Эксперимент "Дружба"

Морозов сияет, разглядывая угощения.

Николь ставит свой пакет аккуратнее, чем до этого Амелия. Достаёт бутылку ряженки, бананы и небольшой контейнер.

— Это тебе. Ряженка — для костей. В ней кальций и белок, они нужны для регенерации костной ткани.

Морозов морщится:

— Звучит как приговор.

— А это, — Николь достаёт контейнер, — запеканка из индейки с брокколи. Индейка — это легкоусвояемый белок, он помогает восстанавливать повреждённые ткани. А в брокколи — витамин K, он участвует в формировании костной матрицы.

Амелия хихикает и тычет меня в бок:

— Наша Николь в беде не бросит, она сама готовила.

— Ему нужны витамины, — без тени шутки отвечает Николь.

Мне становится неприятно от мысли, что она готовила для него, будто это что‑то личное. Стараюсь не подавать виду.

— А бананы зачем? — подозрительно спрашивает Морозов.

— Калий и магний. При травмах и стрессе организм теряет электролиты, а они помогают поддерживать нормальную работу мышц и нервной системы.

Морозов на секунду замирает, потом расплывается в улыбке:

— То есть ты не просто так это всё выбирала? Ты обо мне думала.

— Конечно, я о тебе думала, ты сломал палец, — возмущается Николь. — Это не шутки.

— Напомни мне пригласить тебя на свидание, когда меня выпишут, — говорит Морозов, и я понимаю, что он не шутит. Внутри вновь появляется какое‑то неприятное липкое чувство.

— Если тебе нужно напоминать о том, чтобы пригласить меня, значит, ты этого не хочешь, иначе не забыл бы, — отвечает Николь с лёгкой улыбкой. Я не вижу ни раздражения, ни злости. А ведь на мои подкаты она закатывала глаза и ёрничала.

Морозов аж выпрямляется в плечах, глаза загораются:

— Это просто такое выражение. Так‑то я хочу. Обещай, что сходим, когда меня выпишут. Больным нельзя отказывать.

Николь садится на край его кровати — не чтобы быть ближе, а чтобы говорить серьёзнее. По крайней мере, я надеюсь, что дело в этом.

— Морозов, ты не умираешь, это простой перелом, который скоро заживёт. Но если ты будешь есть одни шоколадки, заживёт он гораздо дольше.

Я делаю шаг вперёд, будто мне нужно просто встать поближе к тумбочке. На самом деле мне просто хочется быть в этом разговоре.

— У нас вообще‑то эксперимент, — это слетает с моих губ раньше, чем я успеваю подумать. — И у Николь нет времени на свидания.

Николь резко поворачивает голову и смотрит на меня так, что я сразу понимаю: ей не нравится, что я распоряжаюсь её жизнью.

Морозов вдруг перестаёт паясничать. Он смотрит то на меня, то на неё.

Амелия, которая всё это время стояла с кексом в руке, будто забыла, что хотела его отдать, наконец встряхивает головой:

— Так, стоп. Мы пришли поднимать настроение, а не устраивать драму. Морозов, рассказывай, как тебя угораздило. Только с драматическими паузами, как в сериале.

— Это была эпическая битва, — начинает Морозов. — Мяч летел на меня, как торпеда. Я понял: если не поймаю, он разобьёт чей‑то нос. И я… поймал. Ценой одного пальца.

— Ценой своей координации, — уточняет Николь.

— Герои не ищут лёгких путей! — парирует Морозов.

— Вот только нужно было не ловить, а отбивать, — напоминаю я. — Кстати, давай я тебе ряженку открою. Одной рукой это явно не твой супергеройский навык.

Морозов усмехается:

— Спасибо.

Николь чуть кивает, будто одобряет.

И мы снова смеёмся, слушаем нелепые истории Морозова, и всё снова становится на свои места. Почти.

Глава 19

Глава 19. Николь.

Мы уже собирались расходиться, как Морозов выдаёт:

— Ну что, Николь, пойдём на свидание-то?

И что он заладил с этим свиданием? Я уже начинаю чувствовать себя неловко.

— Я не хожу на свидания, — отвечаю мягко, чтобы не обидеть. Не хочется испортить то, что только появилось. Нашу дружбу.

Амелия делает вид, что за окном происходит что‑то невероятно интересное — будто там не унылый больничный двор, а парад с фейерверками. Артём стоит и смотрит на меня, не моргая. В его взгляде столько напряжения, что воздух между нами будто густеет.

— Сделай исключение ради меня, — настаивает Морозов.

И тут Дементьев отвечает за меня:

— Она уже делала два исключения для меня. Лимит исчерпан.

Я как рыба на берегу — открываю и закрываю рот, не в силах выдавить ни слова.

— Судя по тому, что вы всё ещё просто друзья, свидания прошли неудачно, — сухо говорит Морозов, но эта фраза подливает масла в огонь.

У Артёма заиграли желваки, голос становится твёрже, чем нужно:

— Это были отличные свидания. Мы никуда не торопимся и…

— Стоп, — перебиваю я его, потому что если он продолжит, я просто сгорю от неловкости. — Не было у нас никаких свиданий.

— Как это не было? — возмущается он, подходя ко мне ещё ближе, будто хочет, чтобы я посмотрела ему прямо в глаза. — День ромовой бабы, вечер откровений при свечах… — начинает перечислять он.

Амелия прикрывает рот рукой, следя за нашим разговором и уже даже не пытаясь делать вид, что не слушает.

Я по привычке поправляю очки — всегда так делаю, когда нервы натягиваются до предела, — и отступаю на шаг, будто пытаюсь найти безопасную дистанцию.

— Это дружеские встречи, на которые я должна была идти из‑за нашего дурацкого эксперимента! — мой голос срывается, звучит резче, чем хотелось. Но я уже не могу остановиться. — А свечи… — замолкаю на полуслове, потому что знаю: если продолжу, выпалю то, о чём потом пожалею.

— Продолжай, — тихо, но настойчиво говорит Артём.

— Свечи — это не про романтику, это простая совокупность случайностей: плохая погода, отсутствие освещения, перелом Морозова, свидание Амелии… — тараторю я, будто если скажу всё быстро, слова не успеют ранить.

— Значит, вчерашний вечер для тебя — совокупность случайностей? — спрашивает он. И в его голосе не злость, не упрёк — там звучит горечь. Такая, от которой внутри всё сжимается.

— Да, — выпаливаю я так быстро, что ни у кого не остаётся сомнений: так и есть.

Но внутри мне так паршиво от самой себя, что хочется провалиться сквозь землю. Ведь на самом деле вчерашний вечер был для меня намного больше, чем совокупность случайностей. Он был тёплым, живым, настоящим. И я цеплялась за каждую его минуту.

— Между вами что-то происходит? — осторожно спрашивает Морозов.

— Нет. — отвечаем с Дементьевым хором.

— Только эксперимент. — добавляет Артём, но он не смотрит на него. Он смотрит на меня — и в этом взгляде столько невысказанного, что мне хочется всё вернуть назад. Сказать: «Прости, я солгала. Вчерашний вечер был важен». Но слова застревают в горле.

От дальнейших разговоров спасает вошедший высокий мужчина в белом халате. Он подходит к Морозову быстрыми, широкими шагами, протягивает документы:

— Ну что, Морозов Максим Викторович, ваша выписка готова, можно идти домой.

— Спасибо, доктор, — улыбается Морозов, и в этой улыбке столько облегчения, что даже мне становится легче.

— Впредь будьте аккуратнее.

— Конечно, — кивает Морозов серьёзно.

Доктор оглядывает нас беглым взглядом и, словно почувствовав витающее в воздухе напряжение, не заговаривает, а лишь кивает на прощание и выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

— Выписка? — переспрашивает Амелия, на её лице — полнейшее недоумение. — Почему ты сразу не сказал, что сегодня могут выписать?

— Я же не знал, хорошо там всё или нет, — пожимает плечами Морозов. — Доктор сказал: понаблюдаем, посмотрим анализы, и если всё хорошо, то можно домой. А сегодня утром сказали: «Всё в норме, собирайтесь». Я и думал, что вы и так всё знаете.

Амелия фыркает и легонько хлопает Морозова по плечу:

— Морозов, мы не телепаты.

Он только пожимает плечами и встаёт с кровати, чтобы собрать вещи. Движения у него неловкие, будто он ещё не привык к тому, что одна рука почти не работает, из-за боли в пальце.

Артём наконец отводит взгляд от меня, подходит к тумбочке, словно между ним и Морозовым не было никакого конфликта пару минут назад:

— Ладно, давай, собирайся. До общаги тебя точно надо проводить. Одной рукой ты даже такси не вызовешь, а что говорить про шнурки на кроссовках.

— Да я и не против, — легко соглашается Морозов, и я вновь удивляюсь их непринуждённому общению: будто они не перепирались вовсе.

Мы с Амелией выходим в коридор. Здесь пахнет лекарствами и чем‑то безнадёжно стерильным, и этот запах будто подчёркивает, насколько чуждо здесь всё живое — смех, споры, неловкость. Парни идут следом, и вся эта неловкость, что была между нами в палате, сейчас висит в воздухе, как туман, который либо растворится в суете дней, либо станет ещё заметнее.

Лифт едет медленно, будто специально тянет время, и мы все четверо тупо смотрим на его серые двери, ждём приезда на первый этаж. Никто не говорит ни слова.

Такси уже подъехало. Морозов садится вперёд, Амелия — сзади. И когда я собираюсь сесть к ней, Артём вдруг оказывается рядом со мной — не слишком близко, но достаточно, чтобы я почувствовала его присутствие, услышала, как он чуть глубже вздыхает, будто собирается с силами.

— Можешь остаться? — тихо спрашивает он. — Я потом вызову тебе ещё одно такси.

Не знаю почему, но я замираю, держась за открытую дверь машины. Пальцы крепко сжимают холодный металл, будто он не даёт мне упасть.

Амелия выглядывает, ловит мой взгляд:

— Что ты там?

— Я… я не поеду, — отвечаю я и резко закрываю дверь, будто боюсь передумать.

Морозов оборачивается с переднего сиденья, на лице у него мелькает понимание, но он ничего не говорит. Просто кивает водителю: «Поехали», и машина плавно трогается, оставляя нас с Артёмом на обочине, среди редких фонарей и вечернего холода.

— Я не хотел, чтобы всё это превращалось в спор, — говорит Артём, когда я поворачиваюсь к нему лицом.

— Я тоже, — шепчу я, не поднимая глаз. — Просто, когда он начал про свидания, а ты… за меня отвечал… мне показалось, что снова решают за меня.

— Прости, — тихо произносит он. — Я не хотел. Просто… — он замолкает, сжимает и разжимает пальцы, будто ищет нужные слова, но они не находятся. — Просто мне не нравится, когда кто‑то другой видит в тебе то, что я пытаюсь разглядеть сам. И я не знаю, как это сказать нормально.

Я наконец поднимаю на него глаза и встречаюсь с его взглядом. Моё сердце набирает такую скорость, что вот‑вот выпрыгнет из груди.

Мы стоим совсем близко, но не касаемся друг друга. Холодный ветер треплет волосы, пробирается под пальто, но я почти не чувствую его.

— Хочешь, пойдём куда‑нибудь? — предлагает Артём. — Туда, где не пахнет больницей. — улыбается он, но улыбка выходит не весёлой, а какой‑то напряжённой, будто он боится, что я откажусь.

Я думаю ровно секунду.

— Пойдём.

И мы идём — не спеша, не выбирая дороги. Просто шагаем вдоль улицы, где фонари зажигаются один за другим, а город постепенно сбрасывает дневную суету и становится тише.

Мы доходим до маленького сквера, где почти никого нет. На скамейке лежит тонкий слой опавших листьев, и Артём стряхивает их, прежде чем предложить мне сесть.

Он садится рядом, не слишком близко, но так, что между нами больше нет той ледяной стены, которая выросла в палате.

— Я не хочу, чтобы то, что сейчас между нами, было просто экспериментом, — тихо говорит он, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы, а потом снова поднимает его на меня. — Чёрт, да я до сегодняшнего дня думал, что хочу, чтобы ты влюбилась в меня только для победы в споре.

— А сейчас? — спрашиваю я, а мой голос предательски дрожит. И я даже не пытаюсь это скрыть.

Артём медленно выдыхает, будто выпускает вместе с воздухом всё лишнее: браваду, шутки, привычку прятать настоящие чувства за иронией.

— Сейчас я думаю, что спор — это самая глупая вещь, которая со мной случалась. Потому что он заставил меня смотреть на тебя как на цель. Но ты… — он замолкает, будто спотыкается о слово, которое никак не может поймать. — Ты человек, с которым мне хочется быть рядом даже тогда, когда ничего не происходит.

Я невольно улыбаюсь, и эта улыбка — как первый тёплый луч после долгого холода. В груди становится легче, будто с неё сняли тяжёлый груз, который я таскала и не замечала.

— Не знаю, захочешь ли ты быть со мной друзьями, потому что ни к чему большему я не буду тебя склонять. Но я хочу, чтобы ты была в моей жизни.

Он произносит это так просто и одновременно так тяжело, будто каждое слово ему дорого, будто он боится, что я скажу «нет».

— Я тоже хочу быть в ней, — тихо отвечаю я. И в этот раз не пытаюсь спрятать. Просто говорю то, что чувствую.

Артём и на его лице появляется улыбка — не широкая, не торжествующая, а спокойная, будто он наконец-то выдохнул.

Мы сидим ещё немного, слушая, как ветер шуршит опавшей листвой, как где-то вдалеке проезжает одинокий трамвай, как город потихоньку засыпает. Здесь, в этом маленьком сквере, время будто течёт медленнее, и мне не хочется, чтобы оно снова набирало скорость.

Глава 20

Глава 20. Артём

Телефон вибрирует в кармане так настойчиво, будто где‑то пожар. Достаю, смотрю на экран — Морозов. В голове всё ещё лёгкая злость на то, что он пригласил Николь на свидание. Хотя я и понимаю, что он имеет на это право, я никогда не говорил ему, что она мне нравится. Не признавался в этом и сам себе, до момента, пока липкая ревность не коснулась моей души.

— Слушаю вас, товарищ больной, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал обычно, будто ничего особенного не случилось.

— Ты один? — спрашивает Морозов, голос его спокойный, но я отчего‑то напрягаюсь.

— Да, но если будешь спрашивать, что на мне надето, я сброшу.

Морозов хмыкает, а потом серьёзно говорит:

— На счёт свидания с Николь, я тут подумал…

Я замираю на секунду. Прямо посреди тротуара. Люди обходят меня, кто‑то бурчит что‑то про «оборзевшую молодёжь», а я стою и чувствую, как внутри что‑то сжимается.

— И что ты подумал? — спрашиваю осторожно, будто от интонации зависит дальнейший диалог, хотя, вполне возможно, так и есть.

— Думаю, пусть пока побудет на паузе. Вижу, у вас там с Николь… ну, не то чтобы прямо «эксперимент», а что‑то другое. И я не хочу лезть, мешать. Но если ты всё испортишь, я повторю ей своё предложение.

— Она тебе нравится? — вырывается у меня.

Морозов молчит какое‑то время, а потом его голос становится тише:

— Если ты о романтических чувствах, то нет. Пока нет. И я не буду смотреть на неё в этом ключе, пока между вами что‑то происходит. А если в целом, то да, Николь мне нравится.

Я выдыхаю. И только сейчас понимаю, что до этого я, кажется, вообще не дышал.

— Спасибо, — говорю искренне. — Правда.

— Да ладно, — отмахивается он. — Просто… она хорошая. И если ты наконец перестал смотреть на неё как на галочку в списке «победить в споре», то я только рад. Но имей в виду, что я буду начеку, — с привычным юмором добавляет он.

Мы болтаем ещё немного — про пары, я рассказываю ему о ссоре двух девушек у гардеробной, а он, про то, что ему уже снится, как он снова выйдет на волейбольную площадку, только в этот раз будет умнее и не станет ловить мяч пальцами. Смеёмся, и этот смех как будто смывает остатки напряжения.

Когда кладу трубку, стою ещё минуту, глядя на тёмный экран. И наконец позволяю себе подумать то, что прятал за шутками, за спорами, за дурацкими отчётами: Николь интересует меня не как эксперимент. Не как способ выиграть спор.

Она просто нравится мне. Нравится то, как она поправляет очки, когда нервничает, — будто этот маленький жест помогает ей вернуть контроль над чувствами. Нравятся её до невозможности красивые глаза, в которых всегда столько серьёзности, будто она пытается разгадать все тайны Вселенной. Нравится даже то, что она приносит ряженку и объясняет, зачем она нужна, так серьёзно, будто от этого зависит судьба мира. И самое странное — мне нравится эта её серьёзность. Нравится, что она не упрощает, не делает вид, что всё легко.

Ветер сегодня злее, чем вчера. Сую телефон обратно в карман, застёгиваю куртку, но холода почти не чувствую. Иду вперёд, и впервые за долгое время не думаю о том, что должен что‑то доказать. Не себе, не друзьям, не какому‑то глупому спору.

Просто иду. И знаю, что у меня есть человек, с которым можно не притворяться.

Достаю телефон и пишу ей короткое сообщение:

«Морозов поставил свидание на паузу. Если тебе от этого хоть чуточку спокойнее — я рад».

Секунды тянутся невыносимо долго, пока не появляется значок, что сообщение прочитано. Потом — три точки: печатает. И наконец приходит ответ:

«Спасибо, что сказал. Да, мне спокойнее. И спасибо за вечер».

Улыбаюсь. Просто так. Никому. Себе.

Печатаю:

«Он был настоящим. И если хочешь, можем сделать ещё один такой. Без плана. Без отчёта. Просто прогулка. Или даже просто посидеть в сквере или глянуть фильм на проекторе».

«Можно», — приходит почти сразу. И от этого короткого слова внутри становится светло, будто кто‑то зажёг маленькую лампочку там, где до этого было темно.

Сую телефон в карман и иду дальше, уже не спеша. Город шумит, машины проносятся мимо, а я вдруг чувствую, что впервые за долгое время всё идёт правильно.

Глава 21

Глава 21. Николь

Сегодня замечательный день. Я выключила будильник и наконец выспалась — ведь сегодня мне только к третьей паре. Проснулась от того, что в комнате уже слишком светло: солнце заливало всё тёплым, чуть золотистым светом, и даже старые обои на стене казались не потрёпанными, а уютными.

По дороге к универу я поймала себя на мысли, что слушаю Амелию вполуха и смотрю по сторонам чуть внимательнее, чем обычно. Искала в толпе встречающихся мне людей знакомый силуэт в худи и жилетке. Замечала мелочи: как на витрине кафе, где мы с Артёмом как‑то праздновали «День ромовой бабы», выставили тыквенный пирог, и от этого улица выглядела чуть уютнее. Как люди спешат, но милая девушка в ярком полосатом шарфике всё равно придерживает дверь мамочке с коляской. В этих маленьких поступках было что‑то правильное — будто мир не такой уж равнодушный.

У входа в универ я наконец увидела его. Артём стоял, прислонившись спиной к стене, и, заметив меня, легко от неё оттолкнулся. Его улыбка была не широкой, не напоказ, а такой, будто она предназначалась только мне.

Мы втроём шли на пары — я, Амелия и Артём. Мы с ним держались рядом: не слишком близко, но и не так, будто между нами пропасть. Не хватало только Морозова, но он должен был выйти на занятия уже завтра.

После пар Амелию забрал её возлюбленный, и она, чмокнув меня в щёку, шепнула: «Не пропадай!» — и умчалась, оставив нас с Артёмом одних среди шумного потока студентов, которые спешили кто куда.

Артём немного помялся, будто подбирал слова, а потом предложил:

— Может, прогуляемся? Не на остановку, а просто… куда глаза глядят.

Я улыбнулась.

— Давай.

И мы свернули с главной улицы, где всё грохотало и спешило, на боковую дорожку. Здесь листья шуршали под ногами, ветер играл с ними, перекатывая с места на место, а город на минуту становился тише.

— Расскажи что‑нибудь о себе, — вдруг попросил Артём, засунув руки в карманы и глядя вперёд, но так, чтобы я чувствовала: он слушает по‑настоящему.

— Например? — пожала я плечами.

— Почему тебя так задело то, что я ответил за тебя Морозову? Я бы подумал, что он тебе нравится и ты хочешь пойти, но ты сказала, что не любишь, когда за тебя решают. Это не просто про упрямство, верно?

Я чуть замедлила шаг, поражённая тем, что он видит такие вещи. Не отмахивается, не считает меня просто капризной, а пытается понять.

— Расскажи, если хочешь, — сказал он спокойно. — А если не хочешь — не надо. Я не буду давить.

Я сделала глубокий вдох, и холодный воздух царапнул горло, но это даже было хорошо: он возвращал меня в реальность, не давал улететь в воспоминания слишком далеко.

— У меня мама такая… — начала я, подбирая слова так, чтобы они не звучали как обвинение. — Она не злая. Совсем. Просто она уверена, что знает, как лучше. Всегда. С самого детства.

Артём ничего не говорил, но я чувствовала его взгляд — не пристальный, не давящий, а такой, который словно говорил: «Я здесь. Я слушаю». И от этого становилось легче говорить.

— В три года она записала меня на английский, потому что «в три уже поздновато, но ещё можно успеть». В шесть — на скрипку, потому что «у ребёнка должен быть культурный фундамент». В десять — на шахматы, потому что «надо тренировать логику, а не только зубрить». В четырнадцать она выбрала мне кружок робототехники, хотя я хотела рисовать. «Рисование не профессия», — говорила она.

Артём тихо хмыкнул, но не насмешливо — скорее так, будто ему физически неприятно было это слышать.

— Я не спорила, — продолжала я. — Не потому что соглашалась, а потому что… привыкла. Если споришь, начинаются долгие разговоры про ответственность, про будущее, про то, что «ты потом сама скажешь спасибо». И в какой‑то момент я поняла: проще согласиться.

— А потом был выпускной, — я чуть запнулась, но пошла дальше. — Она выбрала мне платье. Не спрашивая. Выбрала вуз. Выбрала направление. «Ты умная, тебе подойдёт экономика». А я хотела психологию. Но спорить было бесполезно: она уже всё продумала, всё расписала, даже расписание первых курсов посмотрела.

— Как же ты попала на психологию? — удивился он.

— Взбунтовалась, — я чуть улыбнулась, вспоминая тот день, когда впервые сказала «нет» так громко, что даже сама испугалась своего голоса. — Забрала документы и подала на психологический.

— Какая была реакция? — осторожно спросил он.

— Долгие разговоры, споры, слёзы, а потом смирение. Не моё — её.

— Поэтому ты так цепляешься за контроль, — тихо проговорил он, словно складывая кусочки пазла. — Потому что если ты сама не решишь, за тебя опять кто‑то всё спланирует. Даже если из лучших побуждений.

Я кивнула, и от того, что он не обесценивал мои чувства, не говорил «да ладно, она же хотела как лучше», внутри становилось чуть легче.

— Мне тяжело это слышать, — добавил он, и в его голосе было столько искреннего сожаления, что мне захотелось его успокоить. — Мои родители всегда поддерживали меня. Всегда говорили: «Решай сам. Мы рядом».

— Это очень здорово, — сказала я, и я правда была рада, что у него такая семья. — Значит, ты с детства знал, что твоё мнение имеет значение.

Он чуть нахмурился, будто ему было неловко от того, что ему досталось что‑то, чего не досталось мне.

— Прости, что…

— Не надо, — перебила я. — Я не хочу, чтобы ты извинялся за свою хорошую семью. Просто… рада, что ты это понимаешь.

Перед нами вдруг взлетела стая голубей, шумно хлопая крыльями, и мы невольно остановились, давая им пролететь. Артём повернулся ко мне и явно ждал, что я продолжу.

— А где твой отец? — вдруг спросил он.

Я пожала плечами, стараясь, чтобы это выглядело как безразличие, хотя на самом деле безразличия там не было. Просто привычка прятать эту пустоту за простым движением плеч.

— Он бросил маму, когда узнал, что она беременна мной.

— Козёл! — вырвалось у Артёма, и он тут же спохватился: — Прости.

— Не извиняйся, — покачала я головой. — Я его не знаю. Ничего о нём не знаю. Я перестала спрашивать где‑то после десяти лет. Сначала было больно, потом просто… пусто. А потом я поняла, что эта пустота — не моя вина.

Артём помолчал секунду, а потом сделал то, чего я совсем не ждала: не стал говорить пустых слов, не стал обещать, что «всё будет хорошо», а просто шагнул чуть ближе и тихо сказал:

— Знаешь, иногда самое важное, что можно сделать для человека, — это просто быть рядом.

Я посмотрела на него и вдруг почувствовала, как внутри что-то ёкнуло.

Мы пошли дальше, не спеша, и листья по‑прежнему шуршали под ногами. А в воздухе ощущался легкий морозец.

— Хочешь, зайдём в ту кофейню? — предложил Артём, кивнув на вывеску, где над чашкой кофе вился нарисованный пар. — Возьмём что‑нибудь тёплое. Или не пойдём. Что хочешь.

Я улыбнулась, вот дурной.

— Пойдём. На улице стало холодать.

Он тоже улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что моё сердце ликовало.

Глава 22

Глава 22. Артём.

После того как я признался Николь в том, что хочу быть рядом не только из‑за эксперимента, а потому что мне нравится проводить время вместе, между нами всё изменилось. К счастью, в лучшую сторону.

Мы постоянно болтали по телефону, звонили друг другу по видеосвязи, смотрели фильмы нашей маленькой компанией — и я всё больше понимал, что безоговорочно влюбляюсь.

И мне бы радоваться, но Николь видит во мне только друга. Я проиграл спор, о котором на самом деле и не думал уже очень давно. Однако в самом начале она сказала, что мне никогда не выбраться из френдзоны. И вот сейчас мы смотрим фильм. Амелия и Морозов спорят, победит ли Танос, Николь смотрит на них и улыбается, а я… я смотрю только на неё.