Читать книгу «Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Раздел 2. Присутствие и временность (Валерий Антонов) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
«Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Раздел 2. Присутствие и временность
«Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Раздел 2. Присутствие и временность
Оценить:

4

Полная версия:

«Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Раздел 2. Присутствие и временность

Здесь важно точно зафиксировать, чем эти три определения отличаются от гуссерлевского анализа предела. У Гуссерля предел потока сознания — это «идея» (Limes), которая не может быть дана в опыте, но которая регулирует анализ (Hua X, § 31). Смерть у Хайдеггера — не «идея предела», а способ быть, который присутствие несёт с самого начала. Гуссерлевский предел — это данность (горизонт сознания); хайдеггеровская смерть — это функция (бытие-к-концу), которая делает возможным сам горизонт. Это не «опровержение» Гуссерля, а смена региона: то, что у Гуссерля было структурой сознания (бесконечный поток с горизонтом «ещё-не»), у Хайдеггера становится структурой бытия (конечное бытие-к-концу).

Фактичность. Смерть не приобретается задним числом: присутствие уже вброшено в неё. Заброшенность в смерть раскрывается изначальнее и настоятельнее всего в расположенности ужаса (Angst) (SuZ, S. 251). Ужас перед смертью — не страх перед отбытием (Ableben) и не случайное «слабое» настроение: это основорасположенность, в которой раскрывается, что присутствие как заброшенное бытие экзистирует к своему концу.

Здесь Хайдеггер вводит важное терминологическое различение: умирание (Sterben) — заброшенное бытие к собственнейшей, безотносительной и необгоняемой возможности-быть; околевание (Verenden) — кончание живого; отбытие (Ableben) — промежуточное явление, «физиологическая» смерть присутствия, которая не совпадает ни с умиранием, ни с околеванием (SuZ, S. 247). Это различение — не «терминологическая работа», а выявление трёх регионов: биологического (околевание), экзистенциального (умирание) и промежуточного (отбытие).

Связь с Гуссерлем здесь становится точной. У Гуссерля ужас (Angst) не тематизируется как основорасположенность; он анализирует страх (Furcht) как интенциональный акт, направленный на угрожающее (Hua XI, § 32). Хайдеггер радикализирует это: ужас — не акт, направленный на объект, а расположенность, в которой раскрывается бытие-в-мире как таковое. Если у Гуссерля страх — это данность (переживание, которое можно описать), то у Хайдеггера ужас — это функция (способ, каким Dasein «функционирует» в раскрытии). Это не «отрицание» Гуссерля, а указание на границу его метода: интенциональный анализ схватывает «страх перед чем-то», но не «ужас перед ничто».

Падение. Фактическое присутствие ближайшим и большей частью уклоняется от своего бытия-к-смерти. Оно умирает, но в способе падения: растворяется в озабоченном «мире» и бежит от жути (SuZ, S. 252). «Знание» или «незнание» о смерти — лишь выражение того, как присутствие держится в этом бытии. То, что многие о смерти не знают, не доказывает, что бытие-к-смерти не принадлежит присутствию: это доказывает лишь, что присутствие скрывает от себя своё собственнейшее бытие-к-смерти.

Итог § 50: экзистенция, фактичность и падение конститутивны для экзистенциального понятия смерти. Умирание основано в заботе. Но предварительного очерчивания связи между бытием-к-смерти и заботой недостаточно: оно должно стать видимым в ближайшей конкреции присутствия — его повседневности. Отсюда переход к § 51.

§ 51. Повседневное

бытие-к-смерти: люд, толки и бегство.

§ 50 показал, что смерть принадлежит бытию присутствия. § 51 делает следующий шаг: если бытие-к-смерти сущностно принадлежит присутствию, оно должно быть показано и в повседневности — хотя бы в несобственном модусе. Хайдеггер анализирует, как люд (das Man) истолковывает смерть в толках (Gerede). Это не «критика нравов», а онтологический анализ: повседневность — не «ошибка», а способ, каким Dasein обычно существует.

Смерть как «случай». Публичность повседневного друг-с-другом «знает» смерть как постоянно случающуюся встречу: «умирают» ежедневно и ежечасно. Смерть встречается как известное внутримирно случающееся событие — и в этой известности остаётся незаметной (SuZ, S. 253). Речь «умирают» хочет сказать: в конце концов и человек умирает когда-нибудь, но ближайшим образом сам остаёшься незатронутым.

Нивелировка. «Умирают» распространяет мнение, будто смерть задевает как бы люда. Публичное истолкование говорит «умирают», потому что каждый может внушить себе: ведь не именно я; ибо люд есть никто (SuZ, S. 253). Умирание, которое сущностно незаместимо моё, превращается в публично случающееся событие, встречающее люду. Смерть выдаётся за всегда уже «действительное» — и тем самым утаивается её характер возможности, а вместе с ним — безотносительность и необгоняемость.

Успокоение и отчуждение. Скрывающее уклонение господствует столь упорно, что «умирающему» часто внушают, будто он избегнет смерти и вернётся в успокоенную повседневность. Такая «заботливость» полагает, что «утешает», — а на деле помогает довершить сокрытие собственнейшей возможности бытия. Люд озабочивает постоянное успокоение о смерти — и притом не только «умирающего», но и «утешающих» (SuZ, S. 253–254). Уже «размышление о смерти» считается публично трусливым страхом; люд не даёт подняться мужеству ужаса перед смертью. Ужас превращается в страх перед прибывающим событием, а затем выдаётся за слабость. «Подобает» — равнодушный покой относительно «факта», что умирают. Воспитание такого равнодушия отчуждает присутствие от его собственнейшей возможности-быть.

Падение как бегство. Искушение, успокоение и отчуждение характеризуют способ бытия падения. Повседневное бытие-к-смерти есть падающее постоянное бегство от него. Присутствие скрывает от себя факт, что оно всегда уже умирает, тем, что переплавляет смерть в «случай» при других — который тем яснее заверяет, что «сам» ведь ещё «жив» (SuZ, S. 254). Но падающее бегство свидетельствует и о том, что и люд определён как бытие-к-смерти — даже когда не движется в «размышлении о смерти».

Итог § 51: выставление повседневного бытия-к-смерти даёт указание к тому, чтобы через более настоятельную интерпретацию падающего бытия-к-смерти как уклонения обеспечить полное экзистенциальное понятие бытия-к-концу.

§ 52. Полное

экзистенциальное понятие смерти.

§ 51 показал, что повседневность понимает смерть как «случай». § 52 делает обратный ход: от повседневного бытия-к-концу — к полному экзистенциальному понятию смерти. Повседневность держалась формулы «умирают, и когда-нибудь, но пока ещё нет». Первая часть («умирают») уже была проанализирована; теперь анализируется вторая — «когда-нибудь, но пока ещё нет», то есть достоверность и неопределённость смерти.

Достоверность смерти: двойное значение. Хайдеггер разворачивает анализ достоверности через различение, параллельное различению истины. Истина изначально — раскрытость присутствия (бытие-раскрывающим), производно — раскрытость сущего (SuZ, S. 256). Соответственно и достоверность: изначально — достоверность-бытия как способ бытия присутствия, производно — достоверность сущего, в котором присутствие может быть уверено.

Повседневность говорит: «смерть достоверна». Но это «не сомневаться» не таит в себе достоверности-бытия. Люд признаёт достоверность смерти двусмысленно — чтобы, ещё более скрывая умирание, ослабить её. Говорят: смерть придёт достоверно, но «пока ещё нет». Это «но...» отнимает у смерти достоверность: люд отсылает себя к тому, что ближайшим образом ещё доступно и озабочиваемо. Смерть отодвигается на «когда-нибудь потом» (SuZ, S. 258).

«Критическое» осмысление повседневности говорит: смерть «только» эмпирически достоверна, в высшей степени вероятна, но не аподиктически достоверна. Хайдеггер отвечает: это непризнание способа бытия присутствия. Оставаясь в эмпирической достоверности, присутствие не может стать достоверным в смерти, как она «есть». Уклоняясь от своей смерти, повседневное бытие-к-концу всё же достоверно в смерти иначе, чем оно само хотело бы признать. Оно знает о достоверной смерти — и всё же не есть собственно достоверно в ней. Но это уклонение свидетельствует из того, от чего оно уклоняется: смерть должна быть понята как собственнейшая, безотносительная, необгоняемая, достоверная возможность.

Неопределённость смерти. С достоверностью смерти идёт вместе неопределённость её, когда. Повседневность уклоняется от неё, придавая смерти определённость — но не через вычисление даты отбытия (от такой определённости присутствие бежит), а через подвигание перед нею обозримых настоятельностей ближайшего повседневного (SuZ, S. 258–259). Сокрытие неопределённости задевает и достоверность: утаивается собственнейший характер возможности смерти — достоверна и притом неопределённа, то есть возможна в любое мгновение.

Полное понятие смерти. Итог: смерть как конец присутствия есть собственнейшая, безотносительная, достоверная и как таковая неопределённая, необгоняемая возможность присутствия. Смерть есть как конец присутствия в бытии этого сущего к его концу (SuZ, S. 258–259). Это определение — не просто сумма признаков. Оно фиксирует, что смерть не есть событие, которое когда-то наступит; она есть способ быть, который присутствие несёт с самого начала. Поэтому формальный вывод от «ещё-не» присутствия к его нецелости не сохраняется: ещё-не, взятое из себя-предвосхищения, не есть недостаток, а есть условие возможности целого-бытия.

От несобственного к собственному. Присутствие фактически умирает — то есть в своём бытии-к-смерти всегда уже так или иначе решилось. Повседневно падающее уклонение — несобственное бытие-к-смерти. Но несобственность имеет в основании возможную собственность: присутствие может себя переложить в несобственность, но не должно необходимо и постоянно. Поскольку присутствие экзистирует, оно определяет себя из возможности, которую само есть и понимает (SuZ, S. 259–260).

Отсюда — вопрос, которым заканчивается § 52 и открывается § 53: может ли присутствие собственно понимать свою смерть, то есть держать себя в собственном бытии-к-концу?

§ 53. Заступание в

смерть — и завершение главы.

§ 52 показал, что смерть есть собственнейшая, безотносительная, достоверная и неопределённая возможность. § 53 отвечает на вопрос, поставленный в конце § 52: как должна быть онтологически характеризована собственная возможность бытия-к-смерти?

Хайдеггер начинает с методического сомнения: не является ли проект собственного бытия-к-смерти «фантастическим предприятием»? Ведь присутствие ближайшим и большей частью держится в несобственном бытии-к-смерти, и собственное бытие по его смыслу должно оставаться скрытым от других. Ответ: проект не произволен, потому что он держится ранее добытых структур присутствия и даёт присутствию самому спроектировать себя на эту возможность, не навязывая «содержательного» идеала извне (SuZ, S. 260–261).

Бытие к возможности — не озабочение осуществления. Озабочивающее бытие-настроенным-на возможное имеет тенденцию уничтожить возможность возможного через делание его доступным (SuZ, S. 261). Но смерть — не возможное подручное или наличное, а возможность бытия присутствия. Озабочение её осуществления означало бы приведение к отбытию — то есть лишение себя почвы для экзистирующего бытия-к-смерти. Поэтому бытие-к-смерти не может означать и «размышление о смерти»: это мудрствование ослабляет характер возможности через вычисляющее желание распоряжаться смертью.

Заступание (Vorlaufen). Бытие к возможности как бытие-к-смерти должно относиться к ней так, чтобы она раскрылась как возможность. Это поведение Хайдеггер называет заступанием в возможность (SuZ, S. 262). Приближение здесь не направлено на делание доступным действительного: в понимающем приближении возможность становится только «больше». Чем нераскрытее понимается эта возможность, тем чище понимание проникает в возможность как в возможность невозможности экзистенции вообще. Смерть не даёт присутствию ничего «осуществимого»; она есть возможность безмерной невозможности экзистенции. Заступание впервые делает эту возможность возможной и делает её как таковую свободной.

Структура заступания. Заступание раскрывает присутствию его собственнейшую возможность-быть, в которой речь идёт о бытии присутствия просто-напросто. Оно даёт присутствию понять, что оно остаётся вырванным у люда. Безотносительность смерти уединяет присутствие на него самого: всё бытие при озабочиваемом и всякое со-бытие с другими отказывают, когда речь идёт о собственнейшей возможности-быть. Необгоняемость даёт понять, что присутствию предстоит отдать себя самого; заступание освобождает от потерянности в случайно наступающие возможности и впервые даёт понять и выбрать фактические возможности, предпосланные необгоняемой. Достоверность смерти не может быть вычислена из случаев смерти; она требует присутствия в полной собственности его экзистенции. И, наконец, неопределённость «когда» раскрывается в ужасе: заступание уединяет присутствие и даёт ему стать достоверным в целости его возможности-быть, а к этому пониманию себя из его основания принадлежит основорасположенность ужаса. Бытие-к-смерти по сущности есть ужас (SuZ, S. 262–266).

Резюме § 53: заступание раскрывает присутствию потерянность в самости люда и приводит его перед возможностью быть собою самим — в страстной, освобождённой от иллюзий люда, фактичной, самой себе достоверной и ужасающейся свободе к смерти (SuZ, S. 266).

Конец главы: что достигнуто и что остаётся. § 53 заканчивается важным методическим признанием. Экзистенциальный проект заступания сделал видимой онтологическую возможность собственного бытия-к-смерти — и тем самым возможность собственного целого-бытия-возможным присутствия. Но это пока лишь онтологическая возможность. Проект держался ранее добытых структур присутствия и не навязывал присутствию «содержательный» идеал извне — в этом его правомерность. И всё же экзистенциально «возможное» бытие-к-смерти остаётся экзистенциально фантастическим требованием, пока не доказана соответствующая оптическая возможность-быть из самого присутствия. Бросается ли присутствие когда-либо фактически в такое бытие-к-смерти? Требует ли оно хотя бы из основания своего собственнейшего бытия собственной возможности-быть, определённой через заступание? (SuZ, S. 266).

Отсюда — переход ко второй главе. Нужно исследовать, в какой мере присутствие из своей собственнейшей возможности-быть даёт свидетельство возможной собственности своей экзистенции — так, что оно выказывает её не только как экзистенциально возможную, но и требует её от себя самого. Таким свидетельством станет совесть, а понимание призыва — решимостью.

Связь с Гуссерлем: итог главы 2.

Глава 2 завершена. Её итог — не просто «анализ смерти», а раскрытие целостности Dasein через бытие-к-смерти.

1. От протенции к заступанию. У Гуссерля протенция — структура сознания, открытая вперёд. У Хайдеггера заступание — онтологическая структура присутствия, в которой оно уже отнесено к своему концу. Это не «ожидание» события, а способ быть, который определяет всё течение экзистенции.

2. От ужаса к расположенности. У Гуссерля интенциональность — направленность сознания на объект. У Хайдеггера ужас — не акт, а основорасположенность, в которой раскрывается бытие-в-мире как таковое. Ужас не «переживается» как содержание, а раскрывает то, что предшествует всякому содержанию.

3. От различения «живого настоящего» и объективного времени к различению умирания, околевания и отбытия. Гуссерль различает имманентное время сознания и объективное время. Хайдеггер различает экзистенциальное умирание, биологическое околевание и промежуточное отбытие. Смерть не сводится ни к одному из этих уровней — она экзистенциал.

4. От естественной установки к людскому толкованию. У Гуссерля естественная установка понимает время как объективную последовательность, упуская конституирование. У Хайдеггера люд понимает смерть как внутримирный «случай», упуская её экзистенциальный характер. В обоих случаях — падение из изначальной структуры в производную.

5. От эпохэ к бегству. У Гуссерля эпохэ — методическое воздержание, которое открывает имманентное сознание. У Хайдеггера бегство от смерти — онтологический модус падения, который скрывает бытие-к-смерти. Эпохэ — акт познания; бегство — способ бытия. Но структурно оба жеста указывают на то, что изначальное не дано «естественно», а требует «поворота» — у Гуссерля рефлексивного, у Хайдеггера экзистенциального.

Глава 3. Совесть, вина

и решимость: §§ 54–60.

§ 54. Совесть как

свидетельство — и переход от смерти к решимости.

§ 53 закончился вопросом: проект заступания в смерть остаётся «фантастическим требованием», пока присутствие само не засвидетельствует, что оно требует от себя этой возможности. § 54 отвечает: таким свидетельством является совесть. Это не «введение в этику», а онтологический анализ: совесть — не «моральный феномен», а способ, каким Dasein свидетельствует о своей собственнейшей возможности-быть.

Этот переход — не «смена темы». Смерть показала, что присутствие может быть целым только как бытие-к-концу; но она не показала, что присутствие действительно требует этого от себя. Смерть — онтологическая возможность; совесть — онтическое свидетельство. Без совести проект заступания остаётся «фантастическим требованием»; с совестью он становится «засвидетельствованной возможностью».

Логика перехода. Присутствие ближайшим и большей частью потеряно в люде (das Man). Люд уже снял с присутствия выбор его возможностей — задачи, правила, масштабы, настоятельности уже решены за него. Остаётся неопределённым, кто «собственно» выбирает. Это «безвыборное увлечение никем» может быть возвращено вспять только так, что присутствие вернёт себя из потерянности к себе самому. Но это возвращение должно иметь тот же способ бытия, через упущение которого присутствие потерялось: оно должно совершиться как навёрстывание выбора (Nachholen der Wahl), то есть как выбор этого выбора, решение для возможности-быть из собственной самости (SuZ, S. 268).

Проблема самонахождения. Но чтобы выбрать себя, присутствие должно сначала найти себя. А чтобы найти себя, оно должно быть «показано» себе самому в своей возможной собственности. Присутствие нуждается в засвидетельствовании возможности-быть-собой, которой оно по возможности каждый раз уже есть. Это свидетельство и есть совесть (SuZ, S. 268–269).

Методические отграничения. Хайдеггер сразу оговаривает, чем его анализ совести не является: не психологическим описанием переживаний совести и их классификацией; не биологическим «объяснением»; не теологическим истолкованием; не «индуктивным эмпирическим доказательством» фактичности совести. Требование такого доказательства покоится на онтологическом превращении феномена: совесть как феномен присутствия не есть встречающийся и иногда наличный факт. Она «есть» только в способе бытия присутствия. Это не недостаток, а признак её онтологической инородности по сравнению с окружно наличным (SuZ, S. 269).

Это отграничение методически родственно гуссерлевскому эпохэ (Hua X, § 1): Хайдеггер «заключает в скобки» психологические, биологические и теологические предпосылки, чтобы выявить онтологическую структуру совести. Но если у Гуссерля эпохэ открывает имманентное сознание, то у Хайдеггера оно открывает экзистенциальную структуру присутствия.

Совесть как зов. Совесть даёт «нечто» понять, она раскрывает. Из этой формальной характеристики проистекает указание вернуть феномен в раскрытость присутствия — основную конституцию, которая складывается из расположенности, понимания, падения и речи. Более настоятельный анализ раскрывает совесть как зов (Ruf). Зов есть модус речи. Зов совести имеет характер призыва присутствия к его собственнейшей возможности-быть-собой — и притом в способе призыва к собственнейшему бытию-должным (Schuldigsein) (SuZ, S. 269–270).

§ 55. Совесть как зов

— раскрытость и её модификация

§ 54 показал, что совесть — это зов. § 55 закладывает экзистенциально-онтологический фундамент анализа совести. Хайдеггер начинает с «безразличного состава» феномена: совесть каким-то образом даёт нечто понять. Это формальная характеристика, из которой всё разворачивается: совесть раскрывает — значит, принадлежит к кругу феноменов, конституирующих бытие «вот» как раскрытость (Erschlossenheit).

Потерянность в люде как прослушивание себя. Через раскрытость присутствие находится в возможности быть своим «вот». Но ближайшим и большей частью оно раскрыло свою возможность-быть из озабоченного «мира»: растворившись в люде, оно позволило предписать себе возможности через публичную истолкованность. Это предписание экзистенциально возможно потому, что присутствие как понимающее со-бытие может слушать других. Теряясь в публичности люда, оно, слушая самость люда, прослушивает собственную самость (SuZ, S. 271).

Зов как перерыв. Чтобы вернуться из этой потерянности, присутствие должно сначала найти себя — себя, которое себя прослушало. Это вслушивание в люд должно быть прервано. Возможность перерыва лежит в непосредственном призывании (Anruf). Зов прерывает прослушивающее себя вслушивание, если он будит слышание, противоположное потерянному. Если потерянное слышание занято «шумом» двусмысленных толков, зов должен звать беззвучно, недвусмысленно, без опоры для любопытства. Так зовуще дающая понять есть совесть (SuZ, S. 271).

Зов как модус речи. Зов — не «образ» и не «голос» в смысле акустического оглашения. Для речи и тем самым для зова голосовое оглашение не существенно. Всякое выговаривание уже предполагает речь. «Голос» совести нужно понимать, как давание-понять, а не как звук. В раскрывающей тенденции зова лежит момент толчка, отставленного взбудораживания: «Зовут из дали в даль. Зовом задет тот, кто должен быть возвращён» (SuZ, S. 271).

Отграничение от психологии способностей. Хайдеггер с самого начала избегает пути, который напрашивается для интерпретации совести: сводить её к одной из душевных способностей (рассудку, воле, чувству) или объяснять как смешанный продукт из них. Перед феноменом совести бросается в глаза онтологически-антропологическая недостаточность рамки классифицированных душевных способностей или персональных актов (SuZ, S. 272).

Это отграничение — прямой ответ на гуссерлевскую традицию, которая анализирует совесть как «акт сознания» (Hua XI, § 16). Хайдеггер говорит: совесть — не «акт» среди других актов, а способ бытия, в котором присутствие свидетельствует о себе самом. Если у Гуссерля совесть — это данность (акт, который можно описать), то у Хайдеггера — это функция (способ, каким Dasein «функционирует» в свидетельстве).

§ 56. Характер совести

как зова — что выкликается и кто призывается

§ 55 показал, что совесть — это зов. § 56 продолжает анализ совести как зова и разбирает его структуру по трём вопросам: о чём зов говорит (что выкликается), кого он призывает и как он это делает.

Что выкликается? Явно само присутствие — но этот ответ неопределён. Зов задевает присутствие в его повседневно-среднем озабоченном всегда-уже-себя-понимании, то есть самость люда. Но призывает он не то, что присутствие «значит» в публичном друг-с-другом, не то, чем оно озабочено, не то, за что оно себя поставило. Присутствие, каковым оно есть для других и для себя, в призыве обходится. Зов к самости не берёт об этом ни малейшего знания. Как только самость люда призывается и приводится к слышанию, люд проваливается в себя. Зов обходит люд — и тем самым сталкивает его в незначительность; самость же, лишённая подстраховки и укрытия, приводится к себе самой (SuZ, S. 273).

Кого призывает? На самость призывается самость люда. Но не та самость, которая может стать «предметом» оценки, не самость любопытного разложения «внутренней жизни», не самость «аналитического» разглядывания душевных состояний. Зов не теснит самость в некое «внутреннее», чтобы она там замкнулась от «внешнего мира». Всё подобное зов перескакивает и рассеивает, чтобы призвать самость, которая не иная, как в способе бытия-в-мире (SuZ, S. 273).

Здесь важно точное отличие от Гуссерля. У Гуссерля рефлексия открывает «внутреннее» сознание (Hua III/1, § 78). Хайдеггер специально отграничивает зов от всякого «внутреннего»: зов не теснит самость в некое внутреннее, чтобы она там замкнулась от «внешнего мира». Решимость не изолирует присутствие в свободно парящее Я — она приводит его в мир и к другим. Если у Гуссерля последняя инстанция самопознания — рефлексия, то у Хайдеггера — слышание зова, которое всегда уже укоренено в бытии-в-мире.

bannerbanner