
Полная версия:
Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9
Глава 5. Бытие-в как таковое (§§ 28–38).
§ 28. Задача тематического анализа бытия-в. §28 — не возврат к сказанному, а тематический анализ третьего момента базовой структуры бытие-в-мире: самого бытия-в (In-Sein), без которого структура неполна; мир (§§14–24) и кто (§§25–27) уже рассмотрены, но бытие-в было лишь намечено. Бытие-в — не пространственное «внутри» (вода в стакане) и не отношение субъекта к объекту, а способ, каким Dasein уже при мире и вовлечено в него; это функция, а не данность. Возвращение нужно, чтобы показать: бытие-в — не ещё одна часть, а измерение, в котором возможны и мир, и кто, и чтобы проложить путь к заботе (Sorge) — онтологической структуре, где Dasein всегда «впереди себя» (проект), «уже в мире» (фактичность) и «при внутримирном сущем» (падение); эти три момента — не части, а измерения одной функции. Можно углубить анализ в двух направлениях: сравнительная характеристика озабоченности (Besorgen) и её зоркости (Umsicht), заботливости (Fürsorge) и её внимания (Rücksicht) — показать, что это способы бытия, а не чувства; и более строгая экспликация бытия внутримирного сущего, чтобы отличить Dasein от наличного (камень не озабочен и не заботлив). Традиционная онтология ошибается, сводя Dasein к субъекту, а мир — к объекту: она понимает бытие как наличность (Vorhandenheit), тогда как связь Dasein и мира первичнее любых отношений между вещами; субъект-объектная схема — данность, бытие-в-мире — функция. Изначальный феномен неразрушим: его нельзя выводить из других феноменов (сознания, тела), но это не исключает множественности равноизначальных конститутивных моментов — расположенность (Befindlichkeit) и понимание (Verstehen) не части, которые можно сложить, а аспекты единой структуры, различимые только в анализе; нельзя сказать, что «сначала» есть расположенность, а «потом» понимание. Феноменально бытие-в: не внутренность одного наличного внутри другого, не свойство наличного субъекта, вызванное наличием мира, а сущностный способ бытия самого Dasein, которое есть своё бытие-в. Ошибочные интерпретации: понимание бытия-в как отношения субъекта и объекта ближе к истине, но неверно, ибо отношение предполагает два заранее данных сущих, а бытие-в первичнее; «бытие между» тоже вводит в заблуждение — Dasein не между, а уже при мире. «Da» как открытость: сущее, конституируемое бытием-в-мире, само есть своё «Da»; «здесь» понимается через «там» в смысле озабоченного удаления-приближения (пишу — «там» при тексте, «здесь» — возвращение из этого «там»); экзистенциальная пространственность основана на бытии-в-мире; «Da» означает раскрытость: Dasein освещено (erleuchtet), само есть просвет (Lichtung), делающий возможным явленность сущего, — не свет падает извне, и не способность сознания, а структура бытия-в. Lumen naturale Декарта переосмысляется: свет — не свойство разума, а структура бытия-в; разум — лишь один из способов использования просвета. Далее анализ делится на A. экзистенциальную конституцию Da: расположенность (§29), страх как модус расположенности (§30), понимание (§31), понимание и истолкование (§32), высказывание как производный модус истолкования (§33), речь и язык (§34); B. повседневное бытие Da и падение: молва (§35), любопытство (§36), двусмысленность (§37), падение (Verfallen) как фундаментальный способ бытия Da (§38). Граница §28: он не решает вопрос о бытии-в, а очерчивает задачу анализа; различение функция/данность проясняет, почему бытие-в не отношение, но не объясняет, почему оно становится структурой, — это задача §§29–38; равноизначальность расположенности и понимания означает не две данности, а два аспекта одной функции.
§ 29. Вот-бытие как расположение (Befindlichkeit). Хайдеггер отвечает на вопрос, как Dasein есть своё «здесь»: через расположенность (Befindlichkeit) — не психологическое «настроение», а экзистенциал, способ, каким Dasein уже раскрыто для себя и мира. Мы всегда уже «в каком-то настроении»; настроение — не внутреннее состояние, выходящее наружу, а способ раскрытия. Даже тусклая ненастроенность не ничто: в ней бытие раскрывается как бремя, хотя почему — мы не знаем, ибо познавательные возможности ограничены по сравнению с изначальным раскрытием настроений. В настроенности Dasein уже заранее раскрыто как сущее, которому вверено быть своим бытием; чистое «что оно есть» проявляется, а «откуда» и «куда» остаются во тьме — это заброшенность (Geworfenheit): Dasein не выбрало себя, оно брошено в своё бытие, и это «что» не выводится из другого. Заброшенность — не наличность (Vorhandenheit), доступная созерцанию, а фактичность вверенности, схватываемая только в экзистенции; «что» фактичности никогда не обнаруживается в созерцании. Настроение раскрывает не через взгляд на заброшенность, а через обращение и отворачивание; обычно Dasein уклоняется от раскрытого, но в самом уклонении «здесь» раскрыто. Нельзя принижать расположенность перед аподиктической достоверностью теории и нельзя оттеснять её в иррациональное: иррационализм говорит косо о том, перед чем рационализм слеп; овладеть настроением можно никогда не «вне настроения», а лишь из противоположного настроения. Первый сущностный характер расположенности: она раскрывает Dasein в заброшенности, сначала в модусе уклоняющегося отворачивания; она настолько нерефлексивна, что настигает Dasein врасплох, поднимаясь из самого бытия-в-мире. Второй: она есть фундаментальный способ изначальной раскрытости мира, со-бытия (Mitdasein) и экзистенции, ибо бытие-в-мире по сути есть бытие-вместе. Третий: затронутость — осмотрительно-заботливое «давание-встречать» имеет характер затронутости; затронутость негодностью, сопротивляемостью, угрожаемостью возможна лишь потому, что бытие-в заранее определено как способное быть затронутым; только в настроении страха или бесстрашия подручное может обнаружиться как угрожающее; настроенность конституирует открытость мира. Отсюда приоритет настроения над созерцанием: чистое созерцание никогда не открыло бы угрожающего; теоретическое взирание ослепляет мир до однородности наличного, и даже чистая θεωρία не оставила позади все настроения — она открывает наличное лишь в ἡσυχία и εὐδιαγωγή. Историческая справка: Аристотель исследует πάθη во второй книге «Риторики», которую следует рассматривать как первую систематическую герменевтику повседневности совместного бытия; публичность Man имеет свою настроенность и «создаёт» её; онтологическая интерпретация аффективного со времён Аристотеля едва продвинулась, аффекты подпали под психические феномены; заслуга феноменологии — вновь открыть свободный взгляд, Шелер направил проблематику на связи «представляющих» и «интересующихся» актов, но экзистенциально-онтологические основания остаются в темноте. Расположенность сама есть модус, в котором Dasein отдаётся «миру» и уклоняется от себя; это прояснится в падении (Verfallen). Методологически расположенность имеет принципиальное значение: аналитика может лишь «подслушивать» у раскрытого сущего его бытие и должна дать Dasein самоистолковаться, поднимая раскрытое в экзистенциальное понятие; далее расположенность будет конкретнее показана на страхе (Furcht, §30). Граница §29: он очерчивает структуру расположенности, но не объясняет, почему она становится структурой, — это задача §§30–38; три сущностных характера — не три данности, а три аспекта одной функции.
§ 30. Страх как модус расположения. Хайдеггер в §30 берёт один модус расположенности — страх (Furcht) — и разбирает его структуру как онтологический феномен: страх не «эмоция», а способ, каким Dasein раскрывает мир и своё бытие; это функция, а не данность. Феномен страха имеет три стороны: то, перед чем страх (устрашающее, das Furchtbare), само бояние (Fürchten) и то, о чём страх (Worum der Furcht); это не три части, а три аспекта одной функции. Устрашающее — внутримирно встречающееся сущее (подручное, наличное, соприсутствие) с характером угрожающего (Bedrohlichkeit), включающим шесть моментов: вредоносность (Abträglichkeit) в рамках оборотной связи; направленность на определённую сферу из определённого «откуда» (Gegend); известность как «неладного» («nicht geheuer») — знакомое, но вызывающее недоверие; приближение, в котором вредоносность становится угрозой (надвигающееся, а не случившееся зло); приближение в пределах близости, усиливающее «может, а в конце концов, может и нет»; возможность ненаступления, которая не уничтожает страх, а формирует и усиливает его. Бояние — допускающее себя захватить освобождение угрожающего: не сначала констатация будущего зла, а затем страх, — страх первичнее констатации и заранее раскрывает устрашающее; оглядка (Umsicht) видит устрашающее, потому что находится в расположении страха: не «сначала видит, потом боится», а боится и поэтому видит; бояние как дремлющая возможность — боязливость (Furchtsamkeit), уже раскрывшая мир так, что из него может приблизиться устрашающее, благодаря экзистенциальной пространственности бытия-в-мире. То, о чём страх, — само боящееся сущее, Dasein: только сущее, для которого в его бытии важно это бытие, может бояться; камень не боится. Страх раскрывает Dasein в его опасности, в брошенности на себя, в бытии его «здесь»; страх за дом и хозяйство не противоречит этому, ибо Dasein «есть» то, о чём оно заботится, и опасность для этого есть угроза его бытия-при. Страх раскрывает преимущественно привативно: смущает, делает «безголовым» (kopflos), закрывает подвергающееся опасности бытие-в, так что после страхования нужно заново ориентироваться. Страх за других (Fürchten für...) — способ со-расположения (Mitbefindlichkeit), не обязательно совместный или взаимный страх; я не могу «бояться вместо другого», другой может вовсе не бояться; при ближайшем рассмотрении боязнь за... всё же есть боязнь за себя, ибо относится к со-бытию с другим, который может быть отнят; это не ослабленный страх за себя, а экзистенциальный модус. Модификации страха: испуг (Erschrecken) — внезапное врывание угрожающего в привычное; ужас (Grauen) — страх перед совершенно непривычным; оцепенение (Entsetzen) — внезапное и ужасное вместе, Dasein застывает; робость (Schüchternheit), застенчивость (Scheu), тревожность (Bangigkeit), настороженность (Stutzigwerden). Все модификации указывают: Dasein по сути «боязливо» (furchtsam) — не как черта характера, а как экзистенциальная возможность; «бесстрашие» возможно только на фоне боязливости как структуры. Граница §30: он очерчивает структуру страха, но не объясняет, почему страх становится модусом, — это задача §§31–34 и §40 (тревога); три стороны — не три данности, а три аспекта одной функции.
§ 31-32. Вот-бытие как понимание (Verstehen). В §31-32 Хайдеггер делает шаг от расположенности к пониманию (Verstehen): Dasein не только настроено, но и понимает, причём понимание здесь — не «познание», а способ бытия, экзистенциал; это не теория познания, а основа герменевтики Dasein. Понимание — функция, а не данность (когнитивный акт). Расположенность и понимание равноизначальны: нельзя сказать, что «сначала» настроенность, а «потом» понимание; расположенность всегда имеет своё понимание (хотя бы в форме подавления), понимание всегда настроено; это два аспекта одной функции. Понимание как экзистенциал — основной модус бытия Dasein, а «понимание» в смысле познания (противопоставляемого объяснению) — производный дериват. В понимании раскрыто «ради чего» (Worumwillen) и укоренённая в нём значимость (Bedeutsamkeit) — структура мира, то, как вещи и люди «имеют значение» в контексте забот; раскрытость того и другого охватывает всё бытие-в-мире, означая: Dasein есть сущее, для которого в его бытии-в-мире важно оно само. Понимание как «уметь» — не навык, а бытие-возможностью (Sein-können): Dasein изначально есть сама возможность, всегда есть то, чем оно может быть. Возможность как экзистенциал отличается от пустой логической возможности и от случайности наличного: модальная категория наличности онтологически ниже действительности и необходимости, а экзистенциальная возможность — самая изначальная и последняя позитивная онтологическая определённость Dasein. Это не «безразличие произвола» (libertas indifferentiae): Dasein всегда уже вброшено в определённые возможности, пропускает одни, упускает другие, хватается за них; оно есть вверенная ему самому, всецело брошенная возможность бытия свободным для самого собственного бытия-возможностью. Понимание есть «знание» о себе: Dasein, понимая, есть своё «здесь», и только поэтому может заблуждаться, и ошибаться; поскольку понимание расположено и отдано брошенности, Dasein всегда уже заблудилось и ошиблось, но вверено возможности снова найти себя. Понимание как раскрытие всегда касается всей конституции бытия-в-мире: мир раскрыт как возможная значимость, внутримирное сущее открывается на его возможности (подручное — в пригодности, употребимости, вредности; целостность оборота — как целое возможности связи; природа становится обнаружимой на основе раскрытости одной из её возможностей). Понимание всегда проникает в возможности потому, что имеет экзистенциальную структуру проекта (Entwurf): оно проецирует бытие Dasein на его «ради чего» и на значимость как мирность; проект конституирует простор (Spielraum) фактического бытия-возможностью, и как брошенное Dasein вброшено в способ бытия проектирования. Проектирование — не планирование: Dasein всегда уже спроецировало себя и, пока есть, является проектирующим; проект не схватывает тематически сами возможности, а пред-бросает возможность как возможность и оставляет её таковой. Поэтому Dasein постоянно «больше», чем оно есть фактически (если регистрировать его как наличное), но никогда не «меньше»: то, чем оно ещё не является, оно есть экзистенциально; отсюда — «Стань тем, кто ты есть!». Понимание бывает подлинным (eigentlich, из собственной самости) или неподлинным (uneigentlich, из мира), и оба могут быть подлинными или неподлинными (echt/unecht); укладывание в одну из основных возможностей есть экзистенциальная модификация проекта в целом, ибо в понимании мира бытие-в всегда со-понимается, а понимание экзистенции всегда есть понимание мира. В проективном характере понимание составляет зоркость (Sicht): взор (Umsicht) озабоченности, взгляд (Rücksicht) заботы и зоркость на бытие как таковое; зоркость, первично относящаяся к экзистенции, — прозрачность (Durchsichtigkeit), правильно понятое «самопознание», понимающее схватывание полной раскрытости бытия-в-мире через его конститутивные моменты; непрозрачность коренится не только в самообманах, но и в незнании мира. «Зрение» здесь — не восприятие глазами и не чистое нечувственное схватывание наличного, а доступ, позволяющий сущему встречаться незаслонённым; философская традиция ориентирована на «зрение», поэтому зоркость можно формализовать до универсального термина доступа вообще. Отсюда критика приоритета созерцания: всякая зоркость укоренена в понимании, «созерцание» и «мышление» — далёкие дериваты понимания, даже феноменологическое «усмотрение сущности» укоренено в экзистенциальном понимании. В спроецированности бытия на «ради чего» и на значимость лежит раскрытость бытия вообще: в проекте на возможности уже заранее схвачено понимание бытия (Seinsverständnis) — бытие понято, но не онтологически постигнуто; сущее, чей способ бытия есть проект бытия-в-мире, имеет понимание бытия как конститутиву. Расположенность и понимание как экзистенциалы характеризуют изначальную раскрытость бытия-в-мире: в настроенности Dasein «видит» возможности, из которых оно есть, а в проективном раскрытии всегда уже настроено; проект собственного бытия-возможностью вверен факту брошенности в «здесь». Бытие Dasein становится ещё более загадочным при экспликации брошенного проекта; нужно дать проявиться всей загадочности, чтобы подлинно потерпеть неудачу в «решении» и заново поставить вопрос о бытии. Граница §31: он очерчивает структуру понимания, но не объясняет, почему понимание становится экзистенциалом, — это задача §§32–38; равноизначальность — не две данности, а два аспекта одной функции; окончательное прояснение понимания бытия требует темпоральной интерпретации.
§ 33. Высказывание как производный модус истолкования. §33 Хайдеггер показывает: высказывание («суждение», «утверждение») — производный модус истолкования, а не первичная структура; это не теория суждения. Анализ важен для демонстрации модификации структуры «как», для понимания ошибки античной онтологии, ориентированной на λόγος, и для проблемы истины (§44). Высказывание — функция, а не данность. Всё истолкование коренится в понимании; расчленённое в истолковании — смысл; высказывание тоже «имеет» смысл, но его нельзя определять, как нечто присутствующее помимо акта суждения. Три значения высказывания — не части, а аспекты одной функции: указание (Aufzeigung) — позволить увидеть сущее из него самого (исходный смысл λόγος как ἀπόφανσις; «молоток слишком тяжёлый» указывает на само подручное, а не на представление); предицирование (Prädikation) — структура «субъект — предикат», сужающая указанное до определённого свойства и возможная только на основе указания; сообщение (Mitteilung) — совместное видение, разделение с другим увиденного, предполагающее разделяемое понимание и несущее риск затуманивания при передаче. Теория «значимости» (Geltung) онтологически неясна: «значимость» понимается трояко (идеальное бытие суждения, объективная истинность, общеобязательность), эти значения смешиваются, и понятие ненадёжно; значимость — данность, скрывающая функцию высказывания. Высказывание как производный модус: подручное становится «предметом» (Gegenstand), его бытие как подручного скрывается, оно трактуется как наличное; структура «как» модифицируется — герменевтическое «как» (встроенное в целостность отсылок: молоток как то, чем забивают) сменяется апофантическим «как» (указание на свойство наличного: молоток как вещь с «тяжестью»); практическое истолкование («слишком тяжёлый — возьму другой») и теоретическое высказывание («молоток тяжёлый») различаются как функция и данность. Античная интерпретация λόγος: у Платона λόγος всегда λόγος τινός, у Аристотеля — σύνθεσις и διαίρεσις одновременно; «связка» («есть») укоренена в экзистенциальном понимании бытия, а не просто связывает понятия. Недостаточность античной онтологии — в трактовке λόγος и сущего как наличного, без учёта подручности; логика λόγος коренится в экзистенциальной аналитике Dasein. Граница §33: он очерчивает структуру высказывания, но не объясняет, почему высказывание становится производным модусом, — это задача §34 (речь) и §44 (истина); три значения — не три данности, а три аспекта одной функции. Ключевые термины: подручность (Zuhandenheit) — функция, а не данность; наличность (Vorhandenheit) — данность, скрывающая функцию; структура «как» (Als-Struktur): герменевтическое «как» — функция, апофантическое «как» — данность, скрывающая функцию.
§ 34. Вот-бытие и речь. Язык. Речь (Rede) — экзистенциальная структура, которая делает возможным язык. «Речь» — это функция (способ, каким Dasein «функционирует»), а не данность («язык»). §34 показывает: речь (Rede) — экзистенциальная структура, артикулирующая понятность Dasein, основание языка, а не «философия языка»; это не данность («язык», грамматика, словарь), а функция, делающая язык возможным. Расположенность и понимание — фундаментальные экзистенциалы раскрытости Da; понимание содержит истолкование (Auslegung), расположенности соответствует истолковываемость (Auslegbarkeit); высказывание — крайнее производное истолкования, а его третье значение (сообщение) приводит к говорению и речи, которые до сих пор оставались без внимания, — язык укоренён в экзистенциальной структуре раскрытости Dasein. Понятность (Verständlichkeit) всегда уже расчленена до истолкования; речь есть артикуляция (Artikulation) понятности и лежит в основе истолкования и высказывания; артикулированное — смысл (Sinn), расчленённое в речевой артикуляции — целостность значений (Bedeutungsganze), разложимая на значения (Bedeutungen), всегда осмысленные; речь как артикуляция понятности Da имеет специфически мировой способ бытия. Расположенная понятность бытия-в-мире высказывается как речь; целостность значений обретает слово — не так, что вещи-слова снабжаются значениями; высказанность (Hinausgesprochenheit) речи есть язык (Sprache), целостность слов, обнаруживаемая как внутримирное сущее подобно подручному и раздробляемая на наличные словесные вещи; речь экзистенциально есть язык, потому что сущее, чью раскрытость она артикулирует, есть заброшенное бытие-в-мире. К говорению принадлежат слушание (Hören) и молчание (Schweigen). Говорить — значимое расчленение понятности бытия-в-мире, которому принадлежит со-бытие (Mitsein) в модусе заботливого бытия-друг-с-другом (Miteinandersein): согласие, отказ, призыв, предостережение, излияние, совещание, ходатайство, «высказывание», «произнесение речи»; говорить всегда о чём-то (Worüber), и это «о чём» не обязательно тема определяющего высказывания — даже приказ, желание, ходатайство имеют своё «о чём»; речь имеет этот момент, потому что со-конституирует раскрытость бытия-в-мире и предобразована ею. В каждой речи лежит сказанное (Geredete); в нём речь сообщает себя (teilt sich mit); сообщение (Mitteilung) надо понимать онтологически широко — уведомление лишь частный случай; в сообщении конституируется артикуляция понимающего бытия-друг-с-другом, осуществляется «разделённость» со-расположенности (Mitbefindlichkeit) и понимания со-бытия; сообщение — не транспорт переживаний из внутреннего мира одного субъекта в другой: со-вот-бытие изначально раскрыто в со-расположенности и со-понимании, а в речи со-бытие «эксплицитно» разделяется, хотя уже есть — но неразделённое (ungeteilt) как не схваченное и не присвоенное. Всякая речь имеет характер самовыражения (Sichaussprechen): Dasein выражает себя не потому, что сначала замкнуто как «внутреннее», а потому, что как понимающее бытие-в-мире уже «снаружи»; высказанное есть бытие-снаружи (Draußensein) — модус расположенности; языковые индикаторы проявляемости (Bekundung) — тон, модуляция, темп, «манера говорить»; сообщение экзистенциальных возможностей расположенности может стать целью «поэтической» речи. Четыре конститутивных момента речи — не части, а аспекты одной функции: о чём речь (Beredete), сказанное (Geredete) как таковое, сообщение (Mitteilung), проявляемость (Bekundung); это экзистенциальные характеры, укоренённые в бытийной конституции Dasein и впервые делающие возможным язык; в фактической речи отдельные моменты могут отсутствовать или не выражаться буквально — это показатель модуса речи, который всегда должен быть в целостности названных структур. Традиционные теории языка ориентировались на один из моментов (выражение, символическая форма, сообщение, извещение переживаний, оформление жизни), но даже синкретическое соединение определений не даёт понятия языка; решающим остаётся проработка онтологически-экзистенциальной целостности структуры речи на основе аналитики Dasein. Слушание (Hören) — экзистенциальная возможность, принадлежащая говорению: «не поняли», если «не расслышали»; акустическое восприятие укоренено в слушании; слушание — экзистенциальная открытость Dasein как события для другого, конституирует первичную открытость Dasein для собственной возможности бытия — как слушание голоса друга, которого каждое Dasein носит в себе; Dasein слышит, потому что понимает; как понимающее бытие-в-мире с другими оно «послушно» (hörig) со-вот-бытию и самому себе; модусы взаимного слушания — следование, сопутствие и лишительные: неслышание, противление, упрямство, отворачивание. Подслушивание (Horchen) изначальнее психологического «слышания» тонов и звуков; «сначала» мы слышим не шумы и звуковые комплексы, а скрипящую повозку, мотоцикл, колонну на марше, северный ветер, дятла, треск огня; чтобы «услышать» «чистый шум», нужна искусственная установка; это доказывает, что Dasein как бытие-в-мире всегда уже при внутримирно подручном, а не при «ощущениях»; как понимающее, Dasein сначала при понятом; даже в слушании речи другого мы сначала понимаем сказанное, уже заранее находясь с другим при том сущем, о чём речь, а не слышим озвученное высказывание; при невнятном или чужом языке мы сначала слышим непонятные слова, а не множество звуковых данных; манеру сказанного (Diktion) можно слышать лишь при предварительном со-понимании сказанного; ответная речь (Gegenrede) возникает из понимания уже «разделённого» в со-бытии; подслушивать может лишь там, где дана экзистенциальная возможность говорить и слушать; «слушание вокруг» (Nur-herum-hören) — лишение понимающего слушания; говорение и слушание укоренены в понимании; вслушиваться (zuhören) может только тот, кто уже понимает. Молчание (Schweigen) — сущностная возможность говорения: молчащий в разговоре может подлиннее «дать понять», чем тот, у кого не иссякают слова; многословие не гарантирует углубления понимания, а пространное обсуждение низводит понятое до кажущейся ясности — непонятности банальности; молчание не значит быть немым: немой имеет тенденцию к «говорению» и не может доказать, что умеет молчать; кто никогда ничего не говорит, в нужный момент не сможет и помолчать; только в подлинном говорении возможно подлинное молчание; чтобы уметь молчать, Dasein должно иметь что сказать — обладать подлинной и богатой раскрытостью себя; тогда неразговорчивость (Verschwiegenheit) делает явным и подавляет «болтовню» (Gerede) и артикулирует понятность столь изначально, что из неё проистекает подлинное умение-слышать и прозрачное бытие-друг-с-другом. Поскольку речь конститутивна для Da, Dasein как говорящее бытие-в уже высказало себя — Dasein имеет язык; греки определяли человека как ζῷον λόγον ἔχον; позднейшее animal rationale не «ложно», но заслоняет феноменальную почву; человек есть сущее, которое говорит, — не в смысле голосового озвучивания, а в смысле модуса раскрытия мира и самого Dasein; у греков не было слова для «языка», они понимали феномен как речь (Rede), но поскольку λόγος представал как высказывание, грамматика искала основание в «логике» этого логоса, коренящейся в онтологии наличного; категории значения ориентированы на речь как высказывание; если взять феномен как экзистенциал, необходима переориентация языковедения на онтологически более изначальные основания; освобождение грамматики от логики требует позитивного понимания априорной структуры речи как экзистенциала и вопроса о базовых формах значимого членения понятного вообще; учение о значениях не возникает из сравнения языков и укоренено в онтологии Dasein. Вопрос о бытии языка: какой способ бытия принадлежит языку — подручное орудие, способ бытия Dasein или ни то ни другое; как язык может быть «мёртвым»; что онтологически означает, что язык растёт и распадается; бытие сущего, которое делает темой языкознание, тёмно, и горизонт вопроса скрыт; «мирские» и «пространственные» значения предуказаны значимостью мира — случайно ли это или экзистенциально-онтологически необходимо; философия должна отказаться от «философии языка», чтобы вопрошать к «самим вещам»; интерпретация языка указывает онтологическое «место» феномена в структуре бытия Dasein и готовит анализ повседневности. Граница §34: он очерчивает структуру речи, но не объясняет, почему речь становится экзистенциалом, — это задача §§35–38 и §44; четыре момента — не четыре данности, а четыре аспекта одной функции.

