Читать книгу «Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Раздел 2. Присутствие и временность (Валерий Антонов) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
«Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Раздел 2. Присутствие и временность
«Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Раздел 2. Присутствие и временность
Оценить:

4

Полная версия:

«Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Раздел 2. Присутствие и временность

Какой опыт говорит за это изначальное бытие-должным? Не забыть контрвопрос: «есть» ли вина только «вот», когда бодрствует сознание вины, или в том, что вина «спит», даёт о себе знать, как раз изначальное бытие-должным? Что это ближайшим и большей частью остаётся нераскрытым, держится закрытым через падающее бытие присутствия, раскрывает лишь названную ничтожность. Изначальнее всякого знания о нём — бытие-должным. И только потому, что присутствие в основании своего бытия должно и как заброшенно падающее замыкает себя себе самому, возможна совесть, если иначе зов даёт понять это бытие-должным в основании (SuZ, S. 286).

Зов как пред-зывающий от-зыв. Зов есть зов заботы. Бытие-должным конституирует бытие, которое мы называем заботой. В жути присутствие изначально имеет дело с самим собой. Она приводит это сущее перед его неприкрытой ничтожностью, которая принадлежит к возможности его собственнейшей возможности-быть. Поскольку для присутствия — как заботы — идёт речь о его бытии, оно из жути зовёт себя самого как фактически падающего люда к своей возможности-быть (SuZ, S. 286–287).

Призыв есть пред-зывающий от-зыв: вперёд — в возможность самому экзистируя взять на себя заброшенное сущее, каковое оно есть; назад — в заброшенность, чтобы понять её как ничтожное основание, которое нужно принять в экзистенцию. Пред-зывающий от-зыв совести даёт присутствию понять, что оно — ничтожное основание своего ничтожного проекта, стоя в возможности своего бытия — из потерянности в люде должно вернуть себя к себе самому, то есть что оно должно (SuZ, S. 287).

Возражение: не ведёт ли это к «вызову к злобе»? Что присутствие так даёт себе понять, было бы тогда всё же знанием о себе самом. А соответствующее зову слышание было бы принятием к сведению факта «должен». Но если зов должен иметь характер вызова, не ведёт ли это истолкование к совершенному превращению функции совести? Вызов к бытию-должным — не означает ли это вызов к злобе? (SuZ, S. 287).

Этот смысл зова и самое насильственное истолкование не взвалит на совесть. Что же тогда означает «вызов к бытию-должным»? Смысл зова становится ясен, когда понимание, вместо того чтобы подкладывать производное понятие вины в смысле «возникшей» через действие или упущение провинности, держится экзистенциального смысла бытия-должным. Требовать этого не произвол, если зов совести, приходя из самого присутствия, направлен единственно на это сущее. Тогда вызов к бытию-должным означает пред-вызов к возможности-быть, каковой я каждый раз уже есмь как присутствие. Это сущее не нуждается впервые через проступки или упущения нагрузить себя «виной»; оно должно лишь собственно быть «должным», каковым оно есть (SuZ, S. 287).

Желание-иметь-совесть. Правильное слышание призыва равно пониманию себя в своей собственнейшей возможности-быть, то есть проектированию себя на собственнейшую возможность-стать-должным. Понимающее себя-пред-вызывание-дать на эту возможность заключает в себе освобождение присутствия для зова: готовность для возможности-быть-призванным. Присутствие, понимая зов, послушно своей собственнейшей возможности экзистенции. Оно выбрало себя само (SuZ, S. 287–288).

Этим выбором присутствие делает возможной себе своё собственнейшее бытие-должным, которое остаётся закрытым самости люда. Понятливость люда знает только удовлетворение и неудовлетворение относительно обиходного правила и публичной нормы. Нарушения против них оно рассчитывает и ищет компенсации. От собственнейшего бытия-должным оно ускользнуло, чтобы тем громче обсуживать ошибки. В призыве же самость люда призывается к собственнейшему бытию-должным самости. Понимание зова есть выбирание — не совести, которая как таковая не может быть выбрана. Выбирается имение совести как свобода для собственнейшего бытия-должным. Понимание призыва означает: желать-иметь-совесть (SuZ, S. 288).

Этим не имеется в виду: хотеть «доброй совести», равно как и волевое пестование зова, а единственно готовность для возможности-быть-призванным. Желание-иметь-совесть столь же далеко от искания фактических провинностей, как и от тенденции к освобождению от вины в смысле сущностного «должен».

Желание-иметь-совесть есть изначальнейшая экзистенциальная предпосылка возможности фактического становления-должным. Понимая зов, присутствие даёт собственнейшей самости из её выбранной возможности-быть действовать в себе. Только так оно может быть ответственным. Всякое же действие фактически необходимо «без совести», не только потому, что оно не избегает фактической моральной провинности, но потому, что оно на ничтожном основании своего ничтожного проекта каждый раз уже в со-бытии с другими стало должным им. Так же желание-иметь-совесть становится принятием сущностной бессовестности, внутри которой единственно и существует экзистенциальная возможность быть «добрым» (SuZ, S. 288).

Итог: совесть как позитивное свидетельство. Хотя зов ничего не даёт знать, он всё же не только критичен, а позитивен; он раскрывает изначальнейшую возможность-быть присутствия как бытие-должным. Совесть открывается как принадлежащее к бытию присутствия засвидетельствование, в котором оно призывает себя перед свою собственнейшую возможность-быть (SuZ, S. 288).

Можно ли так засвидетельствованную собственную возможность-быть определить экзистенциально конкретнее? Предварительно поднимается вопрос: может ли проведённое выставление притязать на достаточную очевидность, пока не исчезло недоумение, что здесь совесть односторонне переинтерпретирована обратно на конституцию присутствия с поспешным обходом всех тех составов, которые известны вульгарному истолкованию совести? Можно ли в предшествующей интерпретации феномен совести ещё узнать, каков он «действительно»? Не выведена ли здесь со слишком уверенной смелостью идея совести из конституции бытия присутствия? (SuZ, S. 288–289).

Чтобы последнему шагу интерпретации — экзистенциальному очерчиванию засвидетельствованной в совести собственной возможности-быть — обеспечить доступ и для вульгарного понимания, требуется эксплицитное доказательство связи результатов онтологического анализа с повседневными опытами совести. Отсюда — переход к § 59.

§ 59. Экзистенциальная

интерпретация совести и вульгарное истолкование.

§ 58 показал, что совесть — это позитивное свидетельство бытия-должным. § 59 делает следующий шаг: он показывает, как вульгарное истолкование совести (как «укоряющей» и «предостерегающей») относится к экзистенциальной интерпретации. Это не «полемика с обыденным мнением», а онтологический анализ: вульгарное истолкование — не «ошибка», а необходимый модус падающего понимания.

Постановка проблемы: может ли онтология совпадать с вульгарным пониманием? Параграф начинается с констатации разрыва. Совесть есть зов заботы из жути бытия-в-мире, призывающий присутствие к собственнейшей возможности-быть-должным. Понимание призыва — желание-иметь-совесть. Оба определения, кажется, прямо противоречат вульгарному истолкованию совести. Вульгарным Хайдеггер называет истолкование, которое держится за то, что «знают» как совесть, как за ней следуют или не следуют (SuZ, S. 289).

Но должно ли онтологическое истолкование вообще согласовываться с вульгарным? Не задето ли последнее принципиальным онтологическим подозрением? Если присутствие ближайшим и большей частью понимает себя из озабочиваемого и истолковывает все свои поведения как озабочение, не будет ли оно падающе-скрывающе истолковывать тот способ своего бытия, который должен вернуть его как зов из потерянности? Повседневность берёт присутствие как подручное, которое озабочивается, то есть управляется и рассчитывается. «Жизнь» есть «дело», всё равно, покрывает ли оно свои издержки или нет (SuZ, S. 289).

Отсюда — методическое следствие. Нет гарантии, что проистекающее из вульгарного способа бытия истолкование совести и ориентированные на него теории обрели адекватный онтологический горизонт. Но вульгарный опыт совести должен как-то — доонтологически — задевать феномен. Отсюда две вещи: повседневное истолкование не может идти последним критерием «объективности» онтологического анализа; но оно и не имеет права быть обойдённым. Если экзистенциальный анализ раскрыл феномен совести в его онтологическом укоренении, именно из него должны стать понятны вульгарные истолкования — не в последнюю очередь в том, в чём они промахиваются мимо феномена и почему его скрывают (SuZ, S. 289–290).

Четвероякое возражение вульгарного истолкования. Вульгарное истолкование хотело бы возразить против интерпретации совести как вызова заботы к бытию-должным четверояко: (1) совесть имеет по сущности критическую функцию; (2) совесть говорит каждый раз относительно определённого совершённого или желанного действия; (3) «голос» опытно никогда не бывает столь коренно отнесён к бытию присутствия; (4) интерпретация не отдаёт должного основным формам феномена — «злой» и «доброй», «укоряющей» и «предостерегающей» совести. Хайдеггер обсуждает их в обратном порядке — начиная с четвёртого (SuZ, S. 290).

«Злая» и «добрая» совесть. Во всех истолкованиях совести «злая», «плохая» совесть имеет преимущество. Совесть первично «злая». В этом даёт о себе знать, что всякий опыт совести прежде всего испытывает нечто вроде «должен». Но как в идее дурной совести понимается свидетельство злобы? «Переживание совести» всплывает после совершённого действия или упущения. Голос следует за проступком и отсылает назад к случившемуся событию, через которое присутствие нагрузило себя виной. Если совесть свидетельствует «бытие-должным», то это не может совершаться как вызов к..., а как напоминающее указание на навлечённую вину (SuZ, S. 290–291).

Но исключает ли «факт» последования голоса, что зов в основе всё же есть пред-вызов? Что голос понимается как последующее движение совести, ещё не доказывает изначального понимания феномена. Что если фактическая провинность была лишь поводом для фактического зова? Что если интерпретация «злой» совести основывалась на полпути? Это явствует из онтологического пред-имения, в которое феномен вводится названной интерпретацией. Голос есть нечто, что всплывает, имеет своё место в последовательности наличных переживаний и следует за переживанием действия. Но ни зов, ни случившееся действие, ни навлечённая вина не суть происшествия характера наличного, которое протекает. Зов имеет способ бытия заботы. В нём присутствие «есть» себя-предвосхищающе так, что одновременно направляется назад на свою заброшенность. Только ближайший подход к присутствию как последовательной связи друг-за-другом переживаний делает возможным брать голос как нечто последующее, более позднее и потому необходимо обратно отсылающее (SuZ, S. 291).

Голос, правда, отзывает назад, но за случившееся действие назад — в заброшенное бытие-должным, которое «раньше» всякой провинности. От-зыв зовёт одновременно вперёд — на бытие-должным как в собственной экзистенции подлежащее взятию, так что собственное экзистенциальное бытие-должным как раз «следует» за зовом, а не наоборот. Плохая совесть в основе так мало только укоряюще-отклоняющая, что скорее, предуказывая, отзывает в заброшенность. Порядок последования протекающих переживаний не даёт феноменальной структуры экзистирования (SuZ, S. 291).

Если характеристика «злой» совести не достигает изначального феномена, тем более это относится к «доброй». «Добрая» совесть должна была бы, подобно «злой», давать знать о «злобе» — «доброту» присутствия. Легко видеть, что тем совесть становится служанкой фарисейства. Она должна заставить человека говорить о себе: «я добр»; кто может это сказать, и кто хотел бы менее себе это подтверждать, чем как раз добрый? В этом невозможном следствии идеи доброй совести проявляется лишь то, что совесть вызывает бытие-должным (SuZ, S. 291).

Чтобы избежать этого следствия, «добрую» совесть истолковали как привацию «злой» — как «пережитый недостаток злой совести». Поэтому она была бы опытом непоявления зова, то есть того, что мне не в чем себя упрекнуть. Но как «переживается» этот «недостаток»? Мнимое переживание вообще не есть опыт зова, а удостоверение, что приписанное присутствию действие им не совершено и потому оно невиновно. Удостоверение в не-содеянном вообще не имеет характера феномена совести. Наоборот: это удостоверение скорее может означать забвение совести, выход из возможности быть призванным. Названная «достоверность» таит в себе успокаивающее подавление желания-иметь-совесть, то есть понимания собственнейшего, постоянного бытия-должным. «Добрая» совесть не есть ни самостоятельная, ни основанная форма совести, то есть вообще не феномен совести (SuZ, S. 291–292).

Поскольку речь о «доброй» совести происходит из опыта совести повседневного присутствия, оно тем самым выдаёт, что и говоря о «злой» совести, в основе не задевает феномен. Идея «злой» ориентируется на идее «доброй». Повседневное истолкование держится в измерении озабочивающего расчёта и выравнивания «вины» и «невиновности». В этом горизонте «переживается» голос совести (SuZ, S. 292).

«Предостерегающая» совесть. С характеристикой изначальности идей «злой» и «доброй» совести решено и о различении предуказывающе-предостерегающей и обратно отсылающе-укоряющей совести. Идея предостерегающей совести, кажется, ближе всего подходит к феномену вызова к... Она разделяет с ним характер предуказания. Но это согласие лишь видимость. Опыт предостерегающей совести видит голос опять-таки лишь ориентированным на желанное действие, от которого хочет уберечь. Предостережение как подвязывание желанного возможно, однако, лишь потому, что «предостерегающий» зов целит в возможность-быть присутствия, то есть в понимание себя в бытии-должным, о которое впервые и разбивается «желанное». Предостерегающая совесть имеет функцию моментального урегулирования свободы от провинностей. Опыт «предостерегающей» совести видит опять лишь тенденцию зова настолько, насколько она остаётся доступной понятливости люда (SuZ, S. 292).

Третье сомнение: «голос» не отнесён к бытию присутствия. Сомнение ссылается на то, что повседневный опыт совести не знает чего-то вроде призванности к бытию-должным. Это нужно уступить. Но ручается ли повседневный опыт тем самым за то, что в нём услышано полное возможное содержание зова? Следует ли из этого, что основанные на вульгарном опыте теории обеспечили себе адекватный онтологический горизонт? Не показывает ли скорее сущностный способ бытия присутствия — падение — что это сущее ближайшим и большей частью оптически понимает себя из горизонта озабочения, онтологически же определяет бытие в смысле наличности? Отсюда вырастает двоякое сокрытие феномена: теория видит в его способе бытия большей частью неопределённую последовательность переживаний или «психических процессов»; опыту совесть встречается как судья и увещеватель, с которым присутствие рассчитывая ведёт переговоры (SuZ, S. 292–293).

Кант кладёт в основу истолкования совести представление о суде как ведущую идею — не случайно, а подсказано идеей нравственного закона, хотя его понятие моральности остаётся далеко от морали пользы и эвдемонизма. И теория ценностей имеет «метафизику нравов», то есть онтологию присутствия и экзистенции, своей невысказанной предпосылкой. Присутствие считается сущим, которое нужно озабочивать, каковое озабочение имеет смысл «реализации ценностей» или исполнения норм (SuZ, S. 293).

Ссылка на круг того, что повседневный опыт знает как единственную инстанцию, сможет вступить в своё право лишь тогда, когда прежде обдумает, может ли в нём совесть вообще собственно стать доступной.

Второе сомнение: отнесённость к определённому действию. Тем теряет силу и возражение, что экзистенциальная интерпретация просматривает, что зов каждый раз относится к определённому «осуществлённому» или желанному действию. Что зов часто испытывается в такой тенденции, нельзя отрицать. Вопрос остаётся лишь: даёт ли этот опыт зову «вызваться» полностью? Понятливое истолкование может мнить, что держится «фактов», и в конце концов своей понятливостью уже ограничило раскрывающую дальнобойность зова. Как мало «добрая» совесть даёт поставить себя на службу «фарисейству», так мало функцию «злой» совести позволительно принижать до указания наличствующих или оттеснения возможных провинностей. Как если бы присутствие было «хозяйством», провинности которого нужно лишь порядочно выровнять, чтобы самость как незаинтересованный зритель могла стоять «рядом» с этими ходами переживаний (SuZ, S. 293).

Первое сомнение: «критическая» функция совести. Если для зова отнесённость к фактически «наличной» вине или желанному виновному действию не первична и потому «укоряющая» и «предостерегающая» совесть не выражают изначальных функций зова, то тем самым отнята почва и у первого сомнения — что экзистенциальная интерпретация не признаёт «сущностно» критическую услугу совести. Это сомнение проистекает из в известных границах подлинного взгляда на феномен. Ибо в содержании зова действительно нельзя указать ничего, что голос «позитивно» рекомендовал бы и предписывал. Но как понимается эта недостающая позитивность? (SuZ, S. 293–294).

Недостаёт «позитивного» содержания в выкликаемом — из ожидания каждый раз пригодного указания доступных и исчислимых надёжных возможностей «действия». Это ожидание основано в горизонте истолкования понятливого озабочения, которое вынуждает экзистенцию присутствия под идею регулируемого хода дел. Такие ожидания, отчасти невысказанно лежащие в основе и требования материальной этики ценностей в противовес «только» формальной, совестью разочаровываются. Таких «практических» указаний зов не даёт — единственно потому, что он призывает присутствие к экзистенции, к собственнейшей возможности-быть-собой. С ожидаемыми однозначно исчислимыми максимами совесть отказала бы экзистенции ни в чём меньшем, как в возможности действовать (SuZ, S. 294).

Так как совесть явно не может быть «позитивной» таким образом, она и не функционирует таким же образом «только негативно». Зов не раскрывает ничего, что могло бы быть позитивным или негативным как озаботимое, потому что он имеет в виду онтологически совершенно иное бытие — экзистенцию. В экзистенциальном же смысле правильно понятый зов даёт «самое позитивное», то есть собственнейшую возможность, которую присутствие может себе задать, — как пред-зывающий от-зыв в каждую раз фактическую возможность-быть-собой. Слышать зов собственно означает: поставить себя в фактическое действие. Полностью достаточную интерпретацию выкликаемого в зове мы обретём лишь тем, что выставим экзистенциальную структуру, которая лежит в собственно слышащем понимании призыва как таковая (SuZ, S. 294).

Итог: задача выполнена и её границы. Прежде нужно было показать, как феномены, знакомые одной лишь вульгарной интерпретации, онтологически адекватно понятые, отсылают назад к изначальному смыслу зова; затем, что вульгарное истолкование проистекает из ограниченности падающего самоистолкования присутствия и — так как падение принадлежит к самой заботе — при всей самоочевидности отнюдь не случайно (SuZ, S. 294).

Онтологическая критика вульгарного истолкования могла бы подпасть недоразумению, будто через доказательство экзистенциальной неиначальности повседневного опыта совести выносится суждение об экзистенциальном «моральном качестве» держащегося в нём присутствия. Как мало экзистенция необходимо повреждается онтологически недостаточным пониманием совести, так мало экзистенциально адекватной интерпретацией гарантировано экзистенциальное понимание зова. Серьёзность в вульгарном опыте совести не менее возможна, чем несерьёзность в изначальнейшем понимании. Всё же экзистенциально изначальнейшая интерпретация раскрывает и возможности изначальнейшего экзистенциального понимания, пока онтологическое постижение не отрезано от оптического опыта (SuZ, S. 294–295).

§ 60. Решимость как

засвидетельствованная собственная возможность-быть.

§ 59 показал, что вульгарное истолкование совести не является «ошибкой», а необходимым модусом падающего понимания. § 60 делает следующий шаг: он раскрывает решимость (Entschlossenheit) как засвидетельствованную собственную возможность-быть. Это не «определение решимости», а онтологический анализ: решимость — не «акт воли», а способ, каким Dasein свидетельствует о своей собственнейшей возможности-быть.

Исходный пункт: структура засвидетельствования. Экзистенциальная интерпретация совести должна выставить засвидетельствование собственной возможности-быть, лежащее в самом присутствии. Способ, каким совесть свидетельствует, — не безразличное оглашение, а пред-зывающий вызов к бытию-должным. Засвидетельствованное «схватывается» в слышании, которое понимает зов в им намеченном смысле непревратно. Понимание призыва как способ бытия присутствия впервые даёт феноменальный состав засвидетельствованного (SuZ, S. 295).

Собственное понимание зова — желание-иметь-совесть. Это «действие-в-себе-из-себя-самого собственной самости в её бытии-должным» феноменально представляет засвидетельствованную в самом присутствии собственную возможность-быть. Её экзистенциальная структура должна теперь быть раскрыта. Только так мы проникаем к раскрытой в самом присутствии основной конституции собственности его экзистенции.

Раскрытость и её три момента. Желание-иметь-совесть как понимание себя в собственнейшей возможности-быть есть способ раскрытости присутствия. Раскрытость конституируется, кроме понимания, расположенностью и речью (SuZ, S. 295–296).

Понимание. Экзистенциальное понимание означает: проектировать себя на каждую раз собственнейшую фактическую возможность бытия-в-мире-возможным. Возможность-быть понята только в экзистировании в эту возможность.

Расположенность. Какое настроение соответствует такому пониманию? Понимание зова раскрывает собственное присутствие в жути его уединения. Сопутно раскрытая в понимании жуть подлинно раскрывается через принадлежащую ему расположенность ужаса. Факт ужаса совести есть феноменальное подтверждение того, что присутствие в понимании зова приведено перед жутью себя самого. Желание-иметь-совесть становится готовностью к ужасу.

Речь. Зову как изначальной речи присутствия не соответствует противно-речь — хотя бы в смысле переговаривающего обсуждения того, что говорит совесть. Понимающее слышание отказывает в противно-речи не потому, что подавлено «тёмной силой», а потому, что непревратно усваивает содержание зова. Зов ставит перед постоянным бытием-должным и так возвращает самость из громких толков понятливости люда. Модус артикулирующей речи, принадлежащий желанию-иметь-совесть, есть молчаливость. Молчание — сущностная возможность речи: кто, молча, хочет дать понять, должен «иметь что сказать». Присутствие в призыве даёт себе понять свою собственнейшую возможность-быть. Поэтому это звание есть молчание. Речь совести никогда не доходит до оглашения. Совесть зовёт лишь молча: зов приходит из беззвучности жути и зовёт призванное присутствие как долженствующее стать тихим назад в тишину его самого. Желание-иметь-совесть единственно адекватно понимает эту молчащую речь в молчаливости. Она отнимает слово у понятливого толков люда (SuZ, S. 296–297).

Молчащая речь совести берёт понятливое истолкование, которое «строго держится фактов», поводом выдать совесть за вообще не устанавливаемую и не наличную. Что нельзя «констатировать» никакого зова, приписывается совести с отговоркой, что она «нема». Этим истолкованием люд лишь скрывает собственное прослушивание зова и укороченную дальнобойность своего «слышания».

Решимость: определение. Раскрытость присутствия, лежащая в желании-иметь-совесть, конституируется, стало быть, расположенностью ужаса, пониманием как проектированием себя на собственнейшее бытие-должным и речью как молчаливостью. Эту отличительную, засвидетельствованную в самом присутствии через его совесть собственную раскрытость — молчаливое, готовое к ужасу проектирование себя на собственнейшее бытие-должным — мы называем решимостью (Entschlossenheit) (SuZ, S. 296–297).

Решимость как изначальная истина присутствия. Решимость есть отличительный модус раскрытости присутствия. Раскрытость была раньше экзистенциально интерпретирована как изначальная истина. Эта последняя первично не качество «суждения» и вообще не определённого поведения, а сущностный конститутив бытия-в-мире как такового. Истину нужно понимать, как фундаментальный экзистенциал. Онтологическое прояснение положения «присутствие в истине» указало изначальную раскрытость этого сущего как истину экзистенции и для её очерчивания отослало к анализу собственности присутствия (SuZ, S. 297).

bannerbanner