Читать книгу Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга 2 (Валерий Антонов) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга 2
Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга 2
Оценить:

3

Полная версия:

Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга 2

Например, явление стола — это стол, являющийся с передней стороны, с определённым цветом, формой и т. д. В смысле этого означаемого заложено, что означаемая форма или цвет отсылают к новым явлениям в определённой последовательности, благодаря чему не только уже явленное становится явленным лучше, но и неявленные стороны (которые, однако, соозначаются, пусть и неопределённо) достигают данности, их выявляющей. Таким образом, заранее намечаются все направления определённости, заложенные в вещи как таковой, и это относится ко всем возможным мотивированным ходам восприятия, к которым я могу обратиться в свободной фантазии — и к которым я должен обратиться, если хочу прояснить смысл модусов определённости и, следовательно, полное содержание сущности вещи.

Только если мы вопрошаем само ноэматическое ядро вещи (так сказать, «смысл вещи»), приводя его к данности, развёртывающейся во всех направлениях, и только если мы позволяем ответу исходить из него самого в актуальном исполнении его указаний, — только тогда мы действительно постигаем сущностные компоненты вещности и необходимые сущностные взаимосвязи, без которых немыслимо то, что вообще подразумевается под вещью.

Если бы мы захотели развить этот метод in extenso, то получили бы множество фундаментальных констатаций относительно сущности вещи. Мы ограничимся лишь некоторыми, особенно примечательными.

б) Подвижность и изменчивость как составляющие материальной вещи; схема вещи.

Прежде всего мы легко убеждаемся, что возможности движения и покоя, качественного изменения и постоянства принципиально основаны на сущности материальной вещи вообще. Вещь может фактически быть неподвижной и неизменной, но было бы бессмысленно утверждать, что она в принципе неподвижна и неизменна. С другой стороны, она может быть абсолютно неизменной; в интуиции мы можем схватить идею вещи, неизменной во всех отношениях (хотя бы как идеальный предельный случай).

Если мы возьмём эту идею за отправную точку и будем удерживать вещь саму по себе, отвлекаясь от связей, в которых она есть вещь, то заметим, что у нас не будет никаких средств отличить сущность вещи от сущности пустого фантома, и то, чем вещь превосходит фантом, не будет дано нам в актуальной, проявляющей данности в указанном смысле.

Например, перед нами лишь фантом, когда мы учимся в стереоскопе сливать подходящие организации в телесное единство. Мы видим пространственное тело, о котором можно осмысленно спрашивать о его форме, цвете, даже о гладкости, шероховатости и других подобных определениях — и получать ответы в соответствии с истиной, например, «Это красная, шероховатая пирамида». Однако то, что является, может быть дано так, что вопросы о том, тяжёлое оно или лёгкое, упругое, магнитное и т. д., не имеют смысла или, точнее, не находят опоры в перцептивном смысле. Мы видим именно не материальную вещь. Весь класс материальных определений отсутствует в смысловом содержании апперцепции, совершённой в данном примере.

Речь не о том, что они неопределённы и оставлены открытыми (как это бывает в любом восприятии вещи, где из-за компонентов неопределённости в схватывании многое остаётся неясным). Например, относительно точного цвета невидимой обратной стороны, уже как-то апперцепированной как красной: полностью ли она однородно красная или содержит пятна и полосы? Или относительно формы вещи, схваченной лишь как нечто согласованное: какова она там, где переходит в невидимое? Или: твёрдое это тело или мягкое, металлическое или нет и т. д.?

Скорее, дело в том, что без ущерба для иных неопределённых элементов, которые остаются открытыми, целые группы признаков вообще не представлены в апперцепции — а именно те, что относятся к материальности в указанном смысле. Точно так же мы видим радугу, голубое небо, солнце и т. д.

Отсюда мы делаем вывод: наполненное пространственное тело (квалифицированное тело), наполненное протяжённо-качественным содержанием, — это ещё не вещь, не вещь в обычном смысле материально-реального. В равной мере ясно, что всякая чувственная вещь в своей данности требует как основного элемента своей сущности (а значит, неустранимо) такого наполненного пространственного тела. Она всегда дана как протяжённо наполненная, но дана как нечто большее.

Мы говорим, что чувственная схема принадлежит сущности вещи, и понимаем под этим основу — телесную («пространственную») форму вместе с наполняющим её качественным содержанием. Вещь, являющаяся в покое и качественно неизменной, «показывает» нам не более чем свою схему (точнее, явленное), хотя в то же время она апперцепируется как нечто материальное. Но в этом отношении она не «показывает» себя, не приходит к собственной данности, к изначальной явленности. Если бы весь слой материальности был исключён из апперцепции, это ничего не изменило бы в «собственно» данном.

В исходном опыте, восприятии, «тело» немыслимо без чувственной квалификации; однако фантом изначально дан (а значит, мыслим) и без компонентов материальности, тогда как последние не могут существовать сами по себе (одностороннее отделение).

Если мы рассмотрим различные изменения — пространственные (перемещение, деформация) и качественные, — то снова заметим то же самое: в восприятии вещных изменений нам актуально даны лишь непрерывные последовательности чувственных схем, или, как можно сказать, чувственная схема вещи претерпевает непрерывное изменение. Но и здесь ясно, что дано лишь то, что могло бы быть дано и как чистый «фантом». Фантомы (в указанном смысле чистой пространственной данности без слоя материальности) тоже могут двигаться, деформироваться, изменяться качественно в цвете, яркости, звуке и т. д.

Следовательно, материальность может изначально со-схватываться, но не со-даваться.

Сразу стоит подчеркнуть, что понятие схемы (понятие фантома) не ограничивается одной сферой чувств. Воспринимаемая вещь имеет и свою тактильную схему, проявляющуюся в осязательном схватывании. Вообще, в полной схеме можно выделить столько слоёв, сколько есть классов чувственных данных, распространяющихся на пространственную протяжённость (являющуюся чем-то тождественным) вещи. Однако схема не становится множественной из-за этого многообразия наполнения. Чувственные качества наполняют одну, абсолютно тождественную пространственную телесность и делают это на нескольких уровнях, которые из-за этой тождественности и своей сущностной неотделимости от протяжённости не могут в принципе распадаться на отдельные схемы.

Рассмотрим это ещё немного ближе: пусть дано одно и то же тело, форма которого едина и протяжённость которого едина, но которое даёт себя двояко — как телесность, которая и видима, и осязаема. Тело цветное; то есть оно окрашено во всех своих частях и в своей полной протяжённости, либо равномерно, либо с разными цветами для разных частей (поверхности). Однако тело цветно только в своём «оптическом явлении». В «тактильном пространстве», в осязаемо являющейся (осязаемо данной) телесности цвет не дан.

С другой стороны, гладкость дана тактильно, как яркость — визуально. Влажность нельзя увидеть — только почувствовать. В лучшем случае её можно «со-увидеть», подобно тому как апперцепция шелковистой тактильности со-представляет тусклый блеск. Шероховатость можно и почувствовать, и «увидеть»; так же и ребристую поверхность.

Существует точная аналогия между способом, или формой, визуального наполнения телесности и тактильного; то есть каждый имеет форму переживания перехода в рамках непрерывной апперцепции; форма одна и та же. Аналогично для самой структуры вещи, для чистой пространственной телесности, кажется, существует эта аналогия в форме комплекса, несмотря на разный способ чувственной данности.

Однако здесь мы хотим говорить не об аналогии, а о тождестве. Как приходят к утверждению тождества? Это одно и то же объективное свойство, которое проявляется и в яркости, и в гладкости. В любом случае я принимаю тело как одно и то же. Тело имеет лишь одну структуру, одну протяжённость, или, лучше: воспринимаемая вещь имеет лишь одну пространственную телесность (пространственную структуру). Кроме того, вещь имеет свой цвет, свою яркость (схваченную в видении), свою гладкость (схваченную тактильно) и т. д. Более того, она может звучать, излучать тепло или холод и т. д.

Движение тела тоже может быть схвачено посредством нескольких различных чувств как изменение места вещной пространственной телесности.

Удар и давление нельзя увидеть в собственном смысле; можно увидеть лишь их пространственные и формальные последствия. Давление, тяга и сопротивление воспринимаются не просто осязанием. Нужно «напрячь мышцы», «упираться» и т. д. Но я схватываю визуально множество событий, когда одно тело давит на другое: например, я вижу, что тело, ударяющее другое, отталкивает его, что движение тела из-за удара ускоряется или замедляется соответственно и т. д. Нечто подобное, хотя и не так легко, я схватываю через осязание и мышечное чувство.

Здесь возникает различие между геометрическим и механическим движениями, причём механическое не может быть оценено исключительно одним чувством. Более того, мы находим параллелизм между чувственными качествами и экстенсиональными событиями: тепло и холод закономерно связаны с расширением и сжатием. Везде апперцепция включает в себя через посредство «чувства» пустые горизонты «возможных восприятий»; таким образом, я могу в любой момент вступить в систему возможных и, если я их прослежу, актуальных перцептивных связей.

Мы можем сказать, что пространственное тело есть синтетическое единство множества слоёв «чувственных явлений» разных чувств. Каждый слой сам по себе однороден, относится к одному чувству; это вопрос одной апперцептивной перцепции или перцептивного многообразия, которое однородно протекает и продолжается. Каждая такая перцепция (и серия перцепций) имеет свои дополнения в виде параллельных апперцепций других слоёв, которые составляют «со-данность» (не актуальную данность), делающую возможным последующее исполнение в актуальной перцепции.

Данное оптическое исполнение визуальной схемы отсылает к тактильной стороне схемы и, возможно, к её определённому исполнению. «Ассоциативно» одно вызывает другое. Опыт учит меня узнавать новые исполнения, которые апперцепируются не как вновь возникшие, а как уже существовавшие и продолжающие принадлежать телу. Это уже имеет место для одного слоя самого по себе. Я вижу переднюю сторону схемы, и многое остаётся неопределённым сзади. Но заднюю сторону оно, конечно, имеет. Подобным же образом тело имеет и тактильную сторону (или слой); просто она пока не определена.

Тело есть единство опыта, и в смысле этого единства заложено, что оно является указанием на множество возможных опытов, в которых тело может приходить к данности всё новыми способами. Тем самым мы сначала берём тело независимо от всякой каузальной обусловленности, т. е. лишь как единство, представляющее себя визуально или тактильно через множественность ощущений, наделённое внутренним содержанием характерных черт. Некоторые из выбранных примеров (апперцепция механических качеств) уже выходят за рамки этого ограничения.

Но в сказанном также подразумевается, что при указанной предпосылке (а именно что мы берём вещь вне связей, в которых она есть вещь) мы не находим в ходе исполнения опытов никакой возможности вынести решение, в проявляющем способе, о том, является ли испытуемая материальная вещь актуальной или же мы подвержены иллюзии и испытываем лишь фантом.

Апеллировать к существующей координации разных чувств значило бы неверно понять нашу проблему. Полагание вещи (doxa), заложенное в восприятии, очевидно мотивировано актуально данным, т. е. явленной схемой, и также очевидно, что схема, являющаяся в большем числе аспектов, должна обладать большей мотивирующей силой. Однако если бы материальность вещи не была актуально и собственно дана откуда-то ещё (генетически говоря: если бы в подобных случаях содержание определения специфически материального никогда не было нам дано), то тогда действительно не было бы ничего, в отношении чего интуиция схемы могла бы иметь мотивирующую функцию.

в) Проявление материальности вещи через её зависимость от обстоятельств.

Теперь настало время устранить недостаток, а именно снять предпосылку, которую мы до сих пор допускали. До сих пор мы брали вещь изолированно. Но вещь есть то, что она есть, в отношении к «обстоятельствам». Если мы сопоставим изменение фантома и изменение вещи, то ясно увидим, что они не одно и то же и что их нельзя различить друг от друга по чистому содержанию, которое в одном случае принадлежало бы под заголовком «материальность», а в другом — отсутствовало.

Очевидно, что изменения в вещи могут происходить, в то время как чувственная схема вообще не меняется, и наоборот, вещь может оставаться неизменной, в то время как схема меняется. Пример последнего — когда одна и та же неизменная вещь воспринимается при изменяющемся дневном свете или при хроматическом освещении, которое находится в процессе изменения, и т. д.

Реальность в собственном смысле, здесь называемая «материальностью», не лежит в простой чувственной схеме и не могла бы быть приписана воспринятому, если бы нечто вроде отношения к «обстоятельствам» не относилось к воспринятому и не имело бы для него смысла; скорее, она лежит именно в этом отношении и в соответствующем способе апперцепции.

При изменяющемся освещении, т. е. в отношении к чему-то ещё, что освещает, вещь выглядит постоянно иной, и не как попало, а определённым образом. Здесь явно налицо функциональные связи, относящие схематические модификации одного аспекта к модификациям других аспектов.

К смыслу апперцепции вещи как вещи (но не простого фантома) относится то, что такие схемы, протекающие в определённых сериях модификаций, которые то изменяются, то не изменяются определённым образом, переживаются как указания на одну и ту же вещь. Но так мы их переживаем постольку, поскольку они протекают как «зависимые» от «реальных обстоятельств», которые к ним относятся.

Так, в нашем примере мы переживаем одну и ту же вещь в отношении её оптических свойств, которые сохраняют своё единство и определённость на протяжении изменения освещения, производимого соответствующими источниками света. Поскольку схемы наполнены цветом, это единство пронизывает их. Тем самым конституируется «объективный» цвет, тот, который принадлежит вещи независимо от того, находится ли она на солнечном свету, в сумерках или в темноте шкафа, и это имеет место для любых условий освещения, к которым, таким образом, функционально относятся вполне определённые схемы, включая полное наполнение визуальной схемы.

Пока обстоятельства остаются неизменными, схема тоже остаётся неизменной. Непрерывное изменение обстоятельств влечёт непрерывное изменение схемы; и точно так же непрерывная неизменность, инвариантность в поведении явлений, функционирующих как обстоятельства, влечёт в тот же промежуток времени непрерывную неизменность зависимой от них схемы.

Таким образом, отсутствие изменения есть предельный случай изменения; оно подчиняется правилу, согласно которому сходным обстоятельствам принадлежат сходные функциональные зависимости.

Возьмём другой пример. Стальная пружина, будучи однажды приведена в движение, совершает определённые колебания и проходит через определённые последовательности состояний относительного изменения места и деформации: пружина обладает реальным свойством «упругости». Как только дан определённый импульс, происходит соответствующее отклонение от состояния покоя и определённый соответствующий способ колебания. Как только действует другой импульс, происходит другое соответствующее изменение в пружине, хотя и сходного интуитивного типа.

Если импульс отсутствует, другие обстоятельства всё же могут изменяться и действовать способом, сходным с действием импульса. Если обстоятельства (все те, которые являются «обстоятельствами» именно в отношении упругости) остаются неизменными на протяжении, то пружина остаётся в состоянии неизменности.

При сходных обстоятельствах — сходные следствия: так при сходных изменениях обстоятельств — сходные способы колебания. Общее правило, которому отсутствие изменения подчиняется как предельный случай изменения, как таковое не приходит в сознание; здесь оно выражает форму, внутренне присущую апперцепции реального свойства.

Апперцепция реального свойства включает эту артикуляцию в обстоятельства и включает функционально зависимые изменения схем таким образом, что в любом данном случае есть эта зависимость, и это не просто нечто абстрактное. С другой стороны, однако, вещь и свойство схватываются объективирующим образом, но схема и обстоятельства (понимаемые также как схематические) — нет.

Именно таким образом конституируется каждое «объективное», «реальное» свойство феноменальной вещи. Реальное самой вещи столь же множественно, сколь она имеет в этом смысле реальные свойства, которые суть единства по отношению к множествам схематических регуляций в отношении соответствующих обстоятельств.

г) Схема как реальная определённость материальной вещи.

Благодаря этой реализующей апперцепции (т. е. как конституирующей реальную вещь как субстрат реальных свойств) текущая схема приобретает характер реальной определённости особого смысла.

Против реального единого свойства, в нашем примере неизменного объективного цвета, стоит мгновенное реальное состояние, соответствующее «обстоятельствам» и изменяющееся по правилам. Состояние совпадает со схемой; однако это не просто схема (ведь вещь — не просто фантом).

Изменённой апперцепции соответствует изменённый коррелят. То есть в апперцепции вещи схема воспринимается не как протяжённость, наполненная лишь чувственно, а именно как изначальное проявление, или «документирование» (изначальное проявление), реального свойства и, тем самым, как состояние реальной субстанции в данный момент времени.

Само свойство приходит к актуально наполняющей — т. е. изначальной — данности только тогда, когда достигается изначальное развёртывание функциональными сериями, в которых зависимости от соответствующих обстоятельств (т. е. каузальные зависимости) приходят к изначальной данности. В этом случае каузальности не просто предполагаются, но «видятся», «воспринимаются».

Тем самым очевидно, что направление взгляда в интенциональном схватывании реального свойства и направление взгляда в интенциональном схватывании каузальной зависимости его текущих состояний от соответствующих обстоятельств (которые сами затем достигают объективирующего схватывания) — разные, хотя в обоих случаях взгляд в определённом смысле проходит через схему или, точнее, через соответствующий слой её наполненности.

Даже если это одно и то же состояние конкретной ситуации, предданное для этих различных схватываний, всё же снова происходит изменение направления взгляда на саму вещь как тождественный субстрат того или иного само-проявляющегося свойства или как субстрат состояний, текуще относящихся к тем или иным обстоятельствам.

Столько направлений единства предзадано в каузальной апперцепции схемы (т. е. направлений для возможных серий перцепций в функциональном отношении к сериям воспринимаемых обстоятельств), сколько есть множественности в том, как реальная вещь, единая материальная «субстанция», определима согласно свойствам, соответствующим самому схватываемому смыслу.

И вещь имеет эти свойства (реальные, субстанциальные свойства) в актуальности, если исполняющий опыт изначально проявляет их в вещных состояниях (или модусах отношений), зависимых от обстоятельств.

Более того, апперцепция вещи, как она установлена уже в каждой отдельной перцепции и серии перцепций, несёт в себе различные модусы определённости и неопределённости. Конечно, воспринятое входит в сознание как реальное данных состояний, но лишь как более или менее определённое. Однако способ, каким неопределённость может быть определена точнее, предуказывается формальной сущностью апперцепции вещи как таковой и, кроме того, особенностью текущей частной апперцепции, т. е. именно тем, что апперцепция вещи оставляет открытым в этой особенности.

д) Более точное определение, переопределение и отмена вещного опыта.

К универсальной сущности апперцепции вещи относится также то, что в ходе опытов, в которых текущая вещь всё более богато изначально проявляется, возникают также всё более богатые направления определённости, и в них могут устанавливаться всё новые пустые точки определимости.

Априори только в ходе продолжающихся изначально проявляющих опытов может быть показано, что есть текущая вещь. Тем самым (согласно уже указанному ранее) принципиально стоят рядом как возможности:

1. возможность всецело согласных опытов, которые лишь точнее определяют;

2. возможность частично согласных, частично несогласных опытов: т. е. опытов, которые определяют ту же вещь, но новыми и различными способами;

3. возможность, наконец, непримиримых расхождений, посредством которых показывается небытие вещи, которая прежде переживалась в согласии, или небытие вещи, определённой как «новая и иная» в своих частностях.

Но если вещь есть, то она есть как тождественное реальное нечто своих реальных свойств, и эти свойства суть, так сказать, лишь лучи её единого бытия. Именно как такую тождественность вещь полагается мотивированно каждым опытом, будь он даже несовершенным и оставляющим многое открытым, и легитимирующая сила мотивации растёт вместе с богатством изначальных проявлений, обнаруживающихся в ходе опыта.

Вещь постоянна в том, что она ведёт себя так-то и так-то при относящихся к ней обстоятельствах: реальность (или, что здесь то же самое, субстанциальность) и каузальность нераздельно принадлежат друг другу. Реальные свойства суть eo ipso каузальные.

Знать вещь, следовательно, означает знать из опыта, как она ведёт себя под давлением и ударом, при сгибании и разрыве, при нагревании и охлаждении и т. д., т. е. знать её поведение в связи её каузальностей: каких состояний вещь актуально достигает и как она остаётся той же самой на протяжении этих состояний.

Прослеживать эти связи и определять реальные свойства в научном мышлении на основе прогрессирующего опыта — такова задача физики (в широком смысле), которая, ведомая таким образом от самых непосредственных единств в иерархической последовательности опытов и того, что в них изначально проявляется, восходит ко всё более высоким единствам.

Пояснения к сложным моментам и философские параллели

1. Res extensa vs. res cogitans: критика картезианского дуализма.

o У Декарта: res extensa (протяжённая субстанция) — материальный мир, подчинённый механическим законам, познаваемый через геометрию; res cogitans (мыслящая субстанция) — сознание, непротяжённое и свободное.

o У Гуссерля: отвергает дуализм как «наивный», поскольку оба термина уже предполагают некритически принятую онтологию; вместо этого анализирует, как вещи даны в сознании (феноменологическая редукция). Например, стол как res extensa — не готовый объект, а единство интенциональных актов (восприятия, памяти, ожидания).

o Параллель: Хайдеггер в «Бытии и времени» развивает эту критику, заменяя дуализм структурой «бытия-в-мире».

2. Ноэма и ноэзис: структура интенциональности.

o Ноэзис — акт сознания (напр., восприятие стола), всегда направленный на объект.

o Ноэма — объект как данный (напр., «стол в перспективе, с этой стороны»).

o Пример: когда я вижу яблоко, ноэзис — это акт восприятия, а ноэма — яблоко как «красное, круглое, находящееся там».

o Важно: ноэма не сам объект, а его смысл в сознании. Это перекликается с Брентано (интенциональность как признак психического), но Гуссерль углубляет анализ.

o Критика: Сартр в «Трансценденции Эго» спорит с гуссерлевской ноэмой, утверждая, что она излишне объективирует сознание.

3. Схема вещи: от Канта к Гуссерлю.

o У Канта: схема — продукт воображения, связывающий категории (напр., причинность) с чувственными данными (напр., последовательность событий).

o У Гуссерля: схема — чувственно-пространственный каркас вещи (напр., визуальная форма стола), который предшествует категориальному синтезу; она не зависит от рассудка и раскрывается в горизонте восприятия (напр., невидимые стороны стола «со-даны» в акте видения).

o Различие: для Канта схема — мост между рассудком и чувственностью, для Гуссерля — имманентная структура самого феномена.

bannerbanner