
Полная версия:
«Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Раздел 2. Присутствие и временность

«Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Раздел 2. Присутствие и временность
Введение.
0. О задачах введения.
Это введение не заменяет главы и параграфы и не пересказывает их содержание. Его задача — дать ориентиры, без которых чтение Раздела 2 «Бытия и времени» рискует превратиться в движение по тексту без понимания того, куда этот текст ведёт. Введение отвечает на три вопроса: зачем нужен раздел, как он устроен и как к нему подступиться. Введение можно читать до глав — как ориентир, после — как итог, или параллельно — как комментарий.
1. Задача раздела: от формальной заботы к её целости.
Первый раздел «Бытия и времени» завершился не ответом, а вопросом: можно ли понять присутствие (Dasein) как целое? Забота (Sorge) была раскрыта как структурное целое присутствия, но эта формула описывала структуру, а не целость. Присутствие всегда «ещё не» достигло себя, всегда имеет перед собой возможность; когда же недостаток устранён — присутствия уже нет.
Второй раздел отвечает на этот вопрос — не «добавлением» новых тем к уже сказанному, а раскрытием того, что целость присутствия раскрывается через бытие-к-смерти, совесть и решимость, а их онтологический смысл — временность (Zeitlichkeit). Три феномена, которые на первый взгляд кажутся маргинальными для «аналитики присутствия» — смерть, совесть и решимость, — оказываются не «дополнительными» темами, а теми «окнами», через которые целость заботы впервые становится видимой.
Это требует методического поворота. Если первый раздел двигался от повседневности к заботе, то второй движется от целости к временности. Если первый отвечал на вопрос «что есть Dasein?», то второй отвечает на вопрос «как Dasein есть своё целое?». И если первый раскрыл заботу как структуру, то второй раскрывает заботу как временение (Zeitigung) временности. Этот поворот — не «смена темы», а углубление того же вопроса: целость присутствия не может быть схвачена ни через «ещё-не», ни через «конец», ни через «сумму»; она может быть схвачена только через временность.
2. Ключевое различение: функция / данность.
В разделе работает различение функция / данность (Том I, 4.7). Оно применяется не как «ключ ко всем параграфам», а как диагностика подмены: там, где функция (способ быть) выдаётся за данность (наличное), возникает видимость, будто Dasein — «незавершённая вещь». Различение позволяет точно зафиксировать, в каком смысле смерть, совесть и решимость суть функции, а не данности, и почему их нельзя понять по аналогии с наличным.
Различение не «решает» проблему, а очерчивает её: почему смерть вообще становится «экзистенциалом» — это вопрос §§ 47–49, и здесь мы не даём готового ответа. Оно также не покрывает тело, жизнь и сексуальность и производно от более фундаментального различения Erschlossenheit / Entdecktheit у фон Херрманна. Эти границы различения подробно рассматриваются в критической рецепции (см. ниже).
3. Архитектура раздела.
Раздел состоит из шести глав, каждая из которых выполняет свою задачу. Это деление соответствует делению SuZ: в оригинале §§ 46–49 и §§ 50–53 составляют одну главу (первую), а §§ 61–66 и §§ 67–71 — две разные главы (третью и четвёртую). В настоящей реконструкции §§ 46–49 и §§ 50–53 выделены в отдельные главы (главы 1 и 2), а §§ 61–66 и §§ 67–71 также выделены в отдельные главы (главы 4 и 5), — но нумерация глав SuZ сохраняется: §§ 46–53 — первая глава, §§ 54–60 — вторая, §§ 61–66 — третья, §§ 67–71 — четвёртая, §§ 72–77 — пятая, §§ 78–83 — шестая.
Глава 1 (§§ 46–53): возможное целое-бытие присутствия и бытие-к-смерти. Внутри неё: §§ 46–49 — негативная подготовка; §§ 50–53 — позитивный анализ. § 46 показывает, что целость присутствия не может быть схвачена через «ещё-не», понятое как «недостаток». § 47 показывает, что смерть другого не даёт доступа к целости. § 48 показывает, что категории наличного (недостаток, конец, целость) онтологически неадекватны присутствию. § 49 показывает, что экзистенциальный анализ смерти не предвосхищает никакой экзистенциальной позиции. § 50 даёт структурное определение смерти через три момента заботы; § 51 показывает, как эта структура скрывается в повседневности; § 52 даёт полное понятие смерти; § 53 раскрывает заступание как собственную возможность бытия-к-смерти.
Глава 2 (§§ 54–60): засвидетельствование присутствием собственной возможности-быть и решимость. § 54 отвечает на вопрос, оставленный § 53: таким свидетельством является совесть. §§ 55–57 раскрывают совесть как зов заботы; § 58 анализирует понимание призыва и вину; § 59 показывает, как вульгарное истолкование совести относится к экзистенциальной интерпретации; § 60 раскрывает решимость как засвидетельствованную собственную возможность-быть.
Глава 3 (§§ 61–66): собственная целая возможность-быть присутствия и временность как онтологический смысл заботы. § 61 ставит методический вопрос: как свести заступание и решимость? § 62 раскрывает заступающую решимость; § 63 очерчивает герменевтическую ситуацию; § 64 раскрывает связь заботы и самости; § 65 делает решающий шаг — раскрывает временность как онтологический смысл заботы; § 66 показывает задачи повторения временного анализа.
Глава 4 (§§ 67–71): временность и повседневность. § 67 предочерчивает временную интерпретацию; § 68 раскрывает временность раскрытости вообще; § 69 показывает, что временность конституирует бытие-в-мире и трансценденцию мира; § 70 раскрывает временность пространственности; § 71 показывает временной смысл повседневности.
Глава 5 (§§ 72–77): временность и историчность. § 72 вводит проблему историчности; § 73 разбирает вульгарное понимание истории; § 74 раскрывает основную конституцию историчности; § 75 показывает отношение историчности к мировой истории; § 76 раскрывает экзистенциальное происхождение истории как науки; § 77 очерчивает связь с Дильтеем и графом Йорком.
Глава 6 (§§ 78–83): временность и внутривременность как источник вульгарного понятия времени. § 78 вводит проблему неполноты временного анализа; § 79 раскрывает озабочение временем; § 80 показывает, как озабоченное время становится внутривременностью; § 81 раскрывает генезис вульгарного понятия времени; § 82 отграничивает интерпретацию от гегелевской; § 83 ставит вопрос о смысле бытия вообще и обрывает трактат.
Читателю не следует ожидать, что каждая глава «добавляет» новую тему к предыдущей. Главы не «складываются» в сумму, а раскрывают один и тот же феномен — целость присутствия — с разных сторон. Первая глава очерчивает поле и раскрывает смерть; вторая раскрывает совесть; третья раскрывает временность; четвёртая–шестая конкретизируют временность на всех структурах присутствия.
4. Что читатель найдёт и чего не найдёт.
Читатель найдёт реконструкцию второго раздела «Бытия и времени» — не «пересказ», а аналитическое изложение, которое показывает, как работает аргумент Хайдеггера, где он уязвим и где он требует уточнения. Читатель найдёт диалог с Гуссерлем — не «опровержение», а смену региона: то, что у Гуссерля было структурой сознания, у Хайдеггера становится структурой бытия (подробно — в конце каждой главы). Читатель найдёт критическую рецепцию — не «апологетику», а проверку: подтверждается ли реконструкция в современной литературе и где она терпит крах (см. § 13).
Читатель не найдёт здесь «популярного изложения» или «упрощения» Хайдеггера. Книга написана для тех, кто готов читать «Бытие и время» вместе с реконструкцией, а не вместо неё. Она предполагает готовность к медленному чтению — не потому, что текст Хайдеггера «труден» (это было бы тривиально), а потому, что его аргумент требует следования за ним шаг за шагом, без «перескакивания» через параграфы.
Читатель не найдёт здесь и «окончательных ответов». Второй раздел «Бытия и времени» обрывается вопросом о бытии — и реконструкция не «закрывает» этот вопрос, а очерчивает его. Целость присутствия не «решена» — она переформулирована: она не может быть схвачена ни через «ещё-не», ни через «конец», ни через «сумму»; она может быть схвачена только через временность. Но и временность остаётся «функцией», а не «данностью»: она не «есть» сущее, а «временится». И вопрос о том, как эта функция относится к бытию вообще, остаётся открытым.
5. Как пользоваться введением.
Пусть читатель не ждёт от введения «готовых формул». Формулы, которые встретятся в главах («смерть — возможность абсолютной невозможности», «совесть — зов заботы», «решимость — засвидетельствованная возможность-быть», «временность — онтологический смысл заботы»), — не «определения», а ориентиры. Они указывают направление чтения, а не итог. Их смысл раскрывается только в чтении глав и параграфов — и только в этом чтении они перестают быть «формулами» и становятся понятиями.
Если после чтения введения читатель понимает, зачем он читает ту или иную главу, что он ищет в том или ином параграфе и как этот параграф связан с остальными, — введение выполнило свою задачу.
Глава 1. Смерть, целость и границы феноменологического анализа: §§ 46–49.
§ 46. Почему целое
присутствия кажется недоступным.
Первый раздел закончился вопросом о целости. Забота была раскрыта как структурное целое: «себя-предвосхищающее-уже-бытие-в (мире) как бытие-при (внутримирно встречающемся сущем)» (SuZ, S. 192). Но эта формула описывает структуру, а не целость. § 46 ставит проблему со всей остротой: можно ли вообще схватить присутствие как целое?
Ответ, который Хайдеггер сначала формулирует как видимость, — отрицательный. Забота структурно включает «себя-предвосхищение» (Sich-vorweg): присутствие всегда «впереди себя», в своих возможностях. Пока оно есть, в нём всегда чего-то «недостаёт». А когда недостаток устранён — присутствия уже нет. Формула «ещё-не» кажется неопровержимой.
Но именно здесь Хайдеггер совершает ход, который определяет весь дальнейший анализ. Он не пытается «опровергнуть» формулу «ещё-не» — он ставит под подозрение само понимание этой формулы. Вопрос § 46 — не «как устранить ещё-не?», а «не подсунули ли мы присутствию способ бытия наличного, которому постоянно подвигается вперёд ещё-не-наличное?» (SuZ, S. 236). Это подозрение в подмене: «ещё-не» присутствия может быть понято по аналогии с «ещё-не» наличной вещи (недописанная картина, несобранный долг), и тогда оно действительно превращается в «недостаток», который делает целость невозможной.
Здесь важно точное отличие от Гуссерля. У Гуссерля временное сознание тоже структурировано «ещё-не»: протенция всегда предвосхищает то, что ещё не наступило, а поток сознания никогда не «завершён» в каждый момент. Но у Гуссерля это не апория, а нормальная структура конституирования: сознание всегда «открыто» вперёд, и именно поэтому оно может конституировать время (Hua X, § 24). «Ещё-не» протенции — это не «недостаток» сознания, а условие его временности. Хайдеггер же превращает это «ещё-не» в онтологическую проблему: если присутствие всегда незавершено, как оно может быть целым? Но это превращение — не «опровержение» Гуссерля, а выявление того, что у Гуссерля остаётся непроблематизированным: «ещё-не» протенции описывает структуру сознания, но не отвечает на вопрос, как эта структура относится к бытию самого сознания. Гуссерль описывает «ещё-не» как данность (структуру сознания); Хайдеггер спрашивает о функции (бытии-к-концу), которая эту данность производит.
Задача позитивного анализа — понять «конец» и «целость» не как онтологические определения наличного, а как экзистенциалы. Смерть должна быть понята не как событие в конце временной последовательности, а как способ быть, который присутствие несёт с самого начала.
§ 47. Почему смерть
других не решает проблему.
§ 46 показал, что целость Dasein не может быть схвачена через «ещё-не». § 47 разбирает «ближайший» выход: если моя собственная смерть недоступна опыту, может быть, смерть других даёт нам «объективный» доступ к целости? Хайдеггер показывает, почему этот выход не работает.
Феноменологический аргумент: умирание другого мы никогда не испытываем «в подлинном смысле»; мы лишь «присутствуем при» нём. Даже труп — не просто наличная вещь: с ним встречаются в модусе почтительной заботливости, погребения, культа (SuZ, S. 238–239). Но всё это — модусы нашего бытия при умершем, а не опыт его умирания. Смерть ускользает от опыта — и своего, и чужого.
Это прямой ответ на возможное возражение из гуссерлевской традиции: если время конституируется в сознании, а сознание другого доступно через эмпатию (Einfühlung), то не можем ли мы «понять» смерть другого через эмпатическое вчувствование? Хайдеггер отвечает: эмпатия даёт нам доступ к переживаниям другого, но смерть — не переживание. Это не содержание сознания, а граница всякого сознания. Умирание не «переживается» — оно «есть» как способ быть, который каждый должен взять на себя сам.
Онтологический аргумент: заместимость, которая работает в повседневном озабочении (я могу сделать за другого его работу), терпит крах перед смертью. «Никто не может снять с другого его умирание» (SuZ, S. 240). Смерть конституируется «каждый-раз-мостью» (Jemeinigkeit) — она всегда моя. Здесь Хайдеггер полемизирует с самой идеей замещающей темы — методологического приёма, который в феноменологии вполне законен: если прямое усмотрение недоступно, можно анализировать аналогичный случай. Гуссерль постоянно использует этот приём. Хайдеггер говорит: в случае смерти этот приём не работает, потому что смерть — не «случай» среди других, а предельная возможность, которая не имеет аналога.
Итог § 47: попытка схватить целость присутствия через смерть других терпит крах. Но результат не чисто негативный: смерть заявлена как экзистенциальный феномен, и это «гонит исследование к чисто экзистенциальной ориентировке на каждый раз собственное присутствие» (SuZ, S. 240).
§ 48. Недостаток,
конец, целость: почему категории наличного не работают.
§ 47 показал, что смерть другого не даёт доступа к целости. § 48 разбирает три понятия — недостаток, конец, целость — и показывает, что все они в обычном употреблении онтологически неадекватны присутствию, потому что происходят из бытия наличного или подручного.
Недостаток. Недостаёт, например, остатка долга: он ещё не «собран», но он того же способа бытия, что уже собранное. Недостаток — это «ещё-не-собранность совместно принадлежащего», и он онтологически предполагает, что недостающее и наличное — одного рода (SuZ, S. 243). Но «ещё-не» присутствия не таково: оно не «приставляется» к присутствию извне, а принадлежит его бытию. Присутствие, пока оно есть, уже есть своё ещё-не.
Сравнение с незрелым плодом: плод «идёт навстречу» зрелости, и незрелость — не внешний недостаток, а способ его бытия (SuZ, S. 243–244). Но и это сравнение неполно: зрелость плода — завершение, а смерть присутствия — не завершение в том же смысле. Присутствие может кончиться «незавершённым», «распавшимся и истраченным» (SuZ, S. 244).
Конец. Хайдеггер разбирает модусы кончания: прекращение (дождь кончился), исчезновение (хлеб кончился), становление-готовым (картина готова), обрыв (дорога обрывается) (SuZ, S. 244–245). Ни один из них не подходит к смерти. Смерть — не «прекращение» наличного и не «готовность» подручного. Она — бытие-к-концу, способ быть, который присутствие принимает, «как только оно есть» (SuZ, S. 245).
Здесь важно, что Хайдеггер отвергает аристотелевско-гуссерлевскую модель времени как последовательности «теперь», в которой конец — это просто последнее «теперь». У Гуссерля поток сознания имеет «конец» только эмпирически (сознание прекращается); феноменологически же каждое «теперь» имеет горизонт, и поток не «завершается» в смысле достижения целости (Hua X, § 31). Хайдеггер говорит: смерть — не последнее «теперь» потока, а структура, которая определяет всё течение с самого начала.
Целость. Целость присутствия не может быть «суммой» частей или «завершённостью» процесса. Она должна быть понята из бытия-к-концу как экзистенциала. Это значит: присутствие цело не тогда, когда оно «закончилось», а тогда, когда оно экзистирует как целое — в заступании в смерть (это будет развито в §§ 50–53).
Связь с Гуссерлем: у Гуссерля целость временного объекта (мелодии) конституируется через ретенцию и протенцию — объект «дан» как целое в потоке, хотя ни один момент не содержит всех частей (Hua X, § 14). Хайдеггер переносит эту структуру на присутствие: присутствие «цело» не как сумма моментов, а как временность, которая «временит» целое. Но если у Гуссерля это структура сознания (объект дан как целое сознанию), то у Хайдеггера это структура бытия (присутствие есть целое в своём бытии-к-концу).
§ 48 не решает вопрос о смерти; он только очерчивает неадекватность категорий наличного. Почему смерть вообще становится «экзистенциалом» — это задача § 49 и §§ 50–53.
§ 49. Отграничение:
почему экзистенциальный анализ смерти — не биология, не психология, не теология.
§ 48 показал, что категории наличного не работают для Dasein. § 49 методически «отмежёвывается» от биологии, психологии и теологии, чтобы показать, что экзистенциальный анализ смерти не предвосхищает никакой экзистенциальной позиции.
Биология и медицина. Смерть как биологический феномен — околевание (Verenden), кончание живого. Присутствие тоже «имеет» свою физиологическую смерть, но она не изолирована: она соопределена через изначальный способ бытия. Поэтому присутствие «может кончаться, не умирая собственно», а с другой стороны, «не просто околевает» — это промежуточное явление Хайдеггер называет отбытием (Ableben) (SuZ, S. 247). Умирание же — способ быть, в котором присутствие есть к своей смерти.
Психология «умирания». Она описывает состояния и способы, в которых «переживается» отбытие, но уже предполагает понятие смерти. Более того, она скорее даёт разъяснение о «жизни» умирающего, чем о самом умирании (SuZ, S. 247). Это прямое возражение против попытки понять смерть через переживание — а значит, и против феноменологического подхода, который анализирует смерть как содержание сознания (страх смерти, предчувствие и т. п.).
Теология и «метафизика смерти». Вопросы о «потустороннем», о смысле смерти как зла и страдания предполагают онтологию целого сущего и прояснение негативности вообще. Экзистенциальный анализ методически предшествует им, но не решает их (SuZ, S. 248).
Главный методический тезис § 49: экзистенциальный анализ смерти не предвосхищает никакой экзистенциальной позиции. Он не говорит, есть ли жизнь после смерти, не даёт норм поведения, не строит «метафизику смерти». Он интерпретирует феномен лишь в отношении того, как он как возможность бытия каждого присутствия вступает в него (SuZ, S. 248).
Это важно для связи с Гуссерлем: Гуссерль в «Лекциях о времени» тоже требует эпохэ — воздержания от суждений об объективном времени (Hua X, § 1). Хайдеггер делает аналогичный методический жест: он «заключает в скобки» биологические, психологические, теологические предпосылки, чтобы выявить онтологическую структуру бытия-к-концу. Но если у Гуссерля эпохэ открывает имманентное сознание, то у Хайдеггера оно открывает экзистенциальную структуру присутствия.
При этом Хайдеггер оговаривает: результаты анализа «оптически взятые» обнаруживают «своеобразную формальность и пустоту всякой онтологической характеристики» (SuZ, S. 248). Онтологическая структура смерти не даёт «содержательного» знания о том, как умирают люди, — она даёт лишь формальное определение того, что значит быть к концу.
Итог главы 1.
Глава 1 выполняет негативную подготовку позитивного анализа смерти. Она показывает, чем смерть не является — и тем самым очерчивает поле, на котором она может быть понята.
§ 46 показывает, что целость присутствия не может быть схвачена через «ещё-не», понятое как «недостаток». Подозрение в подмене (наличное вместо экзистенции) — первый шаг к позитивному анализу. § 47 показывает, что смерть другого не даёт доступа к целости: ни через опыт, ни через заместимость. § 48 показывает, что категории наличного (недостаток, конец, целость) онтологически неадекватны присутствию. § 49 показывает, что экзистенциальный анализ смерти не предвосхищает никакой экзистенциальной позиции.
Что остаётся: почему смерть вообще становится «экзистенциалом»? Как возможен позитивный анализ бытия-к-смерти? Это задача §§ 50–53.
Связь с Гуссерлем: итог главы 1.
Первая глава завершена. Её итог — не просто «введение в тему смерти», а методическое отграничение экзистенциального анализа от феноменологии сознания.
1. От «ещё-не» к бытию-к-концу. У Гуссерля «ещё-не» — структура сознания (протенция). У Хайдеггера «ещё-не» становится онтологической структурой присутствия. Это не «отрицание» Гуссерля, а смена региона: то, что у Гуссерля было структурой сознания, у Хайдеггера становится структурой бытия.
2. От эмпатии к «каждый-раз-мости». У Гуссерля доступ к другому — через эмпатию. У Хайдеггера смерть другого не доступна через эмпатию, потому что смерть — не переживание. Это прямой вызов гуссерлевской модели интерсубъективности.
3. От категорий наличного к экзистенциалам. У Гуссерля категории описывают сущее. У Хайдеггера категории наличного не работают для Dasein. Это не «терминологическая замена», а указание на разные онтологические регионы.
4. От эпохэ к отграничению. У Гуссерля эпохэ открывает имманентное сознание. У Хайдеггера «заключение в скобки» биологии, психологии и теологии открывает экзистенциальную структуру присутствия. Оба жеста методически родственны, но открывают разные регионы: у Гуссерля — сознание, у Хайдеггера — бытие.
Глава 2. Смерть как
бытие-к-концу: §§ 50–53.
§ 50. Смерть как
бытие-к-концу: структура заботы и её конкреция.
§ 49 показал, что смерть не может быть понята ни как биологический конец, ни как переживание, ни как теологическая проблема. § 50 делает следующий шаг: он показывает, что смерть принадлежит бытию присутствия и должна определяться из трёх фундаментальных характеров заботы — экзистенции (себя-предвосхищение), фактичности (уже-бытие-в) и падения (бытие-при). Это не «применение схемы» к новому материалу, а конкреция: каждый из трёх моментов получает в феномене смерти свою изначальную конкрецию.
Формула заботы, которая до сих пор оставалась формальной, здесь впервые наполняется содержанием. «Себя-предвосхищение» (Sich-vorweg) в свете смерти оказывается не «планированием», а бытием-к-возможности, которая не может быть обогнана. «Уже-бытие-в» (Schon-sein-in) оказывается не «фактом рождения», а заброшенностью в смерть, которая раскрывается в ужасе. «Бытие-при» (Sein-bei) оказывается не «озабочением вещами», а падением, которое уклоняется от смерти.
Экзистенция. Смерть — не «ещё-не-наличное», не последний недостаток, который можно восполнить. Она — предстояние (Bevorstand) (SuZ, S. 250). Но предстоять может и гроза, и приход друга: характер предстояния сам по себе не отличает смерть. Отличие в том, что смерть есть возможность бытия, которую каждое присутствие должно взять на себя само. Со смертью присутствие предстоит себе в своём собственнейшем бытии-возможным; в этой возможности речь идёт о его бытии-в-мире просто-напросто. Отсюда три определения: смерть есть собственнейшая (eigenste), безотносительная (unbezügliche) и необгоняемая (unüberholbare) возможность (SuZ, S. 250–251). Собственнейшая — потому что дело идёт о бытии каждый раз моего присутствия; безотносительная — потому что в ней развязаны все отношения к другому присутствию; необгоняемая — потому что как бытие-возможным присутствие не может перегнать возможность смерти. Смерть — «возможность абсолютной невозможности присутствия» (SuZ, S. 250).

