
Полная версия:
Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга 2
Данность чувственных вещей считается, в отношении цвета, как бы данной, и видимость снова означает способ данности, который мог бы также возможным образом происходить таким образом внутри системы нормальной данности, при соответствующих обстоятельствах, и который побуждал бы к объективно ложному схватыванию там, где есть мотивы, вызывающие смешение, что эти обстоятельства весьма вероятно и производят. «Ложное» заключается в противоречии с нормальной системой опыта. (Изменение явления является единообразным для всех вещей, узнаваемым как единообразное изменение по типу.)
То же самое происходит, если вместо помещения среды между органом и вещью мы возьмём аномальное изменение самого органа. Если я касаюсь чего-то с волдырём на пальце или если моя рука была обожжена, то все тактильные свойства вещи даны по-другому. Если я скрещиваю глаза или скрещиваю пальцы, то у меня есть две «вещи зрения» или две «вещи осязания», хотя я утверждаю, что присутствует только одна действительная вещь.
Это относится к общему вопросу конституирования вещного единства как апперцептивного единства многообразия различных уровней, которые сами уже апперцепируются как единства множественностей. Апперцепция, приобретённая в отношении обычных условий восприятия, получает новый апперцептивный слой, принимая во внимание новый «опыт» распада одной вещи зрения на пару и слияния пары в форме непрерывного наложения и схождения при регулярном возвращении к прежним условиям восприятия.
Удвоенные вещи зрения действительно полностью аналогичны другим вещам зрения, но только последние имеют дополнительное значение «вещей»; и пережитый опыт имеет значение пережитого опыта восприятия только в отношении определённого «положения двух глаз», гомологичного или принадлежащего системе нормальных положений глаз. Если теперь возникает гетерология, то у меня действительно есть аналогичные образы, но они означают вещи только в противоречии со всеми нормальными мотивациями. Образы теперь снова получают схватывание «действительная вещь» именно через конститутивную связь, то есть мотивацию, которая ставит их в согласованное отношение к системе мотивированных воспринимаемых многообразий.
Если я вывожу свои глаза из нормального положения в несогласованное скрещенное положение, то возникают два кажущихся образа; «кажущиеся образы»: то есть образы, которые, каждый сам по себе, представляли бы «вещь» только если бы я придал им нормальные мотивации.
Дальнейшее важное соображение касается других групп аномалий. Если я принимаю сантонин, то весь мир «кажется» изменённым; например, он «изменяет» свой цвет. «Изменение» есть «кажимость». Впоследствии, как в случае с любым изменением цветного освещения и т. д., у меня снова есть мир, который соответствует нормальному: всё тогда согласуется и изменяется или не изменяется, движется или находится в покое, как обычно, и демонстрирует те же системы аспектов, что и прежде.
Но здесь необходимо отметить, что покой и движение, изменение и постоянство получают свой смысл посредством конституирования вещности как реальности, в которой такие события, особенно предельные случаи покоя и постоянства, играют существенную роль.
Поэтому глобальная окраска всех видимых вещей может легко «изменяться», например, когда тело испускает лучи света, которые «бросают свой блеск» на все вещи. В конституировании «изменения вещей по цвету» есть нечто большее, чем просто изменение наполненных схем в отношении цвета: изменение вещей изначально конституируется как каузальное изменение в отношении каузальных обстоятельств, как, например, каждое появление освещающего тела.
Я могу схватить изменение, не видя такого освещающего тела, но в этом случае каузальное обстоятельство неопределённым образом со-апперцепируется. Однако эти каузальные обстоятельства принадлежат порядку вещей. Относительность пространственных вещей по отношению к другим определяет смысл изменения вещей. Но психофизические обусловленности здесь вовсе не принадлежат. Это необходимо иметь в виду.
Само собой разумеется, однако, что моё Тело действительно вовлечено в каузальные связи: если оно схватывается как вещь в пространстве, оно, конечно, схватывается не как простая схема, а как точка пересечения реальных каузальностей в реальной (и исключительно пространственно-вещной) связи.
К этой сфере принадлежит, например, тот факт, что удар моей руки (рассматриваемый чисто как удар телесной вещи, то есть исключая пережитый опыт «я ударяю») действует точно так же, как удар любой другой материальной вещи, и, подобным образом, падение моего Телесного тела подобно любому другому падению и т. д.
Теперь относительно приёма сантонина: это, следовательно, тоже, абстрагируясь от всех «сопутствующих психических фактов», материальный процесс, который вполне мог бы, если того требует конституирование мира опыта или дальнейшая разработка конституирования опыта этого мира в ходе новых опытов, войти в реальное отношение с оптическим изменением остального материального мира.
Сам по себе, таким образом, мыслимо, что я нашёл бы мотивы опыта для видения общего изменения цвета всего видимого мира и для рассмотрения этого изменения, в этом схватывании, как реально-каузального следствия материального процесса приёма сантонина (с его телесно-материальными последствиями). Это было бы нормальным восприятием, подобным любому другому.
Пока и всякий раз, когда я переживаю изменение всех видимых цветов как оптическое изменение вещей, я должен предполагать каузальное отношение между любыми причиняющими вещами, какие могут быть; только в каузальной связи изменение есть именно изменение вещи. Как только возникают противоположные мотивы опыта, то необходимо происходит преобразование в схватывании, в силу которого «изменение», которое видится, теряет смысл изменения и сразу же приобретает характер «кажимости».
Кажущееся изменение есть схематическое преобразование, схваченное как изменение при нормальных условиях, таким образом, в отношении опытов, конституирующих каузальность. Но теперь оно дано таким образом, что отменяет каузальное схватывание. Каузальное схватывание подсказывается данным схематическим преобразованием: как будто оно представляло бы изменение, но это при данных обстоятельствах исключено.
Приём сантонина не является в отношении общего «изменения цвета» процессом, который схватывается или мог бы схватываться как причина. Сдвиг цвета всех видимых вещей таков, что нет даже побуждения рассматривать его вообще, как реальное изменение освещения (например, в виде источника света, испускающего цветные лучи). Поэтому оно представляется как кажущееся изменение; всё выглядит «как будто» там был новый источник света, сияющий, или «как если бы» каким-то другим образом реальные причины были там, вызывая общее оптическое изменение (даже если эти причины неопределённы, неизвестны). Но такие причины теперь не могут предполагаться; они, учитывая всю ситуацию опыта, исключены.
Мы должны спросить: что может на основе преобразования в чувственной вещи полностью отменить апперцепцию реального изменения таким образом, в противоположность случаям, когда такая апперцепция, уже осуществлённая, лишь подвергается модификации (тем фактом, что другая каузальная связь заменяется той, которая предполагалась, то есть предполагаемая причина отвергается, но принимается другая причина)?
Ответ — модификация в сфере психофизической «каузальности» или, лучше сказать, «обусловленности». (Ибо causa в собственном смысле есть именно реальная причина. Субъективное же, в противоположность реальности, есть нереальность. Реальность и нереальность принадлежат друг другу по существу в форме реальности и субъективности, которые, с одной стороны, взаимно исключают друг друга, а с другой стороны, как говорится, по существу требуют друг друга.)
Помимо отношений реального к реальному, которые принадлежат сущности всего реального как пространственные, временны́е и каузальные отношения, к этой сущности также принадлежат отношения психофизической обусловленности в возможном опыте. Вещи «переживаются», «интуитивно даны» субъекту необходимо как единства пространственно-временнóго-каузального отношения, и необходимо относящееся к этому отношению — это выдающаяся вещь, «моё Тело», как место, где, и всегда по существенной необходимости, система субъективной обусловленности переплетена с этой системой каузальности и действительно таким образом, что в переходе от естественной установки (взгляда, направленного в опыте на природу и жизнь) к субъективной установке (взгляду, направленному на субъект и на моменты субъективной сферы) реальное существование, а также многообразные реальные изменения даны как в обусловленной связи с субъективным бытием, с состоянием бытия в субъективной сфере.
Нечто вещное переживается (перцептивно апперцепируется, чтобы дать привилегию изначальному опыту) таким образом, что через простой сдвиг фокуса возникают отношения зависимости апперцепированного состояния вещи от сферы ощущений и от остальной субъективной сферы. Здесь мы имеем изначальное состояние психофизической обусловленности (под этим заголовком включены все обусловленные отношения, которые проходят туда и обратно между вещным и субъективным бытием).
К каждой психофизической обусловленности необходимо принадлежит соматологическая каузальность, которая непосредственно всегда касается отношений нереального, события в субъективной сфере, с чем-то реальным, Телом: затем опосредованно — отношений с внешней реальной вещью, которая находится в реальной, следовательно, каузальной, связи с Телом.
c) Значение психофизической обусловленности для различных уровней конституирования
Реальный мир изначально конституируется уровнями таким образом, что множество чувственных вещей (множество полных схем) возводится как субстрат в единстве пространственной формы. Чувственные вещи при этом конституируются в субъективном способе «ориентации» и конституируются для нас (является ли это необходимостью — особый вопрос) таким образом, что особая чувственная вещь — «Тело» — дана как постоянный носитель центра ориентации. Реализация затем завершается так, что чувственные вещи становятся состояниями реальных вещей; конституируется система реальных качеств, система регулируемых взаимных отношений чувственных вещей под заголовком причинности.
Именно конституирование субстрата придаёт всем вещам в опыте, то есть в той мере, в какой они в своих мгновенных состояниях являются чувственными вещами, наиболее изначальную психофизическую обусловленность. Чувственные вещи суть то, что они есть, как единства «в» множестве восприятий и кинестетических констелляций субъективности, и они тем самым всегда присутствуют в сознании как мотивирующие соответствующие аспекты как мотивированные. Только в этой связи аспекты являются аспектами чувственных вещей. Здесь существенно задействовано возможное изменение установки, посредством которого чувственная вещь в своей данности становится условно зависимой от телесности, от того, что я открываю глаза, чтобы посмотреть, от движений моих глаз, от того, что я провожу руками, управляемыми субъективностью, по вещам, чтобы ощутить их, и т. д. Эта полная система обусловленности, которая регулируемым образом связывает чувственные вещи и субъективные события, лежит в основе высшего слоя апперцепции и затем становится психофизической обусловленностью между, с одной стороны, моим Телом и его причинными переплетениями во внетелесной природе, и, с другой стороны, субъективными потоками ощущений, потоками изменяющихся аспектов и т. д. К этому изначальному состоянию психофизических обусловленностей затем добавляются новые, уже предполагающие их конституирование, то есть возникающие из аномалий Тела.
В системе нормальных — «ортоэстетических» — явлений, сливающихся в единство согласованного опыта, иногда происходят разрывы. Все вещи внезапно кажутся изменёнными, так же как и Тело. Система ортоэстетических явлений одной и той же вещи распадается на группы, и могут возникать несогласованные явления по группам. Если мы ограничимся этими группами, в которых вещь уже является как согласованно идентичная, то при переходе от прежних связей в той же группе к новым вещь предстаёт как «внезапно изменившаяся», тогда как в других группах она дана как неизменная. Каждая частичная система как перцептивная система сама по себе имеет равные права. Таким образом, мы получаем несогласованность, и сначала бессмысленно говорить суммарно, что восприятия одного чувства могли бы быть «исправлены» восприятиями других чувств. Возможно, дополнены, поскольку они все вносят вклад в конституирование данности вещи. Являющаяся вещь, таким образом, отсылает ко всем ним и оставляет многое открытым, как мгновенное явление, в различных сенсорных сферах, что может быть определено точнее, а значит, дополнено посредством новых восприятий и обращения к восприятиям сенсорной сферы, которая не была задействована, но к которой мы были отнесены неопределённо.
Для начала возьмём случай, когда нарушено только одно чувство, один орган чувств оказывается в аномальном состоянии, в то время как другие чувства продолжают функционировать нормально. Исключив нарушенное чувство, мы имеем согласованное по всему миро-восприятие, и до момента нарушения мы имеем то же самое для этого чувства.
Соответствующий орган чувств может быть воспринят другими, нормально функционирующими, так же, как и особые вещные причинные обстоятельства, которым он подвержен. Например, я вижу, как моя рука обожжена, или вижу, что моя рука опухла, и т. д. Более того, в поле ощущений соответствующего органа будут возникать аномальные ощущения, то есть исходящие со стороны эстезиологической Телесности. Изменённые данные поля осязания всё ещё апперцепируются согласно явлениям, но именно как аномалии, в отличие от согласованных явлений нормально функционирующей чувствительности, в которой те же вещи даны в отношении равно согласованных и нормально являющихся частей Тела и в отношении всего Тела. Изменение соответствующего органа чувств обусловливает в этом отношении группу аномальных данностей вещи. Тем самым я испытываю: это та же самая вещь, которая дана — изменённым образом повреждённой рукой, нормальным образом здоровой. Согласованность не отменяется полностью; появляется нечто подобное, просто «окрашенное» иначе для руки, которая кажется такой-то, то есть которая дана другими чувствами как таковая. Короче говоря, для органов чувств, изменённых определённым образом, все вещи появляются соответствующим образом, и эта изменённая данность отсылает к нормальной. В пределах области субъективных перцептивных условий также возникает «оптимум» явления (который может — с исцелением изначально повреждённого органа или использованием искусственных вспомогательных средств — только появиться впоследствии в противоположность прежнему «нормальному» восприятию).
Конституирование природы субъектом, конечно, должно быть осуществлено таким образом, что сначала конституируется нормально именно природа с Телом, в пределах открытого горизонта возможного опыта дальнейших свойств вещей и Тела. Нормальное конституирование — это то, которое конституирует первую реальность мира и Тела, реальность, которая должна быть конституирована, чтобы сделать возможным тем самым конституирование апперцептивных трансформаций именно как трансформаций, как включающих «аномальные» обстоятельства опыта, принимая во внимание реальность высших слоёв как новые отношения зависимости.
Система причинности, в которую Тело вплетено в нормальной апперцепции, такова, что Тело, несмотря на все изменения, которые оно претерпевает, остаётся в пределах тождества типа. Изменения Тела как системы перцептивных органов — это свободные движения этого Тела, и органы могут без принуждения снова вернуться в то же базовое положение. Они при этом не изменяются так, чтобы модифицировать тип чувствительности; они всегда могут выполнить то же самое и всегда тем же способом: а именно для конституирования внешнего опыта. (Точно так же существует нормальная практика добровольного схватывания и воздействия на чувственный мир.) «Чувствительность» здесь относится к объективному: нормальным образом я должен быть способен схватить покой именно как покой, неизменность как неизменность, и в этом все чувства должны согласовываться.
Аномалии возникают, когда реально-причинные изменения Тела сначала нарушают нормальную функцию отдельных органов как перцептивных органов. Например, палец обожжён, и это изменение физического Тела (пальца как материального) имеет психофизическое следствие, что трогаемое тело в своём вещном содержании как трогаемое оказывается наделённым совершенно иными свойствами, чем прежде, и это применимо к каждому телу, трогаемому этим пальцем. В нашем примере — повреждение руки — возможность конституирования вещи сохраняется. Но у нас две руки, и вся поверхность Тела служит как осязательная поверхность, и само Тело как система осязательных органов. Все они обеспечивают осязательные свойства, только в разной степени совершенства и также, можно сказать, с разными «окрасками». По крайней мере две руки могут заменять друг друга и давать существенно подобные «образы». Но в любом случае то же самое свойство вещи конституируется в отличие от различий в тактильных образах.
Но что, если бы осязание было полностью нарушено или претерпело тотальное патологическое изменение? Затем, что, если бы оба глаза были больны и давали образы, изменённые существенным образом, образы, в которых вещи появлялись бы как изменённые, с изменёнными сенсорными качествами? С другими органами, конечно, я не вижу и не схватываю цвета, специфически визуальные качества.
Тем не менее тождество вещи сохраняется — в смысле осязания — и, кроме того, сохраняется отношение визуальных «образов» к той же вещи. Координация чувств, даже если изменённым образом, остаётся сохранённой (иначе я бы, например, имел цветные пятна в поле ощущений, но не явления вещей). Это всё та же вещь, которую я трогаю и которую вижу. То, что пространственные формы не изменились и что нечёткость — это просто субъективная модификация явлений, подобная нормальному видению, но без надлежащей аккомодации, обусловлено осязанием и прежними отрезками визуального восприятия до патологического изменения. Не то чтобы осязание как таковое имеет приоритет. Но вещи принадлежит её оптимальное конститутивное содержание, к которому все другие данные интенционально отсылают; и если бы зрение с самого начала давало только размытые контуры, в то время как осязание обеспечивало бы чёткие и более тонкие различия, то увиденная форма действительно «совпадала» бы с осязаемой, но форма как осязаемая приобрела бы приоритет. Говоря точнее: сама вещь не имеет двух форм, которые накладываются, а вместо этого одну форму (и так же одну поверхность), которую можно и трогать, и видеть. В идеале каждое чувство может давать те же данные и делать это одинаково хорошо, но де-факто одно чувство часто обеспечивает больше, чем другое, и хорошая пара очков может преобразовать моё хроническое и привычное размытое зрение в настолько хорошее, что зрение достигает приоритета.
Конечно, цвет — это не качество, которое даётся как-то же самое посредством нескольких чувств в разных модусах явления. Если нормальные условия освещения (дневной свет и т. д.) отсутствуют или если я полностью слеп, то для меня наступает ночь. Я ничего не вижу, всё, что у меня есть в моём зрительном поле, — это темнота. То же самое верно, если я закрываю глаза или прикрываю их. Будет сказано, что объекты всё ещё имеют свой цвет, но я их не вижу. Я не вижу их, но они не перестают существовать, и я действительно могу воспринимать их на ощупь. Посредством осязания я всегда перцептивно нахожусь в мире, я могу ориентироваться в нём и могу схватить и узнать всё, что хочу. Но я также могу видеть (визуально мир не дан непрерывно; это, скорее, привилегия осязания), и это те же самые вещи, которые имеют цвет, даже если я их точно не вижу, потому что, если мне ничего не мешает, я могу легко пойти туда, пока не увижу, или, возможно, просто поднять веки, повернуть голову, сфокусировать взгляд и т. д. В этом осязание всегда играет свою роль, так как оно, очевидно, привилегировано среди участников конституирования вещи.
Наступила ночь, все вещи сохраняют свой цвет, но теперь постоянно ночь, света больше нет — может ли такое сознание возникнуть для меня как солипсического субъекта, если я ослеп, например, от удара по глазам? Или это сознание, которое более вероятно мотивировано: есть день и ночь, как прежде, но я больше не вижу? Это зависит от апперцепции соответствующих объективных и субъективных перцептивных обстоятельств как таковых. В любом случае остаётся один факт: у меня всё ещё есть глаза, что говорит мне осязание, но я больше не вижу ими. Для нормальных людей вещи не конституируются как вещи путём построения их из увиденных и потроганных вещей. Есть одна и та же вещь вместе со своими свойствами, некоторые из которых преимущественно или исключительно (как, например, цвета и их различия) схватываются зрением, другие — осязанием. Вещь не разрывается двумя группами явлений; напротив, она конституируется в единой апперцепции. Визуальность не предлагает никаких комплексов свойств, которые можно было бы убрать, как если бы сама вещь имела в себе визуальный элемент как нечто, что она может приобрести или потерять. Нет смысла приписывать каждому чувству его комплексы свойств как отдельные компоненты вещи, так же как нет смысла утверждать, что «первичные» свойства каким-то образом удваиваются, когда схватываются разными чувствами. Но цвет, который действительно представляется как нечто самой вещи, как конститутивное свойство, дан перцептивно именно только в видении. Немыслимо, чтобы он появлялся как цвет посредством осязания. Быть отражающей поверхностью, сиять — это также видимые свойства. Но видимой яркости соответствует осязаемая гладкость, и разве это не одно и то же в самой вещи? Таким образом, цвет мог бы иметь параллель в сфере тактильных явлений, мог бы иметь точно параллельные ряды различий, соответствующие параллельным рядам изменений при подобных обстоятельствах. В этом случае здесь имело бы место то же самое, что происходит с первичными свойствами. Тогда мы сказали бы: «То, что появляется определённым образом только для зрения, появлялось бы параллельным образом и для осязания, в соответствующем для осязания виде». Но фактически это не имеет места для конститутивных явлений чувственных вещей (включая вещи восприятия). Цвет видим и только видим, и всё же он принадлежит вещи; следовательно, должно быть мыслимо, что любое чувство, которое вообще позволяет вещи появляться оригинально, делало бы это и для каждого свойства этой вещи. Цвет — это цвет пространственной формы, так же как гладкость — это гладкость пространственной формы; цвет находится именно там, где гладкость. Таким образом, можно было бы объявить это идеальным требованием для каждого чувства: в той мере, в какой оно претендует на то, чтобы давать вещь в оригинале, должна существовать идеальная возможность рядов явлений этого чувства, в которых каждое конститутивное свойство вещи приходило бы к оригинальной данности.
С другой стороны, нам нужно рассмотреть, возможно ли там, где эта идеально возможная коррекция посредством других чувств не существует, апперцепция: вещи «теряют свой цвет». Действительно, с определённым оправданием говорят: «Цвет изменяется вместе с освещением и исчезает, когда наступает ночь». Цвет исчезает в сумерках, переходит в «бесцветность», но тогда исчезает не только цвет вещей, но и сами вещи становятся всё более неотчётливыми, пока наконец не перестают быть видимыми вовсе. Очевидно, мы должны при этом различать цвет-ощущение (в обобщённом смысле), который перетекает в черноту, и собственный цвет вещи, который фактически исчезает для нас.
Пока вещь «конституирована для меня», пока для меня остаётся открытой возможность (способность) испытывать свойства вещи и, в частности, испытывать цвета при опытных обстоятельствах, которые принадлежат содержанию конститутивной апперцепции, тогда я правомерно сужу, что вещи окрашены, и делаю это, мотивированный либо апперцепцией самой вещи, либо опосредованно апперцепированными связями, которые прикреплены к другим испытанным вещам. В этом случае мне не нужно в данный момент видеть цвет вещи или видеть что-либо вообще. (Существенно, что Тело со-испытывается как функционирующее в восприятии. То, что вещи в своём «что» причинно воздействуют в восприятии на Тело и его поражённые органы и что ощущение и т. д. связано с ними в психофизической обусловленности, — всё это также принадлежит сюда конститутивно, следовательно, совершенно очевидно. Тем не менее возникают аномалии.) Аномалии как таковые могут, следовательно, возникать только в этой форме, а именно что нормальный мир остаётся конститутивно сохранённым, то есть испытанным, остальными перцептивными органами, теми, которые, функционируя взаимно друг для друга как таковые органы, продолжают давать нам опыт нормальным образом. С другой стороны, аномальный орган и причинность, которая его изменила, также принадлежат благодаря этим другим чувствам к нормально данному миру. Но аномальный орган теряет вместе со своей нормальной формой свою нормальную психофизическую обусловленность, и замещается новая. Все вещи, воспринимаемые таким органом, появляются в других аспектах, не нормальных. «Повреждённый» или больной орган в своём функционировании в восприятии вызывает изменённые явления вещей. Или, скорее, вещи не таковы, какими они тогда кажутся; они появляются, возможно, как изменённые вещи появлялись бы нормально, но это лишь видимость. Это регулярное психофизически-обусловленное следствие болезни органа. Так что же мир приобретает благодаря таким опытам? Материальный мир остаётся испытанным миром. Он представляется таким, какой он есть, если Телесность нормальна; но, если Телесность аномальна, тогда он дан в аномальных явлениях (но это нормальные чувственные вещи или, более ясно выраженные, фантомы). Следовательно, это имеет место, если испытывающий субъект в пределах устойчивой системы нормальных, или, что-то же самое, непрерывных, мир-конституирующих опытов обнаруживает аномальную часть Тела и тем самым сталкивается с её «непригодностью», «бесполезностью» или сниженной полезностью для «правомерных» опытных функций, или если субъект испытывает в ней свой собственный аномальный тип психофизических обусловленностей. Тогда может также быть опыт «возвращения к здоровью», аномалии как временной (как в случае, когда получают резкий удар) и т. д. Если функция органа нарушена или если он сам по себе изменился аномально, скажем «патологически», без того чтобы субъект что-либо знал об этом, тогда субъект, очевидно, будет испытывать в «опыте посредством этого органа» изменённые вещности, при условии, что новые сенсорные данные могут быть аппрехендированы как феноменальные чувственные вещи, полностью аналогичные нормально мотивированным, и фактически аппрехендируются соответственно. Здоровые органы чувств в этом случае представляют противоречивые «отчёты». Чувства конфликтуют друг с другом, но этот конфликт может быть разрешён ввиду того, что именно впоследствии орган должен быть отвергнут как аномальный. Все другие чувства вместе обеспечивают гармонично развивающийся мир, в то время как отвергнутое чувство, то, которое не согласуется с ходом прежнего опыта, требует всеобщего и немотивированного изменения мира, чего избегают в случае отчётов остальных чувств, если они имеют нормальную значимость. Очевидно, конфликт может оставаться полностью неразрешённым, потому что возможно, что никакое опытное предпочтение не отдаётся одной стороне (примечание: пока мы рассматриваем испытывающего субъекта как солипсического).

