
Полная версия:
«Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Раздел 2. Присутствие и временность
Что выкликает? Строго говоря — ничего. Зов ничего не высказывает, не даёт разъяснения о мировых событиях, не имеет ничего рассказать. Менее всего стремится он открыть «разговор с собой». Призванной самости «ничего» не выкликается, а она призывается к себе самой, то есть к своей собственнейшей возможности-быть. Зов не ставит на «переговоры», а как призыв к собственнейшему бытию-собой есть пред-зывание присутствия в его собственнейшие возможности (SuZ, S. 273).
Как? Зов лишён всякого оглашения. Он не доводит себя до слов — и остаётся при этом ничуть не тёмным и не неопределённым. Совесть говорит единственно и постоянно в модусе молчания. Она не только ничего не теряет в слышимости, но принуждает призванное присутствие к молчаливости его самого. Отсутствие словесной формулировки не сдвигает феномен в неопределённость таинственного голоса — оно показывает, что понимание «выкликаемого» не должно цепляться за ожидание сообщения (SuZ, S. 273–274).
Однозначность зова. То, что зов раскрывает, тем не менее однозначно. Над кажущейся неопределённостью содержания нельзя просмотреть надёжное направление удара зова. Зов не нуждается в ощупывающем искании того, кого призывать. «Обманы» в совести возникают не через оклик «не того», а лишь из способа, каким зов слышится: вместо того чтобы быть собственно понятым, он втягивается самостью люда в переговаривающий разговор с собой и превращается в своей раскрывающей тенденции (SuZ, S. 274).
§ 57. Совесть как зов
заботы.
§ 56 показал, что зов ничего не выкликает и призывает самость. § 57 отвечает на вопрос, который был намечен в конце § 56: кто зовёт? Это не «ответ на вопрос кто?» в смысле «какой субъект», а онтологический анализ: зовущий — это само присутствие в его жути.
Постановка вопроса: кто зовёт? Параграф начинается с уточнения, которое было намечено в конце § 56. Совесть зовёт самость присутствия из потерянности в люде. Призываемая самость остаётся в своём «что» неопределённой и пустой — но она однозначно и неподменимо задета. Зовущий тоже держится в «бросающейся в глаза неопределённости»: на вопросы об имени, сословии, происхождении он не только отказывает в ответе, но и не даёт возможности сделать его знакомым для «мирски» ориентированного понимания. Его способу бытия противно дать втянуть себя в рассматривание и обсуждение (SuZ, S. 274–275).
Формальный ответ и его недостаточность. Напрашивается ответ: присутствие в совести зовёт себя само. Это понимание может быть в фактическом слышании более или менее бодрствующим. Но онтологически ответ, что присутствие есть зовущий и призываемый вместе, недостаточен. Нужно спросить: разве присутствие как призываемое «вот» иначе, чем как зовущее? Не функционирует ли как зовущий собственнейшая возможность-быть-собой? (SuZ, S. 275).
Феноменальный состав: «оно» зовёт — из меня и свыше меня. Зов не планируется, не подготовляется и не совершается по воле. «Оно» зовёт — против ожидания и даже против воли. С другой стороны, зов несомненно не приходит от Другого, который есть со мною в мире. Он приходит из меня и всё же свыше меня. Этот феноменальный состав нельзя устранить. Его берут исходом для двух превратных истолкований: теологическое — подкладывают зовущей силе обладателя (Бога) или берут её как личность; биологическое — отклоняют истолкование как чужой силы и «объясняют» совесть вообще. Оба поспешно перескакивают феноменальный состав. Облегчается это невысказанной онтологической догмой: что есть, то есть так фактически, как зов, должно быть наличным; что не может быть объективно доказано как наличное, того вообще нет (SuZ, S. 275–276).
Путеводная нить: экзистенциальная конституция присутствия. Против этой поспешности нужно держать не только феноменальный состав (зов из меня, свыше меня, ко мне направлен), но и лежащее в нём онтологическое предочерчивание феномена как феномена присутствия. Экзистенциальная конституция этого сущего даёт единственную путеводную нить для интерпретации способа бытия «оно», которое зовёт. То, что зов не совершается мной отчётливо, а «оно» зовёт, ещё не даёт права искать зовущего в не-присутствие-сообразном сущем. Присутствие экзистирует всегда фактически: оно не свободно парящее самопроектирование, а через заброшенность определено как факт сущего. Фактичность присутствия сущностно отличается от фактичности наличного: экзистирующее присутствие встречает себя не как внутримирно наличное. Но и заброшенность не присуща ему как недоступный и незначимый характер: как заброшенное, оно в экзистенцию вброшено. Оно экзистирует как сущее, которое, каково оно есть и может быть, должно быть (SuZ, S. 276).
Заброшенность и её сокрытие в настроении. Что присутствие фактически есть, может оставаться скрытым в отношении «почему»; само «что» ему раскрыто. Заброшенность принадлежит к раскрытости «вот» и раскрывается в соответственной расположенности. Она приводит присутствие перед его «что оно есть и как сущее, каковое оно есть, есть возможность-быть, должно быть». Но большей частью настроение замыкает заброшенность. Присутствие бежит от неё в облегчение мнимой свободы самости люда. Это бегство было охарактеризовано как бегство от жути, которая в основе определяет уединённое бытие-в-мире. Жуть собственно раскрывается в основорасположенности ужаса и ставит заброшенное присутствие перед ничто мира, перед которым оно ужасается о собственнейшей возможности-быть (SuZ, S. 276).
Здесь важно точное отличие от Гуссерля. У Гуссерля настроение (Stimmung) анализируется как «переживание», которое можно описать феноменологически (Hua XI, § 32). Хайдеггер говорит: настроение — не «переживание», а расположенность, в которой раскрывается заброшенность. Если у Гуссерля настроение — это данность (содержание сознания), то у Хайдеггера — это функция (способ, каким Dasein «функционирует» в раскрытии). Это не «отрицание» Гуссерля, а указание на границу его метода: анализ переживаний схватывает «настроение как содержание», но не «настроение как раскрытость бытия».
Ответ: зовущий — присутствие в его жути. Если присутствие, находящееся в основе своей жути, было бы зовущим зова совести? Против этого ничего не говорит, за это — все феномены. Зовущий в своём «кто» мирски ничем не определим. Он есть присутствие в его жути, изначальное заброшенное бытие-в-мире как не-по-себе, голое «что» в ничто мира. Зовущий незнаком повседневной самости люда — нечто вроде чужого голоса. Что могло бы быть люду чужее, чем уединённая в жути, в ничто вброшенная самость? (SuZ, S. 276–277).
«Оно» зовёт и всё же не даёт озабоченно-любопытному уху ничего услышать, что хотелось бы передать дальше и публично обсудить. Но что присутствию сообщать из жути его заброшенного бытия? Что остаётся ему иное, как не раскрытая в ужасе возможность-быть себя самого? Как ему иначе звать, как не вызовом к этой возможности-быть? Зов не сообщает событий, он зовёт и без всякого оглашения. Зов говорит в жутком модусе молчания. И так только потому, что зов призываемого не в публичные толки люда, а из них назад в молчаливость экзистентной возможности-быть. Основа жуткой, но не самоочевидной холодной уверенности, с которой зовущий задевает призываемого, — в том, что уединённое в своей жути присутствие для себя самого просто-напросто неподменимо. Что отнимает у присутствия возможность понять себя превратно из чего-то иного, как не оставленность в преданности себе самому? (SuZ, S. 277).
Итоговая формула: совесть как зов заботы. Жуть есть хотя повседневно скрытый, но основной вид бытия-в-мире. Само присутствие зовёт как совесть из основания этого бытия. «Оно зовёт меня» есть отличительная речь присутствия. Настроенный ужасом зов впервые даёт присутствию проект себя самого на его собственнейшую возможность-быть. Экзистенциально понятый зов совести свидетельствует то, что раньше лишь утверждалось: жуть настигает присутствие и угрожает его самозабвенной потерянности (SuZ, S. 277).
Положение «присутствие есть зовущий и призываемый вместе» утратило формальную пустоту. Совесть открывается как зов заботы: зовущий есть присутствие, ужасающееся в заброшенности (уже-бытие-в...) о своей возможности-быть; призываемый есть именно это присутствие, призванное к своей собственнейшей возможности-быть (себя-предвосхищение...); призвано присутствие через призыв из падения в люд (уже-бытие-при озабоченном мире). Зов совести имеет свою онтологическую возможность в том, что присутствие в основании своего бытия есть забота.
Отпор превратным истолкованиям. Нет нужды прибегать к не-присутствие-сообразным силам: возврат к ним не проясняет жуть зова, а скорее её уничтожает. Основа превратных «объяснений» совести — в том, что уже для фиксации феноменального состава зова брали взгляд слишком коротко и молча предполагали присутствие в случайной онтологической определённости или неопределённости. Не надо искать разъяснения у чужих сил, прежде чем обеспечено, что бытие присутствия не оценено слишком низко — не положено как безобидный субъект, снабжённый персональным сознанием (SuZ, S. 277–278).
Истолкование зовущего (который мирски есть «никто») как силы кажется непредвзятым признанием «объективно наличствующего». Но это лишь бегство от совести, выход присутствия, на котором оно ускользает от тонкой стены, отделяющей люд от жути его бытия. «Общая» совесть возвышается до «мировой совести» — но эта «публичная совесть» есть не что иное, как голос люда. На сомнительное изобретение «мировой совести» присутствие может прийти только потому, что совесть в основе и сущности каждый раз моя — и не только в смысле призываемой возможности-быть, а потому, что зов приходит из сущего, каково я сам каждый раз есмь (SuZ, S. 278).
Интерпретация зовущего, чисто следующая феноменальному характеру зова, не принижает «силу» совести и не делает её «всего лишь субъективной». Наоборот, так впервые становится свободной неумолимость и однозначность зова. «Объективность» призыва получает своё право тем, что интерпретация оставляет ему его «субъективность», которая отказывает самости люда в господстве (SuZ, S. 278).
Контрвопрос и переход к § 58. На интерпретацию будет поставлен контрвопрос: может ли быть состоятельным истолкование, столь далеко уходящее от «естественного опыта»? Как совесть должна призывать к собственнейшей возможности-быть, когда она ближайшим и большей частью только укоряет и предостерегает? Разве она говорит неопределённо пусто, а не конкретно о случившихся проступках? Происходит ли призывание из «плохой» или «хорошей» совести? Даёт ли совесть что-то позитивное, не функционирует ли лишь критически? (SuZ, S. 278–279).
Право таких сомнений нельзя оспаривать. Но исполнить требование «узнавания» феномена — не значит признать вульгарное оптическое понимание первой инстанцией. Сомнения преждевременны, пока анализ не доведён до цели. Доселе лишь возводили совесть к онтологической конституции присутствия; это служило подготовкой задачи — сделать понятным совесть как засвидетельствование собственнейшей возможности-быть (SuZ, S. 279).
§ 58. Понимание
призыва и вина.
§ 57 показал, что совесть — это зов заботы. § 58 делает следующий шаг: он анализирует, что зов даёт понять. Ответ: зов призывает к бытию-должным (Schuldigsein). Это не «этический анализ», а онтологический: вина — не «моральная провинность», а структура бытия Dasein. Это ключевой параграф для понимания хайдеггеровской «вины»: она не «зло», а «ничтожность» (Nichtigkeit), которая принадлежит бытию Dasein.
Исходный пункт: что зов даёт понять? Параграф начинается с возврата к призыву. Призывание самости люда означает вызов собственнейшей самости к её возможности-быть — и притом, как присутствия, то есть озабочивающего бытия-в-мире и со-бытия с другими. Экзистенциальная интерпретация не может очертить какую-то конкретную единичную возможность экзистенции; она фиксирует лишь то, что принадлежит к экзистенциальному условию возможности каждый раз фактически-экзистенциальной возможности-быть (SuZ, S. 280).
Слышащее понимание зова тем собственнее, чем безотносительнее присутствие слышит свою призванность и чем меньше «толки» превращают смысл зова. Но что сущностно лежит в собственности понимания призыва? Что каждый раз в зове сущностно дано понять, хотя и не всегда фактически понято?
Ответ: зов отсылает присутствие вперёд на его возможность-быть. Ответ уже был дан: зов «говорит» ничего, что подлежало бы обсуждению, он не даёт знания о событиях. Зов отсылает присутствие вперёд на его возможность-быть — и притом, как зов из жути. Зовущий неопределён, но «откуда» зова не безразлично: это жуть заброшенного уединения, которая созывается в зове, то есть сораскрывается. Откуда зова в пред-зывании на... есть куда отзыва. Зов не даёт понять идеальную, общую возможность-быть; он раскрывает её как каждый раз уединённую каждого раз присутствия. Раскрывающий характер зова впервые полностью определён, когда мы понимаем его как пред-зывающий от-зыв (SuZ, S. 280).
Почему нельзя ответить через «должен» повседневного опыта. Напрашивается более лёгкий ответ: зов обращается к присутствию как к «должному». Предостерегающая совесть указывает на возможное «должен»; «добрая» совесть подтверждает «не сознаю за собой никакой вины». Но это «согласно» испытываемое «должен» в опытах совести совершенно различно определено. И даже если бы его смысл можно было схватить единогласно, экзистенциальное понятие этого долженствования остаётся во тьме (SuZ, S. 281).
Если присутствие обращается к себе как к «должному», откуда тогда идея вины, как не из интерпретации бытия присутствия? Но снова встаёт вопрос: кто говорит, как мы должны, и что означает вина? Идея вины не может быть произвольно выдумана и навязана присутствию. Но если понимание сущности вины вообще возможно, эта возможность должна быть предочерчена в присутствии.
Метод: начинать с повседневного истолкования. Все онтологические исследования феноменов (вина, совесть, смерть) должны начинать с того, что об этом «говорит» повседневное истолкование присутствия. В падающем способе бытия лежит, что это истолкование большей частью несобственно «ориентировано» и не задевает «сущности». Но в каждом неправильном видении сораскрыто указание на изначальную «идею» феномена. Критерий для изначального экзистенциального смысла «должен» берётся из того, что это «должен» всплывает как предикат «я есмь». Лежит ли понимаемое в несобственном истолковании как «вина» в бытии присутствия как таковом, так что оно уже, поскольку экзистирует, есть также должно? (SuZ, S. 281).
Ссылка на единогласно слышимое «должен» ещё не есть ответ. Это выкликаемое должно сначала прийти к своему понятию, чтобы стало понятным, что означает выкликаемое «должен», почему и как оно превращается повседневным истолкованием.
Вульгарные значения бытия-должным. Повседневная понятливость берёт «бытие-должным» ближайшим образом в смысле «задолжать», «иметь за собой у кого-то что-то». Должно вернуть другому нечто, на что он имеет притязание. Это способ со-бытия с другими в поле озабочения как добывания, доставления. Модусы — отнять, взять взаймы, удержать, украсть, то есть так или иначе не удовлетворить притязанию других на владение. Бытие-должным этого рода отнесено к озаботимому (SuZ, S. 281–282).
Далее — значение «быть виновным в», то есть быть причиной, виновником чего-то или «поводом» для чего-то. В этом смысле можно «быть должным», не «задолжав» другому. Наоборот, можно задолжать, не будучи виновным в этом: другой может «делать долги за меня».
Эти значения могут идти вместе и определять поведение «сделаться должным» — через виновность в долге нарушить право и стать наказуемым. Требование, которому не удовлетворяют, не должно необходимо относиться к владению; оно может регулировать публичное друг-с-другом вообще. «Сделаться должным» в нарушении права может одновременно иметь характер «стать должным другим» — не через нарушение права как таковое, а через то, что я виновен в том, что другой в своей экзистенции подвергнут опасности, сбит с пути или сломлен. Это возможно без нарушения «публичного» закона (SuZ, S. 282).
Формальное понятие бытия-должным в смысле становления должным другому: быть основанием для недостатка в присутствии другого, так что это основание само определяется из своего для-чего как «недостаточное». Эта недостаточность есть неудовлетворение требованию, обращённому к экзистирующему со-бытию с другими.
Пусть останется нерешённым, как возникают такие требования. Во всяком случае, бытие-должным как нарушение «нравственного требования» есть способ бытия присутствия. Это относится и к «сделаться наказуемым», и к «иметь долги», и ко всякому «быть виновным в...». Если «обременённость нравственной виной» понимать как «качество» присутствия, этим мало сказано: характеристика недостаточна, чтобы онтологически отграничить этот род «бытийной определённости» от прежних поведений. Понятие нравственной вины онтологически так мало прояснено, что могли стать господствующими истолкования, включающие в его понятие идею наказуемости и даже долга у... Тем «должен» снова оттесняется в область озабочения в смысле уравнительного расчёта притязаний (SuZ, S. 282).
Формализация идеи вины. Прояснение феномена вины может удаться лишь тогда, когда сначала принципиально спросят о бытии-должным присутствия, то есть поймут идею «должен» из способа бытия присутствия. Для этого идею «должен» нужно формализовать так, чтобы выпали вульгарные феномены вины, отнесённые к озабочивающему со-бытию с другими. Идею вины нужно поднять над областью рассчитывающего озабочения и отвязать от отношения к долженствованию и закону, против которого преступая кто-то навлекает на себя вину. Ибо и здесь вина ещё определяется как недостаток, как отсутствие чего-то, что должно и может быть. Отсутствие означает неналичность. Недостаток как неналичность должного есть определение бытия наличного. В этом смысле в экзистенции по существу ничто не может отсутствовать — не потому, что она совершенна, а потому, что её характер бытия отличен от всякой наличности (SuZ, S. 282–283).
В идее «должен» лежит характер не. Если «должен» должно определять экзистенцию, отсюда вырастает онтологическая проблема — экзистенциально прояснить не-характер этого не. Далее в идею «должен» принадлежит то, что в понятии вины выражается как «быть виновным в...»: быть основанием для... Формальная экзистенциальная идея «должен»: быть основанием для определённого через не бытия — то есть быть основанием некоей ничтожности (SuZ, S. 283).
Если присутствие не должно измеряться наличествующим или значимым, каковое оно само не есть или каковое не в его способе есть, то отпадает возможность применительно к бытию-основанием для недостатка рассчитывать само так основывающее как «недостаточное». Нельзя от присутствие-сообразно «причинённого» недостатка производить расчёт назад к недостаточности «причины». Бытие-основанием для... не должно иметь тот же не-характер, что основанное в нём и из него происходящее привативное. Основание не должно впервые получать свою ничтожность от обоснованного. В этом лежит: бытие-должным не проистекает впервые из провинности, а наоборот: эта впервые становится возможной «на основании» изначального бытия-должным.
Бытие-должным из структуры заботы. Можно ли показать такое в бытии присутствия и как оно экзистенциально возможно? Бытие присутствия есть забота. Она объемлет фактичность (заброшенность), экзистенцию (проект) и падение. Сущее присутствие вброшено, не им самим приведено в своё «вот». Сущее оно определено как возможность-быть, которая себе самой принадлежит и всё же не дала себя себе самой как себя самое. Экзистируя, оно никогда не приходит назад за свою заброшенность. Заброшенность лежит не позади него как случившееся и отпавшее событие, а присутствие постоянно — пока оно есть — как забота есть своё «что». Как это сущее, которому преданное, оно единственно как сущее, каковое оно есть, может экзистировать, оно экзистируя есть основание своей возможности-быть. Хотя оно само не положило основание, оно покоится в его тяжести, которую настроение открывает ему как бремя (SuZ, S. 284).
И как оно есть это заброшенное основание? Единственно так, что оно проектирует себя на возможности, в которые вброшено. Самость, которая должна полагать основание себя самой, никогда не может стать его господином и всё же экзистируя должна взять на себя бытие-основанием. Быть собственным заброшенным основанием есть возможность-быть, о которой идёт речь в заботе.
Будучи основанием, то есть экзистируя как заброшенное, присутствие постоянно отстаёт от своих возможностей. Оно никогда не экзистирует перед своим основанием, а каждый раз только из него и как оно. Бытие-основанием означает: никогда от основания быть не в силах быть господином собственнейшего бытия. Будучи основанием, оно само есть ничтожность себя самого. Ничтожность не означает неналичность, несуществование, а означает не, которое конституирует это бытие присутствия, его заброшенность. Не-характер этого не определяется экзистенциально: само сущее присутствие есть заброшенное сущее как самость. Не через себя самого, а к себе самому отпущенное из основания, чтобы быть как оно (SuZ, S. 284–285).
Присутствие есть своё основание, экзистируя, то есть понимая себя из возможностей и так понимая будучи заброшенным сущим. В этом лежит: возможность-быть, оно каждый раз стоит в той или иной возможности, постоянно есть другая — не и отдалось ей в экзистенциальном проекте. Проект не только как заброшенный определён через ничтожность бытия-основанием, но как проект сам сущностно ничтожен. Это не оптическое свойство «неуспешный» или «недостойный», а экзистенциальный конститутив структуры бытия проектирования. Ничтожность принадлежит к свободе присутствия для его экзистенциальных возможностей. Свобода же есть только в выборе одного, то есть в несении не-выбранности и не-возможности-также-выбрать другого (SuZ, S. 285).
В структуре заброшенности, как и в структуре проекта, сущностно лежит ничтожность. Она есть основание возможности ничтожности несобственного присутствия в падении. Сама забота в своей сущности насквозь пронизана ничтожностью. Забота — бытие присутствия — означает, стало быть, как заброшенный проект: (ничтожное) бытие-основанием ничтожности. А это означает: присутствие как таковое есть должно, если формальное экзистенциальное определение вины как бытия-основанием ничтожности сохраняется по праву (SuZ, S. 285).
Ничтожность не есть привация. Экзистенциальная ничтожность отнюдь не имеет характера привации, недостатка по отношению к выставленному идеалу, который в присутствии не достигается. Бытие этого сущего прежде всего, что оно может проектировать и большей частью достигает, как проект уже ничтожно. Эта ничтожность не выступает при случае на присутствии, чтобы пристать к нему как тёмное качество, которое оно могло бы устранить (SuZ, S. 285).
Тем не менее онтологический смысл не-характера этой экзистенциальной ничтожности остаётся тёмным. Это относится и к онтологической сущности не вообще. Онтология и логика многое возложили на не и тем самым местами сделали видимыми его возможности, не раскрыв его самого онтологически. Онтология нашла не и воспользовалась им. Но так ли самоочевидно, что каждое не означает негатив в смысле недостатка? Исчерпана ли его позитивность тем, что оно конституирует «переход»? Почему вся диалектика прибегает к отрицанию, не обосновывая таковое диалектически, даже не умея фиксировать его как проблему? Сделали ли когда-либо онтологическое происхождение не-характера не проблемой? И где искать условия, как не в тематическом прояснении смысла бытия вообще? (SuZ, S. 285–286).
Уже для онтологической интерпретации феномена вины недостаточны понятия привации и недостатка. Менее всего можно приблизиться к экзистенциальному феномену вины через идею зла, malum как privatio boni. Ибо bonum и privatio имеют то же онтологическое происхождение из онтологии наличного, что и «отвлечённая» из неё идея «ценности» (SuZ, S. 286).
Бытие-должным как условие моральности. Сущее, чьё бытие есть забота, может не только нагрузиться фактической виной, но в основании своего бытия есть должно — каковое бытие-должным впервые даёт онтологическое условие того, что присутствие, фактически экзистируя, может стать виновным. Это сущностное бытие-должным есть равноизначально экзистенциальное условие возможности для «нравственно» доброго и злого, то есть для моральности вообще. Через моральность изначальное бытие-должным не может быть определено, потому что она его для себя уже предполагает (SuZ, S. 286).

