
Полная версия:
«Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Раздел 2. Присутствие и временность
Теперь с решимостью добыта изначальнейшая, потому что собственная, истина присутствия. Раскрытость «вот» раскрывает равноизначально всё целое бытия-в-мире, то есть мир, бытие-в и самость, которая как «я есмь» есть это сущее. С раскрытостью мира уже всегда раскрыто внутримирное сущее. Раскрытость подручного и наличного основана в раскрытости мира; ибо высвобождение каждой раз имманентной целости имения-дела подручного требует предпонимания значимости. Понимая её, озабочивающее присутствие осмотрительно отсылает себя к встречающемуся подручному. Понимание значимости как раскрытости каждого раз мира основано, в свою очередь, в понимании ради-чего, на которое возвращается всякое раскрытие целости имения-дела. Ради-чего умения-обойтись, содержания, преуспеяния суть ближайшие и постоянные возможности присутствия, на которые это сущее, для которого идёт речь о его бытии, каждый раз уже спроектировало себя. В его «вот» вброшенное, присутствие фактически каждый раз отсылается к определённому — своему — «миру». Вместе с тем ближайшие фактические проекты ведомы озабочивающей потерянностью в люде. Эта может быть призвана каждым собственным присутствием; зов может быть понят в способе решимости. Эта собственная раскрытость модифицирует тогда равноизначально основанную в ней раскрытость «мира» и раскрытость соприсутствия других. Подручный «мир» не становится «содержательно» иным, круг других не заменяется — и всё же понимающее озабочивающее бытие к подручному и заботливое со-бытие с другими определено теперь из их собственнейшей возможности-быть-собой (SuZ, S. 297–298).
Решимость не изолирует, а приводит в мир и к другим. Решимость как собственное бытие-собой не отрывает присутствие от его мира, не изолирует его в свободно парящее Я. Как ей это и делать — когда она как собственная раскрытость есть не что иное, как собственно бытие-в-мире. Решимость приводит самость как раз в каждое раз озабочивающее бытие при подручном и толкает её в заботливое со-бытие с другими. Из ради-чего самостоятельно выбранной возможности-быть решившееся присутствие освобождает себя для своего мира. Решимость к себе самой впервые приводит присутствие в возможность дать соприсутствующим другим «быть» в их собственнейшей возможности-быть и сораскрывать её в опережающе-освобождающей заботливости. Решившееся присутствие может стать «совестью» других. Из собственного бытия-собой решимости впервые происходит собственное друг-с-другом, а не из двусмысленных и ревнивых уговоров и многословных братаний в люде и того, что «человек» намерен предпринять (SuZ, S. 298).
Здесь важно точное отличие от Гуссерля. У Гуссерля интерсубъективность конституируется через эмпатию (Einfühlung): другой дан мне через аналогизирующую аппрезентацию (Hua I, § 50). Хайдеггер говорит: решимость не изолирует присутствие, а приводит его в мир и к другим. Но это не «эмпатия» — это «сораскрытие» (Miterschließen), которое основано в собственном бытии-собой. Если у Гуссерля «другой» дан через «вчувствование», то у Хайдеггера «другой» дан через решимость, которая освобождает себя для своего мира и даёт соприсутствующим другим «быть» в их собственнейшей возможности-быть. Это не «отрицание» Гуссерля, а смена региона: то, что у Гуссерля было структурой сознания (эмпатия), у Хайдеггера становится структурой бытия (сораскрытие).
Решимость и неопределённость решения. Решимость по её онтологической сущности есть каждый раз решимость каждого фактического присутствия. Сущность этого сущего есть его экзистенция. Решимость «экзистирует» только как понимающе-себя-проектирующее решение. Но на что раскрывает себя присутствие в решимости? На что оно должно решиться? Ответ может дать только само решение. Было бы полным непониманием феномена решимости мнить, что она лишь воспринимающе хватает предоложенные и препорученные возможности. Решение есть как раз впервые раскрывающее проектирование и определение каждой раз фактической возможности. К решимости необходимо принадлежит неопределённость, которая характеризует каждую раз фактически заброшенную возможность-быть присутствия. В себе самой достоверна решимость только как решение. Но экзистенциальная, каждый раз впервые в решении себя определяющая неопределённость решимости имеет всё же свою экзистенциальную определённость (SuZ, S. 298).
Решимость, истина и не-истина. На что решимости онтологически предочерчено в экзистенциальности присутствия вообще, как возможности-быть в способе озабочивающей заботливости. Как забота же присутствие определено через фактичность и падение. Раскрытое в своём «вот», оно равноизначально держится в истине и не-истине. Это «собственно» относится как раз к решимости как собственной истине. Она собственно усваивает себе не-истину. Присутствие каждый раз уже и в ближайшем, пожалуй, снова в нерешимости. Этот титул выражает лишь феномен, который был интерпретирован как преданность господствующей истолкованности люда. Присутствие как самость люда «проживается» понятливой двусмысленностью публичности, в которой никто не решается, и которая всё же всегда уже решила.
Решимость означает дать-призвать-себя из потерянности в люде. Нерешимость люда остаётся при этом в господстве, лишь не может задеть решительную экзистенцию. Нерешимость как противопонятие экзистенциально понятой решимости означает не оптически-психическую характеристику в смысле обременённости торможениями. И решение остаётся отнесённым к люду и его миру. Понимать это принадлежит к тому, что оно раскрывает, поскольку решимость впервые даёт присутствию собственную прозрачность. В решимости для присутствия идёт речь о его собственнейшей возможности-быть, которая как заброшенная может проектировать себя только на определённые фактические возможности. Решение не уклоняется от «действительности», а впервые раскрывает фактически возможное — так, что оно его в таком виде, в каком оно как собственнейшая возможность-быть в люде возможно, схватывает (SuZ, S. 298–299).
Ситуация. Экзистенциальная определённость каждого раз возможного решившегося присутствия объемлет конститутивные моменты доселе обойдённого экзистенциального феномена, который мы называем ситуацией (SuZ, S. 299).
В термине ситуация звучит пространственное значение. Мы не будем пытаться вытравить его из экзистенциального понятия. Ибо оно лежит и в «вот» присутствия. К бытию-в-мире принадлежит собственная пространственность, характеризуемая феноменами от-даления (Ent-fernung) и направленности (Ausrichtung). Присутствие «даёт место», поскольку оно фактически экзистирует. Но присутствие-сообразная пространственность, на основании которой экзистенция каждый раз определяет своё «место», основана в конституции бытия-в-мире. Первичный конститутив этой конституции — раскрытость. Как пространственность «вот» основана в раскрытости, так ситуация имеет свои основания в решимости. Ситуация есть каждый раз раскрытое в решимости «вот», каковым экзистирующее сущее есть вот. Ситуация не есть наличная рамка, в которой присутствие встречается или в которую оно даже лишь само себя привело бы. Далека от наличной смеси встречающихся обстоятельств и случайностей, ситуация есть только через решимость и в ней. Решившееся для «вот», каковым самость экзистируя должна быть, оно впервые раскрывает себе каждый раз фактический характер имения-дела обстоятельств. Только решимости может «выпасть» из со- и окружающего мира то, что мы называем случайностями (SuZ, S. 299–300).
Люду же ситуация сущностно закрыта. Он знает лишь «общее положение», теряется в ближайших «случаях» и оспаривает присутствие из расчёта «случайностей», которые, их не признавая, считает собственным достижением и выдаёт за таковое.
Решимость как ответ на зов и позитивность совести. Решимость приводит бытие «вот» в экзистенцию его ситуации. Решимость же очерчивает экзистенциальную структуру засвидетельствованной в совести собственной возможности-быть, желания-иметь-совесть. В нём мы признали адекватное понимание призыва. Отсюда вполне ясно, что зов совести, когда он вызывает к возможности-быть, держит перед собой не пустой идеал экзистенции, а пред-зывает в ситуацию. Эта экзистенциальная позитивность правильно понятого зова делает одновременно понятным, в какой мере ограничение тенденции зова на случившиеся и задуманные провинности не признаёт раскрывающего характера совести и лишь мнимо сообщает нам конкретное понимание её голоса. Экзистенциальная интерпретация понимания призыва как решимости раскрывает совесть как заключённый в основании присутствия способ бытия, в котором оно само — свидетельствуя собственнейшую возможность-быть — делает возможной свою фактическую экзистенцию (SuZ, S. 300).
Решимость — не «габитус» и не «веллейность». Это выставленный под титулом решимости феномен вряд ли можно смешать с пустым «габитусом» и неопределённой «веллейностью». Решимость не представляет себе впервые, познавая, ситуацию, а уже поставила себя в неё. Как решившееся присутствие уже действует. Мы намеренно избегаем термина «действовать». Ибо, во-первых, его пришлось бы снова понимать так широко, что активность охватывала бы и пассивность сопротивления. Во-вторых, он внушает присутствие-онтологическое недоразумение, будто решимость есть особое поведение практической способности в противоположность теоретической. Забота же как озабочивающая заботливость объемлет бытие присутствия столь изначально и целиком, что в разделении теоретического и практического поведения она всегда уже предполагается как целое и не может быть впервые составлена из этих способностей с помощью необходимо безосновной, потому что экзистенциально необоснованной, диалектики. Решимость же есть только в заботе озабоченная и как забота возможная собственность её самой (SuZ, S. 300–301).
Итог и переход к третьей главе. Фактические экзистенциальные возможности в их главных чертах и связях представить и интерпретировать по их экзистенциальной структуре — входит в круг задач тематической экзистенциальной антропологии. Для фундаментально-онтологического намерения настоящего исследования достаточно экзистенциального очерчивания засвидетельствованной в совести из самого присутствия для него самого собственной возможности-быть (SuZ, S. 301).
С выработкой решимости как молчаливого, готового к ужасу проектирования себя на собственнейшее бытие-должным исследование поставлено в состояние очертить онтологический смысл искомого собственного целого-бытия-возможным присутствия. Собственность присутствия теперь — не пустой титул и не выдуманная идея. Но и так экзистенциально дедуцированное собственное бытие-к-смерти как собственное целое-бытие-возможным остаётся чисто экзистенциальным проектом, которому недостаёт присутствие-сообразного засвидетельствования. Лишь когда оно найдено, исследование удовлетворяет требуемому в его проблематике выставлению экзистенциально оправданного и прояснённого собственного целого-бытия-возможным присутствия. Ибо только тогда, когда это сущее стало феноменально доступным в его собственности и целости, вопрос о смысле бытия этого сущего, к чьей экзистенции вообще принадлежит понимание бытия, встаёт на пробную почву. Отсюда — переход к третьей главе: собственная целая возможность-быть присутствия и временность как онтологический смысл заботы (SuZ, S. 301).
Связь с Гуссерлем: итог главы 3.
Глава 3 завершена. Её итог — не просто «анализ совести», а раскрытие собственности Dasein через решимость.
1. От рефлексии к слышанию. У Гуссерля последняя инстанция самопознания — рефлексия. Хайдеггер заменяет рефлексию слышанием. Присутствие не «рефлектирует» над собой, а слышит зов совести — и в этом слышании впервые становится собою.
2. От интенциональности к раскрытости. У Гуссерля сознание всегда интенционально: оно «о чём-то». Хайдеггер переводит это в онтологический регистр: совесть не «направлена на» объект, а раскрывает бытие присутствия. Она принадлежит к кругу феноменов раскрытости — не как акт сознания, а как способ бытия «вот».
3. От «внутреннего» к бытию-в-мире. У Гуссерля рефлексия открывает «внутреннее» сознание. Хайдеггер специально отграничивает зов от всякого «внутреннего»: зов не теснит самость в некое внутреннее, чтобы она там замкнулась от «внешнего мира». Решимость не изолирует присутствие в свободно парящее Я — она приводит его в мир и к другим.
4. От достоверности сущего к достоверности бытия-должным. У Гуссерля достоверность — модус полагания. Хайдеггер говорит: достоверность совести не принадлежит к порядку ступеней очевидностей о наличном. Совесть не есть «факт сознания», который можно зафиксировать рефлексией; она есть способ бытия, который свидетельствует о себе только в фактической экзистенции.
5. От психологии способностей к экзистенциалам. Хайдеггер с самого начала отграничивает свой анализ от сведения совести к рассудку, воле или чувству. Совесть не есть акт среди других актов; она есть способ бытия, в котором присутствие свидетельствует о себе самом.
6. От естественной установки к падению. У Гуссерля естественная установка — модус, в котором сознание понимает мир как объективную данность. Хайдеггер описывает аналогичную структуру: присутствие потеряно в люде, люд уже снял с него выбор возможностей. Это «безвыборное увлечение никем» — хайдеггеровский аналог гуссерлевской естественной установки. Но если у Гуссерля выход — эпохэ, то у Хайдеггера выход — навёрстывание выбора, экзистенциальное возвращение себя из потерянности.
7. От «голоса» к молчанию. У Гуссерля «голос» — метафора, требующая прояснения через интенциональность. Хайдеггер радикализирует: зов лишён всякого оглашения, он не доводит себя до слов. «Голос» совести нужно понимать как давание-понять, а не как звук. Совесть говорит в модусе молчания.
8. От «фантастического требования» к засвидетельствованной возможности. Вторая глава закончилась признанием: проект заступания в смерть остаётся «фантастическим требованием», пока не доказана оптическая возможность-быть из самого присутствия. Третья глава отвечает: это доказательство даёт совесть. Но свидетельство совести — не теоретическое доказательство, а экзистенциальное событие: зов, который присутствие слышит в себе самом.
Глава 4. Временность
как онтологический смысл заботы: §§ 61–71.
§ 61. Методический шаг
от целого присутствия к временности
§ 60 показал, что решимость — это засвидетельствованная собственная возможность-быть. § 61 ставит вопрос, который назрел после третьей главы: как свести заступание и решимость? Экзистенциально спроектирована собственная целая возможность-быть присутствия. Разбор феномена раскрыл собственное бытие-к-смерти как заступание. В его экзистенциальном засвидетельствовании собственная возможность-быть была показана как решимость и одновременно экзистенциально интерпретирована. Как должны быть сведены оба феномена? Это не «собирание результатов», а методический шаг: от целого присутствия к временности.
Единственно возможный путь: от решимости к заступающей решимости. Остаётся методически возможный путь — исходить из засвидетельствованного в его экзистенциальной возможности феномена решимости и спросить: указывает ли решимость в её собственнейшей экзистенциальной тенденции сама вперёд на заступающую решимость как на свою собственнейшую возможность? (SuZ, S. 302).
Хайдеггер формулирует это через ряд «если бы»: если бы решимость по своему смыслу впервые пришла в свою собственность тогда, когда проектирует себя не на любые ближайшие возможности, а на крайнюю, предпосланную всякой фактической возможности-быть; если бы решимость как собственная истина присутствия впервые в заступании к смерти достигала принадлежащей ей собственной достоверности; если бы в заступании к смерти впервые вся фактическая «предварительность» решения собственно понималась, то есть экзистенциально навёрстывалась.
Методическое требование: «додумать до конца». Пока экзистенциальная интерпретация не забывает, что тематическое сущее имеет способ бытия присутствия и не может быть составлено из наличных кусков, её шаги должны вести себя идеей экзистенции. Для вопроса о связи заступания и решимости это означает требование: эти экзистенциальные феномены нужно спроектировать на предочерченные в них экзистенциальные возможности и эти экзистенциально «додумать до конца». Тем самым выработка заступающей решимости как экзистенциально возможной собственной целой возможности-быть теряет характер произвольной конструкции. Она становится интерпретирующим освобождением присутствия для его крайней возможности экзистенции (SuZ, S. 302–303).
Методический характер экзистенциальной аналитики. Этим шагом интерпретация заявляет о своём собственнейшем методическом характере. Доселе отчётливые методические обсуждения откладывались: нужно было сначала «пойти» к феноменам. Перед раскрытием смысла бытия сущего ход исследования требует остановки — не для «отдыха», а чтобы придать исследованию обострённый импульс (SuZ, S. 303).
Подлинный метод основан в адекватном пред-взгляде на основную конституцию раскрываемого «предмета». Подлинное методическое осмысление — в отличие от пустых обсуждений техники — одновременно даёт разъяснение о способе бытия тематического сущего. Прояснение методических возможностей, требований и границ экзистенциальной аналитики впервые обеспечивает её основополагающему шагу — раскрытию смысла бытия заботы — необходимую прозрачность. Интерпретация онтологического смысла заботы должна совершаться на основании полного и постоянного феноменологического оживления доселе выставленной экзистенциальной конституции присутствия.
Здесь важно точное отличие от Гуссерля. У Гуссерля метод феноменологии — это метод описания «самих вещей» (Hua III/1, § 2). Хайдеггер радикализирует этот метод: он требует не просто «описания», а «интерпретации» (Auslegung), которая всегда уже предполагает пред-имение, пред-взгляд и пред-схватывание. Если у Гуссерля метод — это «принцип всех принципов» (всё, что дано в интуиции «во плоти», есть абсолютное основание), то у Хайдеггера метод — это «герменевтическая ситуация», которая всегда уже включена в бытие присутствия. Это не «отрицание» Гуссерля, а указание на границу его метода: описание схватывает «данности», но не «функцию» — бытие самого присутствия.
Присутствие и самость: не субстанция и не субъект. Присутствие онтологически принципиально отлично от всего наличного и реального. Его «состав» основан не в субстанциальности субстанции, а в «самостоятельности» экзистирующей самости, чьё бытие было понято как забота. Сопринадлежащий заботе феномен самости нуждается в изначальном и собственном экзистенциальном очерчивании по отношению к предварительному выставлению несобственной самости люда. Вместе с тем идёт фиксация возможных онтологических вопросов, которые вообще можно ставить к «самости», если она не субстанция и не субъект (SuZ, S. 303).
Это прямое возражение Декарту, который интерпретировал ego cogito как res cogitans (Hua III/1, § 49). Хайдеггер говорит: присутствие — не «вещь», не «субстанция», не «субъект». Если у Декарта «Я» — это «вещь мыслящая», то у Хайдеггера «Я» — это «самость», которая экзистирует. Это не «отрицание» Декарта, а указание на границу его онтологии: субстанциальная онтология схватывает «наличное», но не «экзистенцию».
Вопрос об онтологическом смысле заботы. Так впервые достаточно прояснённый феномен заботы мы спрашиваем о его онтологическом смысле. Определение этого смысла становится раскрытием временности. Это выставление ведёт не в отдалённые, обособленные области присутствия, а понимает лишь феноменальный совокупный состав экзистенциальной основной конституции присутствия в последних основаниях его собственной онтологической понятности (SuZ, S. 303–304).
Феноменально изначально временность испытывается на собственном целом-бытии присутствия, на феномене заступающей решимости. Если временность здесь изначально даёт о себе знать, то временность заступающей решимости есть, вероятно, отличительный модус её самой. Временность может временаться в различных возможностях и различным образом. Основные возможности экзистенции — собственность и несобственность присутствия — онтологически основаны в возможных временениях времени (SuZ, S. 304).
Вульгарное понимание времени не может быть критерием. Если уже онтологический характер собственного бытия присутствия при господстве падающего понимания бытия (бытие как наличность) далёк от присутствия, то тем более изначальные основания этого бытия. Поэтому не должно удивлять, если на первый взгляд временность не соответствует тому, что доступно вульгарному пониманию как «время». Понятие времени вульгарного опыта и вырастающая из него проблематика не могут функционировать как критерии адекватности интерпретации времени. Скорее исследование должно предварительно освоиться с изначальным феноменом заботы, чтобы уже из него прояснить необходимость и вид происхождения вульгарного понимания времени и равно основание его господства (SuZ, S. 304).
Задача повторения анализа присутствия. Обеспечение изначального феномена временности совершается через доказательство, что все доселе выставленные фундаментальные структуры присутствия в отношении их возможной целости, единства и развёртывания в основе должны быть поняты как «временные» и как модусы временения времени. Так для экзистенциальной аналитики из раскрытия временности вырастает задача повторить проведённый анализ присутствия в смысле интерпретации существенных структур на их временность. Основные направления требуемых анализов предочерчивает сама временность (SuZ, S. 304).
Членение третьей главы. Глава получает следующее членение: § 62 — экзистенциально собственная целая возможность-быть присутствия как заступающая решимость; § 63 — добытая для интерпретации смысла бытия заботы герменевтическая ситуация и методический характер экзистенциальной аналитики вообще; § 64 — забота и самость; § 65 — временность как онтологический смысл заботы; § 66 — временность присутствия и вырастающие из неё задачи изначального повторения экзистенциального анализа (SuZ, S. 304).
§ 62. Заступающая
решимость
§ 61 показал, что целое присутствия должно быть понято через заступающую решимость. § 62 делает следующий шаг: он раскрывает заступающую решимость как экзистенциально собственную целую возможность-быть присутствия. Это не «синтез» заступания и решимости, а онтологический анализ: заступающая решимость — не «сумма» двух феноменов, а единая структура, в которой Dasein свидетельствует о своей собственнейшей возможности-быть.
Исходный вопрос: как решимость ведёт к бытию-к-смерти? Параграф начинается с вопроса, поставленного в § 61: в какой мере решимость, «додуманная до конца» сообразно её собственнейшей тенденции бытия, ведёт к собственному бытию-к-смерти? Как понять связь между желанием-иметь-совесть и экзистенциально спроектированной собственной целой возможностью-быть присутствия? Даёт ли слияние обоих новый феномен? Или решимость через бытие-к-смерти претерпевает экзистенциальную модализацию? Что означает «додумать до конца» феномен решимости? (SuZ, S. 305).
Бытие-должным как постоянное. Решимость была охарактеризована как себя-ужаса-требующее, молчаливое проектирование себя на собственнейшее бытие-должным. Оно означает: ничтожное основание-бытие ничтожности. Принадлежащее бытию присутствия «должен» не допускает ни увеличения, ни уменьшения. Оно лежит до всякого квантифицирования. Сущностно должно присутствие не иногда и потом снова не должно. Желание-иметь-совесть решается для этого бытия-должным. В собственном смысле решимости лежит проектировать себя на это бытие-должным, каковым присутствие есть, пока оно есть (SuZ, S. 305–306).
Экзистенциальное принятие этой «вины» в решимости совершается собственно лишь тогда, когда решимость в своём раскрытии присутствия стала настолько прозрачной, что понимает бытие-должным как постоянное. Это понимание делает возможным себе только так, что присутствие раскрывает себе возможность-быть «до своего конца». До-конца-бытие присутствия означает экзистенциально: бытие-к-концу. Решимость собственно становится тем, чем она может быть, как понимающее бытие-к-концу, то есть как заступание в смерть (SuZ, S. 306).
Решимость не просто «имеет» связь с заступанием как с другим себя самой. Она таит в себе собственное бытие-к-смерти как возможную экзистенциальную модальность своей собственной собственности.

