
Полная версия:
Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга 2
Уже для солипсического субъекта также является делом опыта, что еда также оказывает воздействие на Тело и, в частности, такого рода, что влияет на чувствительность чувств и перцептивную функцию частей Тела. Например, сантонин оказывает воздействие, подобное очкам с жёлтыми линзами, и его другие эффекты — провоцировать параличи, делать Тело частично или полностью анестезированным и т. д.
Единственное важное — это то, что у меня есть опыт этих эффектов, что, воспринимая, я сразу знаю, что моё Тело находится в аномальном состоянии, и что затем в соответствующем, подлежащем дальнейшему определению в ходе опыта происходят как следствия аномальной модификации Тела изменённые модусы ощущения или потеря определённых групп ощущений, и тем самым также изменённые модусы данности вещей. Включение аномалий, следовательно, расширяет изначальную систему психофизических обусловленностей, которая вместе с нормальной конституцией обнаруживается через простое изменение установки. Есть один нормально конституированный мир как истинный мир, как «норма» истины, и есть множественные видимости, отклонения модусов данности, которые находят своё «объяснение» в опыте психофизической обусловленности. Тем самым мы видим, что аномалии не могут внести ничего в конституирование вещей, и психофизические обусловленности тоже. То, что они вносят, — это только правило моей субъективности, которое именно заключается в этом, что вещи для субъектов суть испытуемые вещи и что обусловленные правила рядов ощущений соединены с телесно-вещными причинностями.
Результат этого — то, что перцептивные деятельности, рассматриваемые чисто как отношения физической причинности (чисто физический аспект осязания, обоняния, зрения и т. д.), не просто любые причинные отношения между Телом и вещами, которые должны быть восприняты; скорее, здесь мы имеем причинности типичного рода. Тело, как вещь, подобная любой другой, допускает, помимо этих, бесконечность причинностей, а именно все виды причинностей вообще, которые принадлежат вещам с такими физическими качествами. Если, следовательно, типичное нарушается, остаются возможными психофизические следствия, отклоняющиеся от типичного. Но типичное здесь — это соединение регулируемых групп ощущений, аппрехендируемых и фактически аппрехендированных как нормальные явления вещей, хотя такого рода, что они прерывают гармоничный опыт природы. Однако также остаётся открытой возможность такого изменения соответствующих частей Тела, что не происходит никаких ощущений вообще или только те, которые больше не могут быть аппрехендированы как явления вещей. Все такие группы явлений и ощущений выделяются как разрывы из системы «ортоэстетических» восприятий, в которых одна и та же реальность испытывается гармонично. Говорят, что Тело функционирует повсеместно ортоэстетически или «нормально», пока психофизически зависимые восприятия или явления являются ортоэстетическими. Для солипсического субъекта говорить о патологической, аномально функционирующей Телесности имеет смысл только в том случае, если этот субъект имеет свою систему ортоэстетических опытов и имеет тем самым непрерывно перед собой одну пространственно-временно-причинную природу. Это, в свою очередь, предполагает, что его Тело конституировано в системах ортоэстетических восприятий: таким образом, Тело не может быть патологическим повсеместно, но должно быть «нормальным» по крайней мере в той мере, что некоторые из его органов функционируют нормально, в силу чего патологические органы и части могут быть даны такими, каковы они объективно на самом деле.
Рука об руку с изменениями Тела, которые обусловливают модификации в явлениях вещей, идут другие модификации, которые относятся к субъекту согласно его психической жизни.
Также зависимы от Тел репродукции и вместе с ними апперцепции. Репродукции находятся в пределах ассоциативной связи субъективности. Апперцепции определяются через них, и это снова значимо для вещей, которые стоят перед субъектом. Это зависит от Тела и от того, что свойственно психике, что именно как мир стоит перед субъектом. Даже абстрагируясь от репродуктивных элементов, которые входят в апперцепцию вещи, психическое приобретает значимость для данности внешнего мира в силу отношений зависимости, которые существуют между телесным и психическим. Использование стимуляторов, так же как и телесные болезни, влияет на возникновение ощущений, чувственных чувств, тенденций и т. д. Обратно, психическое состояние, такое как веселье или печаль, оказывает влияние на телесные процессы. И благодаря этим связям являющийся внешний мир показывает себя как относительный не только к Телу, но и к психофизическому субъекту в целом. Следовательно, здесь проводится различие между идентичной самой вещью и её субъективно обусловленными модусами явления, то есть её субъективно обусловленными чертами, которые сохраняются в отношении меня, моего Тела и моей души.
В сфере интуиции из ряда множеств явлений выделяется «оптимальная данность», в которой вещь выходит на первый план вместе со свойствами, которые «принадлежат ей самой». Тем не менее даже эта данность есть данность при определённых объективных и субъективных обстоятельствах, хотя это всё ещё «та же» вещь, которая при этих или других обстоятельствах представляется более или менее «благоприятным» образом.
d) Физикалистская вещь.
Объективация, осуществлённая в этих релятивизмах опыта в пределах опытной связи, полагает вещь как идентичный субстрат идентичных свойств. Конечно, вещь появляется по-разному в зависимости от того, надавливаю я на глаз или нет (двойные изображения), принимаю ли я сантонин и т. д. Но для сознания это одно и то же, и изменение окраски не считается изменением или, скорее, изменением свойства, которое объявляется цветом, которое дано в нём. И это универсально. Вещь есть то, что она есть в своей вещной связи и «в отношении» к испытывающему субъекту, но она всё та же во всех изменениях состояния и явления, которые она претерпевает как следствие изменяющихся обстоятельств. И как та же самая вещь она имеет запас «постоянных» свойств. Это напоминает нам формальную логику, которая имеет дело с объектами вообще и формулирует условия возможности для любой объектности вообще, чтобы иметь возможность считаться идентичной, то есть сохраняющей свою идентичность гармонично на протяжении всего. Каждый объект есть то, что он есть; другими словами, он имеет свои собственные качества, свойства, в которых он проявляет своё идентичное бытие, и с этими свойствами, которые являются его постоянными и которые принадлежат его идентичности, он вступает в отношения и т. д.
Если вещь есть (и согласованность в полагании бытия в пределах опытной связи есть изначальное основание разума для утверждения «Она есть»), тогда она должна быть определимой таким образом, который определяет не-относительное среди относительностей и, с другой стороны, определяет это из того, что содержит все основания права, из данных опыта, следовательно, из чувственных относительностей. Конечно, опыт не исключает возможности того, что он будет аннулирован будущим опытом или даже что реальное вообще не будет, хотя оно было дано согласованным образом. Но теперь есть правомерные основания для полагания бытия и, следовательно, для возможности и необходимости полагания цели логико-математического определения.
По мере того как мы разрабатываем эти вопросы, следует обратить внимание на различную роль, отводимую геометрическим определениям вещи в противоположность «чувственным качествам»; это находит выражение в начале Нового времени в различии между первичными и вторичными качествами. В конституировании вещи, которое осуществляется для одинокого субъекта с учётом относительной постоянности Телесности, мы должны прежде всего различить как нижний уровень:
1. саму вещь (как она сама есть) с её конститутивными чертами, как они сами есть, в отличие от различных модусов данности, более или менее совершенных в зависимости от случая. Черты, которые принадлежат вещи «самой», тогда являются «оптимальными». Это применимо ко всем чертам, как к геометрическим, так и к чувственным качествам;
2. теперь, как только «чувственная вещь» сама конституирована, и так же основанная с ней, реально-причинная вещь на уровне подлинного опыта, чувственного опыта, тогда возникает новое конституирование более высокого уровня в отношении относительности этой «вещи» к Телесности, конституированной подобным образом. Именно эта относительность требует конституирования физикалистской вещи, проявляющейся в интуитивно данной вещи. Но в этой относительности геометрические определения и специфически «чувственные качества» играют совершенно разные роли (оба взяты в их собственной конститутивной сфере как «сами», как оптимальные). Геометрические определения относятся к самой физикалистской объектности; геометрическое принадлежит физикалистской природе в себе. Но это не верно для чувственных качеств, которые полностью принадлежат сфере явлений природы. Следовательно, должно быть показано в настоящее время, что и почему, особенно для этого релятивизма, они и только они принимаются во внимание.
e) Возможность конституирования «объективной природы» на солипсическом уровне.
Мы проследили конституирование материальной природы через различные слои и увидели, что уже для «солипсического» субъекта — субъекта в изоляции — существуют мотивы для различения между «являющейся» вещью, чьё качественное содержание относительно моей субъективности, и «объективной» вещью, которая остаётся тем, что она есть, даже если происходят изменения в моей субъективности и, зависимо от неё, в «явлениях» вещи. Тем самым мы должны понимать под заголовком «истинной», или «объективной», вещи ещё нечто двойственное:
1. вещь, как она представляется мне при «нормальных» условиях, в противоположность всем другим вещным единствам, которые конституированы при «аномальных» условиях и деградированы до «простой видимости»;
2. идентичное содержание качеств, которое, при абстрагировании от всей относительности, может быть разработано и зафиксировано логико-математически: то есть физикалистская вещь. Как только это известно и как только мы имеем, кроме того, объективное знание психофизического характера испытывающих субъектов, а также существующих обусловленностей между вещью и субъектом, тогда из этого может быть определено объективно, как должна быть интуитивно охарактеризована вещь в вопросе для соответствующей субъективности — нормальной или аномальной.
Вопрос теперь, однако, в том, достаточны ли мотивы для необходимого различения между субъективно обусловленной вещью и объективной вещью, мотивы, которые действительно представляются в солипсическом опыте, или должны ли они вообще быть там. Пока мы берём случаи, в которых изменения внешнего мира, симулированные для нас аномальным перцептивным органом, показываются как «видимости» свидетельством других органов, в той мере различие между «кажущимся» и тем, что есть на самом деле, всегда дано, даже если в отдельных случаях может оставаться нерешённым, что является видимостью, а что — действительностью. Но если мы предположим на время, что субъект всегда имел бы только нормальные восприятия и никогда не претерпевал бы модификации ни одного из своих органов, или, с другой стороны, претерпевал бы модификацию, но такую, которая не допускала бы никакой возможности коррекции (потеря всего поля осязания или психические заболевания, которые изменяют весь типичный характер восприятия), тогда мотивы различия между «видимостью» и «действительностью», предполагавшиеся до сих пор, были бы устранены, и уровень «объективной природы» не мог бы быть достигнут таким субъектом. Но опасность, что при предполагаемых условиях конституирование объективной природы не могло бы быть достигнуто, устраняется, как только мы снимаем абстракцию, которую мы сохраняли до сих пор, и принимаем во внимание условия, при которых конституирование происходит де-факто: а именно что испытывающий субъект, по правде, не солипсический субъект, а вместо этого один среди многих.
f) Переход от солипсического к интерсубъективному опыту.
Давайте рассмотрим немного подробнее возможность солипсического мира, которую мы до сих пор предполагали. Я (каждый должен подставить здесь своё собственное «Я») переживал бы мир, и он был бы точно таким же, как тот, который я переживаю на самом деле; всё было бы одинаково, с единственным исключением: в моём поле опыта не было бы Тел, которые я мог бы воспринимать как Тела других психических субъектов. Если эта апперцептивная сфера отсутствует, то она не определяет мои восприятия вещей, и поскольку в моём реальном опыте она обычно их определяет, то её влияние отсутствовало бы в моей теперь изменённой картине мира. Более того, у меня остаются те же самые многообразия ощущений; и те же самые реальные вещи с теми же свойствами являются мне, и если всё гармонично, они проявляются как «действительно существующие», а в случае расхождений известного рода — как «иные» или даже как несуществующие. Казалось бы, ничего существенного не изменилось; кажется, отсутствует лишь фрагмент моего мира опыта — мир живых существ, а также группа каузальностей, связанных с ним в мировом контексте.
Однако представим, что в определённый момент времени, со-конституированного вместе с солипсическим миром, в моей сфере опыта внезапно появляются Тела — вещи, понимаемые и воспринимаемые как человеческие Тела. Теперь внезапно и впервые для меня существуют другие люди, с которыми я могу вступить в коммуникацию. И я прихожу к взаимопониманию с ними относительно вещей, которые существуют для нас общих в этом новом временнóм отрезке.
Тут обнаруживается нечто весьма примечательное: обширные комплексы утверждений о вещах, которые я делал в более ранние периоды времени на основе прежнего опыта — опыта, совершенно согласованного во всех отношениях, — не подтверждаются моими новыми собеседниками. И не потому, что у них просто нет этого опыта (ведь не обязательно, чтобы они видели всё, что видел я, и наоборот), а потому, что он радикально противоречит тому, что другие переживают в опыте, который, как мы можем предположить, необходимо гармоничен и постоянно подтверждается.
Что же тогда можно сказать о действительности, явленной в первый период времени? И что можно сказать обо мне самом, эмпирическом субъекте этой действительности? Ответ очевиден. Когда я сообщаю своим собеседникам о своих прежних переживаниях, и они осознают, насколько те противоречат их миру — миру, конституированному интерсубъективно и постоянно подтверждаемому через гармоничный обмен опытом, — тогда я становлюсь для них интересным патологическим объектом, и они называют мою действительность, столь прекрасно явленную мне, галлюцинацией человека, который до этого момента был душевнобольным.
Можно представить себе совершенство явленности моего солипсического мира и довести это совершенство до любой степени, но описанное положение дел как априорное, идеальная возможность которого не подлежит сомнению, от этого нисколько не изменится.
Теперь необходимо пролить свет на одну проблему: каким образом отношение к множеству людей, взаимодействующих друг с другом, входит в восприятие вещи и становится конститутивным для восприятия вещи как «объективной и действительной»? Это «как» сначала кажется весьма загадочным, потому что, когда мы осуществляем восприятие вещи, мы, казалось бы, не всегда сополагаем множество других людей и, тем более, не сополагаем их как тех, кого, так сказать, следует «призывать» в этот процесс.
Можно также задаться вопросом, не попадаем ли мы здесь в круг, ведь восприятие другого человека, несомненно, предполагает восприятие его Тела, а, следовательно, и восприятие вещи. Есть только один способ решить эту проблему — путь, предписанный нам феноменологией. Мы должны исследовать само восприятие вещи там, где оно является опытом «объективно действительной» вещи, и мы должны исследовать опыт, который ещё не является явленным, но нуждается в явленности, чтобы выяснить, что в нём самом требует явленности, какие компоненты неисполненных интенций он в себе содержит.
(Здесь следует отметить, что мы, по сути, описали конституирование вещи неполно, ограничившись исследованием лишь многообразий ощущений, абрисов, схем и, в целом, визуальных вещей на всех их уровнях. Мы должны преодолеть в решающем пункте ту самозабвенность Эго, о которой упоминали ранее.)
Каждая вещь моего опыта принадлежит к моему «окружению», и это означает прежде всего, что моё Тело является его частью именно как Тело. Дело не в том, что здесь есть какая-то сущностная необходимость. Именно это и показал наш солипсический мысленный эксперимент. Строго говоря, solus ipse (единственный я) не осознаёт Объективного Тела в полном и собственном смысле, даже если solus ipse обладает феноменом своего Тела и соответствующей системой многообразий опыта и знает их так же совершенно, как и социальный человек. Другими словами, solus ipse не вполне заслуживает своего названия. Абстракция, которую мы провели по теоретическим соображениям, не даёт нам изолированного человека, изолированной человеческой личности.
Очевидно, эта абстракция не состоит в том, что мы устраиваем массовое убийство людей и животных нашего окружающего мира, оставляя в живых лишь один человеческий субъект. В этом случае оставшийся субъект, хотя и единственный, всё равно оставался бы человеческим субъектом, то есть интерсубъективным объектом, продолжающим воспринимать и полагать себя таковым. Напротив, субъект, которого мы конструируем, ничего не знает о человеческом окружении, ничего не знает о реальности или даже просто о возможности «других» Тел, понимаемых в смысле человеческого восприятия, и потому не знает ничего о своём собственном Теле как о чём-то, что может быть понято другими.
Этот субъект не знает, что другие могут созерцать тот же самый мир, который просто предстаёт перед разными субъектами по-разному, так что явления всегда относительны к «их» Телам и т. д.
Ясно, что восприятие Тела играет особую роль для интерсубъективности, в рамках которой все объекты воспринимаются «объективно» как вещи в едином объективном времени и едином объективном пространстве единого объективного мира. (В любом случае явленность любой объектности требует отношения к восприятию множества субъектов, находящихся во взаимопонимании.)
Вещь, которая конституируется для индивидуального субъекта в упорядоченных многообразиях гармоничного опыта и которая, как единая для чувственного созерцания, непрерывно противостоит Эго в ходе восприятия, приобретает таким образом характер лишь «субъективного явления» «объективно реальной» вещи. Каждый из субъектов, интерсубъективно связанных взаимопониманием относительно одного и того же мира и, в его рамках, одних и тех же вещей, имеет свои собственные восприятия этих вещей — свои собственные перцептивные явления, и в них он находит единство в явлениях, которое само является лишь явлением в более высоком смысле, с предикатами явления, которые не могут без дальнейших условий считаться предикатами являющейся «истинной вещи».
Таким образом, мы приходим здесь, рассматривая взаимопонимание, к тому же самому различию, которое уже продемонстрировали как возможное на солипсическом уровне. «Истинная вещь» — это объект, сохраняющий свою идентичность в многообразиях явлений, принадлежащих множеству субъектов, и, конкретнее, это созерцаемый объект, соотнесённый с сообществом нормальных субъектов, или, если абстрагироваться от этой соотнесённости, это физикалистская вещь, определяемая логико-математически.
Эта физикалистская вещь, очевидно, одна и та же, конституируется ли она солипсически или интерсубъективно. Ведь логическая объективность eo ipso является также объективностью в интерсубъективном смысле. То, что познающий субъект узнаёт в логической объективности (следовательно, таким образом, что это не содержит индекса зависимости её истинностного содержания от субъекта или чего-либо субъективного), может быть так же познано любым другим познающим субъектом, если он выполняет условия, которые любой субъект должен выполнить, чтобы познать такие объекты.
То есть он должен переживать вещи и те же самые вещи, и если он хочет познать эту идентичность, он должен находиться в отношении эмпатии к другим познающим субъектам, а для этого он должен обладать телесностью и принадлежать к тому же миру и т. д.
Согласно самому смыслу восприятия, как и опыта вообще, в них присутствуют вещи, которые должны быть определены в себе и отличены от всех других вещей. А согласно смыслу опытного суждения, оно претендует на объективную значимость. Если вещь определена в себе и отлична от любой другой, то она должна допускать сужденческое, то есть предикативное, определение таким образом, что её отличие от всех других вещей становится явным.
Вещь, данная в восприятии и опыте, в соответствии с самим смыслом восприятия изначально является пространственно-временнóй, обладающей формой и длительностью, а также имеющей положение в пространстве и времени. Поэтому мы должны различать между являющейся формой и формой самой по себе, между являющейся пространственной величиной, являющимся местоположением и величиной, и местоположением самими по себе.
Всё, что мы переживаем в вещи, даже форма, отсылает к переживающему субъекту. Всё это является в изменяющихся аспектах, в изменении которых вещи присутствуют также как чувственно изменённые. Кроме того, пространство между вещами и форма этого пространства являются в разных аспектах в зависимости от субъективных обстоятельств. Однако всегда и необходимо одно и то же пространство «является» как форма всех возможных вещей, форма, которая не может быть умножена или изменена.
У каждого субъекта есть его «пространство ориентации», его «здесь» и его возможное «там», причём это «там» определяется согласно системе направлений: право-лево, верх-низ, перед-зад. Но основная форма идентификации интерсубъективных данностей чувственного содержания такова, что они необходимо принадлежат одной и той же системе местоположений, чья объективность проявляется в том, что каждое «здесь» может быть отождествлено с каждым относительным «там» относительно каждого нового «здесь», возникающего в результате «перемещения» субъекта, а значит, и относительно каждого «здесь» с точки зрения другого субъекта.
Это идеальная необходимость, и она конституирует объективную систему местоположений, которая не может быть схвачена зрением глаз, но только пониманием; то есть она «видима» в высшем виде интуиции, основанной на изменении местоположения и эмпатии. Таким образом решается проблема «формы интуиции» и пространственной интуиции. Дело не в чувствах, хотя в другом отношении это так. Первичное интуитивное пространство дано чувственно, но это ещё не само пространство. Объективное пространство не чувственно, хотя оно всё же интуируется на более высоком уровне, и оно даётся посредством идентификации в изменении ориентации, но исключительно той, которую субъект свободно осуществляет сам.
Ориентированное пространство (а вместе с ним, eo ipso, объективное пространство) и все являющиеся пространственные формы уже допускают идеализацию; они могут быть схвачены в геометрической чистоте и определены «точно».
Объективная форма объективна как упорядоченная в объективном пространстве. Всё остальное в вещи, что объективно (отвлечено от всех релятивизмов), таково через связь с фундаментально объективным, а именно пространством, временем, движением. Реальные свойства проявляются как реальные субстанциально-каузальные единства в движении и деформации пространственной формы. Это механические свойства, выражающие причинно-закономерные зависимости пространственных определений тел.
Вещь всегда есть форма в ситуации. Однако форма в каждой ситуации квалифицирована. Качества — это то, что наполняет, они распространяются по поверхности и через телесность формы. Однако квалификации простираются от вещей в пустое пространство: лучи света, излучения тепла и т. д. Это означает, что вещные качества обусловливают качества и качественные изменения в других вещах, и делают это таким образом, что эффект является постоянной функцией ситуации: каждому изменению ситуации соответствует изменение эффекта.
Благодаря такой подчинённости пространственным отношениям, которые могут быть определены точно, даже чувственные качества становятся доступными точному определению. Таким образом, мы приходим к пониманию физикалистского взгляда на мир, или структуры мира, то есть к пониманию метода физики как метода, который следует смыслу интерсубъективно-объективно (то есть нерелятивного и тем самым сразу интерсубъективного) определяемого чувственного мира.

