёт быстрее», пустословие уже перешло к новому, и подлинно ново созданное при появлении на публику кажется устаревшим. Двусмысленность публичной истолкованности выдаёт предварительное обсуждение и любопытное предвосхищение за подлинное событие, а осуществление и действие маркирует как запоздалое и незначительное; понимание присутствия в Man постоянно ошибается в своих проектах относительно подлинных возможностей бытия. Двусмысленность присутствия всегда «здесь», в публичной раскрытости совместного бытия, где громкое пустословие и изощрённое любопытство поддерживают «деятельность», в которой ежедневно происходит всё и в сущности ничего; она подбрасывает любопытству то, что оно ищет, и придаёт пустословию видимость, будто в нём всё решается. В межличностных отношениях другой изначально «здесь» исходя из того, что о нём слышали, говорят и знают; между изначальное совместное бытие, вклинивается пустословие; каждый, следит за другим: как он себя, поведёт, что скажет; совместное бытие в Man — не замкнутое, безразличное сосуществование, а напряжённое, двусмысленное взаимное наблюдение, тайное подслушивание друг друга; под маской «для-друг-друга» разыгрывается «против-друг-друга». Двусмысленность не возникает из сознательного стремления к искажению и не создаётся отдельным присутствием — она уже заложена в совместное бытие как «заброшенное» (geworfen) в мир, но публично скрыта, и люди сопротивляются тому, что эта интерпретация бытия Man верна. Методологическое замечание: явления пустословия, любопытства и двусмысленности раскрыты так, что в них просматривается связь бытия, и теперь необходимо экзистенциально-онтологически осмыслить способ бытия этой связи. Граница §37: он очерчивает структуру двусмысленности, но не объясняет, почему она становится структурой, — это задача §38 (падение) и §§39–44; «скрытость» означает не «тайну», а то, что данность (иллюзия ясности) скрывает функцию (двусмысленность). Ключевые термины: Zweideutigkeit — функция, а не данность (неясность); Man — функция, а не данность (группа); Ahnen (предвосхищение) — функция (пассивный синтез), а не данность (предчувствие); Auf-der-Spur-sein — функция, а не данность (предвосхищение); публичность (Öffentlichkeit) — функция, а не данность (общественное мнение).

§ 38. Падение (Verfallen) и заброшенность (Geworfenheit). Падение (Verfallen) — не моральная критика и не «грехопадение», а онтологическая характеристика повседневного бытия-в-мире; три феномена §§35–37 (толки, любопытство, двусмысленность) — не случайные «черты эпохи», а структуры, вместе образующие фундаментальный модус повседневности, и через их онтологическое прояснение раскрываются основные черты экзистенциальной конституции присутствия, подготавливая интерпретацию бытия Dasein как заботы (Sorge). Verfallen — функция (способ, каким Dasein функционирует в повседневности), а не данность («моральное падение», «грехопадение»), функционирующая в каждом модусе повседневности. Толки, любопытство и двусмысленность характеризуют способ, каким Dasein повседневно пребывает в своём «здесь» (Da), в раскрытости бытия-в-мире; это не наличные свойства, а само его бытие, и в их бытийной взаимосвязи раскрывается падение — не «сумма пороков», а единый феномен, аспекты которого неразделимы. Падение не несёт негативной оценки: оно означает, что Dasein изначально и по большей части поглощено «миром» заботы (Besorgen), и это поглощение чаще всего имеет характер потери себя в публичности Man; Dasein уже всегда отпало от себя как от возможности быть подлинным собой (eigentliches Selbstseinkönnen) и впало в «мир» — погружённость в бытие-друг-с-другом (Miteinandersein), поскольку оно направляется толками, любопытством и двусмысленностью. Неподлинность (Uneigentlichkeit) получает более чёткое определение через падение, но «не-» и «неподлинное» не означают «вообще не бытие»: неподлинность — не исчезновение бытия-в-мире, а особый способ бытия-в-мире, при котором Dasein целиком захвачено «миром» и совместным бытием других в Man; бытие-не-собой функционирует как позитивная возможность сущего, по сути поглощённого заботой внутри мира, — это ближайший модус бытия Dasein, в котором оно по большей части пребывает. Падение нельзя истолковывать как падение из более чистого «первозданного состояния»: у нас нет ни онтического опыта такого состояния, ни онтологических ориентиров для его интерпретации; Dasein как фактическое бытие-в-мире уже отпало от себя в качестве падающего, и падает оно не к чему-то сущему, а к миру, который сам принадлежит к его бытию; падение — экзистенциальная характеристика самого Dasein и ничего не говорит о нём как о наличном сущем, о его «происхождении» или «общении» (commercium) с другим сущим; неверно понимать его и как «плохое» онтическое свойство, устранимое на более высоких ступенях культуры. Феноменологически: при первом указании на бытие-в-мире способ бытия этого феномена оставался вне анализа; хотя основные модусы бытия-в (забота и попечение) описаны, вопрос о повседневном способе их бытия остался нераскрытым; бытие-в — не «противостояние» (Gegenüberstehen) в смысле созерцания или действия, не совместная наличность субъекта и объекта; могло сложиться впечатление, что бытие-в-мире — жёсткий «каркас», внутри которого происходят отношения Dasein к миру, не затрагивая сам каркас, но этот предполагаемый каркас сам составляет способ бытия Dasein, и экзистенциальный модус бытия-в-мире проявляется в падении: толки раскрывают понимающее бытие мира, других и себя, но так, что это бытие приобретает характер беспочвенного парения; любопытство раскрывает всё и вся, но так, что бытие оказывается везде и нигде; двусмысленность ничего не скрывает от понимания, но лишь чтобы удержать бытие-в-мире в этом оторванном «везде-и-нигде». Механизмы падения: толки и публичная истолкованность (öffentliche Ausgelegtheit) конституируются в бытии-друг-с-другом, это не отдельный продукт «в мире» и не сводимо к «всеобщему», которое «на самом деле» есть ничто; толки — способ бытия самого бытия-друг-с-другом, возникающий не из внешних обстоятельств; поскольку Dasein само в толках и публичной истолкованности предоставляет себе возможность потеряться в Man и впасть в беспочвенность, оно само готовит себе постоянное искушение падением — бытие-в-мире по сути искушает. Успокоение: став для себя искушением, публичная истолкованность удерживает Dasein в падении; толки и двусмысленность, «всё-уже-виденное» и «всё-понятое» создают видимость (Vermeintlichkeit), будто господствующая раскрытость может гарантировать уверенность, подлинность и полноту всех возможностей бытия; мнимая уверенность и «решительность» Man порождают всё большую ненужность подлинного понимания расположенности (Befindlichkeit); убеждение Man, что оно «питает» и ведёт «полную и подлинную жизнь», приносит успокоение, для которого «всё в полном порядке» и «все двери открыты»; падающее бытие-в-мире одновременно искушает и успокаивает. Успокоение в неподлинном бытии не ведёт к бездействию, а подталкивает к неудержимой «деятельности» (Betrieb): падение в «мир» не означает покоя, искусительное успокоение усиливает падение; в частности, может сложиться мнение, что понимание «чужих культур» и их «синтез» с собственной ведут к полному просвещению Dasein о самом себе; многоликое любопытство и беспокойное «всё-знание» создают видимость универсального понимания бытия, но остаётся неопределённым и неспрошенным, что собственно нужно понимать, и непонятым, что понимание само есть способность-быть, которая должна освободиться лишь в собственнейшем присутствии. Отчуждение (Entfremdung): в успокоенном, «всё понимающем» сравнении себя со всем Dasein движется к отчуждению, в котором его собственнейшая способность-быть скрывается; падающее бытие-в-мире как искушающе-успокаивающее одновременно отчуждает; это отчуждение не означает фактического отрыва от себя — напротив, оно ввергает Dasein в способ бытия, занятый гипертрофированным «самоанализом», испытывающим себя во всех возможных интерпретациях, так что создаваемые им «характерологии» и «типологии» становятся необозримыми; отчуждение, закрывающее подлинность и возможность (хотя бы как возможность подлинного крушения), не отдаёт Dasein во власть чего-то чуждого, а втягивает в его неподлинность, в один из возможных модусов его собственного бытия; искушающе-успокаивающее отчуждение в своей динамике приводит к тому, что Dasein запутывается в себе самом. Динамика падения: искушение, успокоение, отчуждение и запутанность (Verfängnis) характеризуют специфический способ бытия падения; эту «динамику» (Bewegtheit) Dasein в его собственном бытии мы называем обрывом (Absturz): Dasein срывается из себя самого в себя самого, в беспочвенность и ничтожность неподлинной повседневности, но этот обрыв скрыт публичной истолкованностью, которая представляет его как «восхождение» и «конкретную жизнь»; динамика обрыва постоянно отрывает понимание от проектирования подлинных возможностей и втягивает в успокоенную видимость обладания или достижения всего; это постоянное отрывание от подлинности при одновременном притворстве подлинности, вместе с втягиванием в Man, характеризует динамику падения как водоворот (Wirbel). Падение и заброшенность: падение не только экзистенциально определяет бытие-в-мире; водоворот одновременно раскрывает брошенный и динамический характер заброшенности (Geworfenheit), которая может навязать себя Dasein через расположенность; заброшенность — не «завершённый факт» и не законченное событие; к её фактичности (Faktizität) принадлежит то, что Dasein, пока оно есть, остаётся в броске и втягивается в водоворот неподлинности Man; заброшенность, в которой феноменально проявляется фактичность, принадлежит Dasein, для которого в его бытии идёт речь о нём самом; Dasein существует фактически. Падение и экзистенциальность: падение не противоречит формальному определению экзистенции; оно становится «доказательством» против экзистенциальности, только если последнюю понимать как изолированный субъект, «точку самости», а мир — как объект, и падение переинтерпретировать как наличность внутримирного сущего; если удерживать бытие Dasein в раскрытой структуре бытия-в-мире, падение как способ бытия представляет наиболее элементарное подтверждение экзистенциальности: в падении идёт речь ни о чём ином, как о способности-быть-в-мире, пусть в модусе неподлинности; Dasein может падать только потому, что для него важно понимающе-расположенное бытие-в-мире; подлинная экзистенция — не нечто «парящее» над падающей повседневностью, а экзистенциально лишь модифицированное схватывание её. Онтологический, а не моральный смысл: падение не даёт «ночной стороны» Dasein, онтической черты, дополняющей «безобидный» аспект; оно раскрывает сущностную онтологическую структуру самого Dasein, которая определяет не его «тёмную сторону», а конституирует все его дни в их повседневности; поэтому интерпретация не делает онтических утверждений о «порочности человеческой природы» — не из-за недостатка доказательств, а потому, что её проблематика предшествует любым суждениям о порочности или непорочности; падение — онтологическое понятие динамики; онтически не решается, погряз ли человек «в грехе» (in der Sünde ersoffen), пребывает ли в status corruptionis, шествует в status integritatis или находится в status gratiae; вера и «мировоззрение», высказываясь о Dasein как бытии-в-мире, должны опираться на выявленные экзистенциальные структуры, если претендуют на понятийное понимание. Падение как модус заботы: ведущий вопрос главы касался бытия «здесь» (Da); темой стала онтологическая конституция раскрытости, принадлежащей Dasein; его бытие конституируется расположенностью, пониманием и речью; повседневный способ бытия раскрытости характеризуется толками, любопытством и двусмысленностью, которые показывают динамику падения с её чертами: искушением, успокоением, отчуждением и запутанностью. Граница §38: он очерчивает структуру падения, но не объясняет, почему падение становится структурой, — это задача §§39–44; «динамичность» означает не «процесс», а функцию, функционирующую в каждом модусе, но не данную как «состояние». Ключевые термины: Verfallen — функция, а не данность (моральное падение); неподлинность (Uneigentlichkeit) — функция, а не данность (недостаток); искушение (Versuchung) — функция (пассивный синтез), а не данность (соблазн); успокоение (Beruhigung) — функция, а не данность (покой); отчуждение (Entfremdung) — функция, а не данность (состояние); водоворот (Wirbel) — функция (пассивный синтез), а не данность (круговорот).

Глава 6. Забота как бытие присутствия (§§ 39–44).

§ 39. Вопрос об исходной целости структурного целого присутствия. Вопрос ставится об онтологическом единстве экзистенциальности и фактичности, или о сущностной принадлежности последней к первой. Ответ — забота (Sorge): не «сумма структур», а функция (способ, каким Dasein функционирует как целостность), функционирующая в каждом структурном моменте, но не данная как «сумма»; это не «собирание результатов», а поиск единого феномена, из которого понятны все ранее выявленные структуры, — основа для анализа временности и историчности. Бытие-в-мире изначально и постоянно целостно; феноменальное многообразие устроения и повседневного способа бытия может затемнить взгляд на целое, но этот взгляд должен оставаться свободным и надёжно подготовленным. Вопрос — об онтологическом единстве экзистенциальности и фактичности: Dasein в силу расположенности приводится перед собой и раскрывается в заброшенности; заброшенность — способ бытия сущего, которое само является своими возможностями, понимает себя в них и проектирует себя на них. Бытие-в-мире, к которому равноизначально принадлежат бытие при подручном и со-бытие с другими, всегда ради него самого; но самость сначала и большей частью неподлинна — Man-самость; бытие-в-мире всегда уже впало. Средняя повседневность определяется как впадающе-раскрытое, заброшенно-проектирующее бытие-в-мире, для которого в его бытии при «мире» и в со-бытии с другими дело идёт о самом собственном бытии-возможности. Целостность феноменально недостижима путём собирания элементов: для этого потребовался бы план построения; бытие Dasein, онтологически несущее структурное целое, становится доступным в полном просмотре целого, направленном на изначально единый феномен, уже лежащий в целом и онтологически обосновывающий каждый структурный момент в его возможности; «обобщающая» интерпретация не может быть простым собиранием ранее полученного. Вопрос об экзистенциальном основном характере Dasein сущностно отличается от вопроса о бытии наличного: повседневное восприятие окружающего мира, направленное на внутримирное сущее, не способно онтически изначально представить Dasein для онтологического анализа; имманентному восприятию переживаний недостаёт онтологически достаточного руководства; бытие Dasein не должно выводиться из идеи человека. К онтологической структуре Dasein принадлежит понимание бытия: оно раскрыто самому себе в своём бытии, а расположенность и понимание конституируют способ бытия этой раскрытости. Методологическое требование: аналитика должна искать одну из наиболее широких и изначальных возможностей раскрытия, лежащих в самом Dasein, — способ раскрытия, в котором Dasein приводится перед самим собой и в определённом смысле упрощённо становится доступным, а в раскрытом элементарно выявляется структурная целостность искомого бытия. В качестве такой расположенности в основу кладётся тревога (Angst): её выявление и онтологическая характеристика раскрытого в ней исходят из феномена впадения и отграничивают тревогу от страха (Furcht); тревога — не боязнь конкретной вещи (страх разобран в §30), а расположенность, в которой Dasein раскрывается само себе в своей целостности, потому что мир теряет значение и Dasein остаётся наедине с собой; тревога как возможность бытия вместе с раскрытым в ней самим Dasein даёт феноменальную основу для эксплицитного ухватывания изначальной бытийной целостности, и его бытие раскрывается как забота. Онтологическая разработка этого феномена требует отграничения от воли, желания, склонности и порыва: забота не выводится из них, поскольку они сами основаны в ней; нельзя сказать, что «сначала» есть воля, желание или склонность, а «потом» из них складывается забота, — наоборот, забота есть фундаментальная структура, делающая их возможными; они — модификации заботы, а не её составные части. Требуется доонтологическое подтверждение интерпретации Dasein как заботы: онтологически познанное кажется обыденному рассудку странным, а онтическая основа интерпретации — надуманной; но Dasein уже издавна, высказываясь о себе, толковало себя как заботу (cura), хотя и только доонтологически; §42 приведёт древнюю басню о Cura, показывающую, что это понимание старше любой философии. Аналитика, продвигающаяся к заботе, должна подготовить фундаментально-онтологическую проблематику — вопрос о смысле бытия вообще: обсудить онтологическую связь заботы, мирности, подручности и наличности (реальности), что ведёт к более точному определению понятия реальности в связи с гносеологическими вопросами реализма и идеализма. Сущее независимо от опыта, познания и постижения, но бытие «есть» только в понимании сущего, к бытию которого принадлежит понимание бытия; поэтому бытие может быть непонятым, но никогда не бывает совершенно непонятым; онтологическая проблематика издавна связывала, если не отождествляла, бытие и истину, в чём проявляется необходимая связь бытия и понимания; для подготовки вопроса о бытии требуется онтологическое прояснение феномена истины на основе раскрытости, обнаруженности, истолкования и высказывания. Структура главы 6: основная расположенность тревоги как выдающаяся раскрытость Dasein (§40); бытие Dasein как забота (§41); подтверждение интерпретации как заботы из доонтологического самоистолкования (§42); Dasein, мирность и реальность (§43); Dasein, раскрытость и истина (§44). Граница §39: он очерчивает структуру заботы, но не объясняет, почему забота становится структурой, — это задача §§40–44; «доонтологичность» подтверждения означает не «меньшую истинность», а функцию, функционирующую до всякой рефлексии, но не данную как «схема».

1...45678...16
bannerbanner