Эксперимент "Дружба"

За эти две недели она совсем перестала стесняться. Идеальные причёски сменились небрежными пучками, заколотыми карандашами — будто ей наконец надоел контроль, и не нужно стараться выглядеть «правильно». Она стала чаще носить линзы, и эта бирюза её глаз сводила меня с ума: в них то отражался свет экрана, то они темнели, когда она смеялась над какой‑нибудь шуткой Морозова.

— Да ну, ты несёшь чушь, — фыркает Амелия, тыча пальцем в сторону Морозова. — Танос не мог победить, у него мотивация кривая!

— Мотивация у него железная! — возражал Морозов, приподнимаясь на локте. — Он же за баланс! Это тебе не шутки.

Николь смеялась, запрокидывая голову, и в этот момент она казалась такой живой, такой настоящей, что у меня внутри всё сжималось от желания заключить её в объятия и почувствовать какие на вкус её губы.

Словно почувствовав мой взгляд, она повернулась ко мне, а у меня сердце в пятки убежало, как будто она знал все мои мысли о ней.

— А ты что скажешь? — спросила она, кивая на спор наших друзей. — Ты же фанат всей этой киновселенной.

— А… ну… — я замялся, чувствуя, как горят уши. — Я не хочу остаться крайним, пусть смотрят до конца.

Амелия прищурилась, будто что‑то заподозрила, но тут же отвернулась, снова влезая в спор.

Николь не стала давить. Просто чуть наклонила голову и улыбнулась. Вот сейчас мне совершенно точно хотелось выгнать друзей и остаться с ней наедине. Однако впереди была ещё половина фильма — зато у меня имелось время придумать вескую причину, чтобы уговорить Николь задержаться. Но причина должна была быть максимально убедительной, правдивой и, самое главное, такой, чтобы не требовала присутствия наших друзей.

Я решил использовать против Николь её же слабость — желание быть суперприлежной ученицей. Наклонившись к ней ближе, я сказал:

— Знаешь, я тут вспомнил, что нам уже совсем скоро сдавать отчёт по нашему эксперименту, а мы не закончили заполнять всякие бумажки.

Николь, не отрываясь от просмотра, ответила:

— Не переживай, я уже всё продумала.

«Кто бы сомневался», — пронеслось у меня в голове.

— И‑и‑и?

Она вздохнула, явно не разделяя моего желания вести диалог: видимо, фильм ей нравился.

— В четверг у нас будет окно между третьей и четвёртой парой. В это время пойдём в библиотеку и подготовим все материалы.

Вот чёрт! Я не учёл, что у Николь всегда всё под контролем. Глупо было думать, что она безответственно бросила всё на самотёк. Ведь, несмотря на наше обоюдное желание дружить без обязательств и без прописанных правил в рамках эксперимента, сам эксперимент никуда не делся: нам нужно было предоставить отчёт Ирине Андреевне. Николь никогда бы не бросила задание, чтобы испортить себе балл.

— Думаю, нам не стоит откладывать это в долгий ящик, — парировал я.

В этот раз она повернулась ко мне с вопросительным взглядом. Конечно, требовалось обоснование — почему?

— Потому что я хочу получить за это задание максимально высокий балл, — начал я импровизировать, стараясь звучать убедительно. — Поэтому предлагаю тебе задержаться ненадолго после фильма: накидаем черновик или, может, даже закончим с заполнением финального отчёта. А в четверг пройдёмся по чистовику — вдруг ещё что‑то вспомним за это время.

Николь пожала плечами:

— Ты прав. Лучше закончить сегодня, а перепроверить и довести до идеала в четверг.

Она вновь вернулась к просмотру, потягивая колу из трубочки, а я не мог сдержать победной улыбки и предвкушения остаться наедине.

После титров Николь сообщила друзьям, что не поедет с ними, а задержится, чтобы закончить работу над экспериментом. Мне потребовалось немало сил, чтобы сдержать улыбку.

Морозов понимающе кивнул мне, улыбаясь самой странной улыбкой из всех, что мне приходилось видеть. К счастью, девушки её не заметили.

— Так давайте мы тоже останемся, поможем вам быстрее с этим разобраться, — бодро предложила Амелия.

«Нет, нет, нет. Только не это», — пронеслось у меня в голове.

Николь явно замялась, поэтому я взял всё в свои руки:

— Знаешь, думаю, нам нужно разобраться в этом самим.

— Да, Амели, идём, — торопил её Морозов. — Неужели думаешь, что Николь не справится сама? — Меня Морозов в расчёт не брал.

— Ты сомневаешься в Николь? — добавил я масла в огонь.

— Нет, нисколько, — сдалась Амелия. И я едва не выдохнул с шумом.

— Вот и славно, — тараторил Морозов. — Идём.

Амелия обняла Николь, словно они не увидятся несколько дней, а не часов, и вместе с Морозовым ушла.

Я стоял, стараясь выглядеть так, будто вся эта затея с отчётом — дело первостепенной важности, а не просто повод остаться с ней наедине. Включил ноутбук, достал все записи, что у меня имелись, и мы вместе устроились за столом напротив окна. За ним уже стемнело, и один за другим зажигались фонари, отбрасывая на стол тусклые жёлтые квадраты света.

— Так, — сказала Николь, открывая чистый лист, — давай сначала набросаем основные тезисы, а потом уже будем их красиво упаковывать.

И мы начали. Я записывал, она диктовала; иногда спорили над формулировками, и каждый раз, когда наши взгляды встречались, в этих спорах не было напряжения — только лёгкое веселье, будто мы наконец нашли свой ритм.

— Согласен с этим? — уточнила она, тыча ручкой в последнюю строку отчёта. — Или написать более развёрнуто?

Я кивнул, делая вид, что полностью сосредоточен на размышлениях о финальной главе, хотя на самом деле думал только о том, как она сейчас склонила голову, как прядь волос выбилась из пучка и упала на лоб. Хотелось протянуть руку и убрать её, но я даже пальцем пошевелить боялся — чтобы не разрушить эту хрупкую обыденность, в которой мы вдруг стали так слаженно работать.

— Артём? — Николь подняла на меня взгляд.

Чтоб мне провалиться: её глаза совершенно точно преступно ускоряли мой пульс.

— Да, да, — поспешно ответил я.

Она чуть прищурилась, словно догадалась о чём-то, но ничего не сказала — только чуть заметно улыбнулась и вернулась к тексту.

— Тогда на сегодня мы закончили, — объявила она, откинувшись на спинку стула. Посмотрела в окно, а потом резко соскочила, глядя на экран телефона.

— Десять часов! — в ужасе прошептала она. — Я опоздала в общагу!

Глава 23

Глава 23. Николь.

Десять часов.

Я соскочила со стула так резко, что он с грохотом отъехал назад, и тут же почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой ледяной комок.

— Я опоздала в общагу, — прошептала я, но голос сорвался, и получилось почти как всхлип. — Комендантский час в десять. Меня не пустят.

Артём вскочил следом:

— Спокойно, — сказал он, и в его голосе было столько твёрдости, что на долю секунды паника отступила, чтобы тут же накатить снова. — Мы что-нибудь придумаем.

— Что тут придумаешь? — Я уже метнулась в прихожую, зная, что мне нечего переживать встретить родителей Артёма, сегодня их нет дома. Пытаюсь застегнуть куртку дрожащими пальцами, но молния никак не хочет слушаться. — Если комендантша не пустит, мне негде ночевать. А если я позвоню маме… — я запнулась, и от одной мысли об этом к горлу подступил ком. — Она меня убьёт. В прямом смысле.

Я наконец справилась с молнией, схватила сумку и рванулась к двери, но Артём мягко, но крепко взял меня за запястье. Не чтобы удержать силой, а чтобы я посмотрела на него.

— Стой, — тихо, но твёрдо сказал он. — Ничего страшного не случилось. Ты просто потеряла счёт времени, потому что мы делали важное дело. Это… обычное дело. Такое бывает, что часы убегают. Попробуем договориться с комендантом, чтобы тебя запустили.

—Представь, что будет когда она позвонит моей маме в одиннадцатом часу вечера, чтобы сказать: «Ваша дочь явилась в общежитие ночью! Да ещё и не одна, а с парнем». — почти крикнула я, и тут же закрыла лицо ладонями, потому что от собственной истерики стало стыдно. — Прости. Прости, я сейчас просто… я не могу думать. — Мысли о том, что устроит мне за это мама, полностью лишили меня контроля над собственными эмоциями.

Артём не стал говорить «всё будет хорошо» — я бы от этих слов, наверное, сломалась бы окончательно. Вместо этого он шагнул совсем близко, положил руки мне на плечи, но не сжал, а просто держал, давая почувствовать, что я не одна в этой комнате, в этом городе, в этой панике.

— Слушай, — сказал он спокойно, ровно, будто мы обсуждали, какой кофе взять. — У меня дома никого нет. Родители уехали на выходные к бабушке. Останься у меня. На диване. Или на кровати — я лягу на полу. Но ты точно не будешь стоять под дверью общаги и плакать.

— Нет, — я замотала головой, уже готовая отказаться из одного только чувства долга и страха всё испортить. — Я не могу. Я буду тебе мешать. А если они вернутся раньше и спросят, почему у тебя в квартире девушка… Тебе придётся всё объяснять, врать… Или говорить правду, а правда в том, что я просто не смогла распределить своё время. Это нелепо.

Я мягко убрала его руки и вышла в подъезд.

— Я позвоню, — бросила ему вслед и пустилась галопом по лестнице: ждать лифт не хватило бы терпения.

Слышала, как за спиной щёлкнул дверной замок и раздались его шаги — он догонял меня. Вот мы уже спускаемся вместе, молча.

Мы вышли в холодную темноту. И я не знала, как мне поступить. Крутила в руках телефон, желая вызвать такси, но не понимала, стоит ли ехать на поклон к комендантше и пытаться умолять её не звонить матери, или провести ночь, слоняясь под окнами общежития.

— Николь, — мягко позвал Артём. — Оставайся. Если родители вернутся — а они не вернутся, — подчеркнул он, — то скажем как есть: ты опоздала, а я не мог отпустить тебя куда‑то одну в одиннадцать вечера. Это и есть правда.

Я посмотрела на него и почувствовала, как глаза наливаются слезами. Ну вот, сейчас я позорно разревусь.

А он, не отпуская моего взгляда, чуть улыбнулся и прошептал:

— Иди сюда. — Он развёл руки в стороны, приглашая меня в свои объятия.

В этот момент мне хотелось только поддержки — и совсем не хотелось реветь у него на глазах. Поэтому я шагнула к нему без колебаний и прижалась лицом к его куртке, вдыхая этот запах: уличный холод, лёгкий аромат стирального порошка и что‑то такое, что было только у Артёма. И он обнял меня — не слишком крепко, но достаточно, чтобы я почувствовала: я не одна, он здесь.

Когда мне стало чуть легче, я наконец набралась сил и подняла голову, встречаясь с его медовыми глазами, смотрящими на меня с невероятной нежностью. А потом он сделал то, чего я никак не ожидала.

Наклонился и поцеловал меня. Так бережно, словно боялся, что я оттолкну. Но я лишь сжала его крепче в объятиях. И, расценив этот жест как согласие, он сделал поцелуй чуть настойчивее. В этот момент земля ушла у меня из‑под ног. Внутри поднялся ураган из чувств, все возможные гормоны счастья будто разом разбушевались в крови.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, не отрываясь от поцелуя, который, кажется, жаждали оба. И мир вдруг стал тише, сжался до этой маленькой точки, где были только мы. Пока на щёки не упали мокрые, холодные хлопья, тающие от жара нашей кожи.

— Первый снег, — прошептала я, чуть отстранившись от его губ.

Артём проследил за моим взглядом, улыбнулся уголком губ и тихо сказал:

— Это невероятно.

Я не знала, говорил он про снег или про наш первый поцелуй, потому что и то, и другое действительно было невероятно.

Снег кружился в свете фонаря, падал на наши плечи, таял на ресницах, смешивался с той странной тишиной, которая вдруг повисла между нами — не неловкой, не пустой, а наполненной чем‑то большим, чем слова могли бы вместить.

Я всё ещё прижималась к нему, будто боялась, что если отпущу хоть на секунду, этот вечер рассыплется, как эти самые снежинки, едва коснувшись асфальта. Внутри всё дрожало — не от холода, а от того, как быстро и одновременно так естественно всё это случилось. Страх перед комендантшей, вина перед мамой, чувство вины, — всё это вдруг отодвинулось куда‑то далеко, за границу этого круга света, где были только мы.

Артём будто почувствовал, как я замерла, и чуть крепче прижал меня к себе.

— Знаешь, — тихо сказал он, глядя куда‑то поверх моей головы, туда, где небо становилось всё белее, — когда я был мелким, я всегда загадывал желание на первый снег. Глупо, наверное. Но казалось, что это какой‑то особенный момент, когда мир замирает и слушает.

Я подняла на него глаза, чуть улыбнулась, чувствуя, как внутри что‑то теплеет.

— И что загадывал?

Он пожал плечами, будто стесняясь этих детских воспоминаний, но всё же ответил:

— Чтобы всё было хорошо. Не что‑то грандиозное. Просто чтобы день закончился не хуже, чем начался. Чтобы никто не расстроился. И трансформеров, естественно, — ухмыльнулся он, и эта мальчишеская ухмылка вдруг сделала его тем самым Артёмом, который был мне дорог.

— А в этот раз? — тихо спросила я. — Что бы ты загадал сейчас?

Он посмотрел на меня долго, серьёзно, будто в моих глазах искал ответ на вопрос, который даже не решался произнести вслух.

— Чтобы то, что случилось между нами, оказалось правдой, — прошептал он.

У меня внутри всё замерло, а потом застучало в два раза быстрее. В его словах не было красивых оборотов, не было попыток произвести впечатление. Это был он, настоящий — без брони из шуток, без привычной лёгкой небрежности. Просто Артём, который вдруг позволил себе быть уязвимым. И от этой уязвимости у меня сжималось сердце.

Я чуть приподнялась на цыпочки — сама, без раздумий, просто потому что не могла больше выносить эту жгучую надежду в его глазах, — и коснулась его холодных губ.

Артём выдохнул мне в губы, будто до этого момента он вообще не дышал, а теперь наконец позволил себе это, и ответил на поцелуй. Не торопливо, не отчаянно, а так, словно каждое движение было для него важно.

Мы целовались так ещё несколько минут, пока снег укутывал город, стирая границы между улицами, домами и нашими тревогами. А потом Артём чуть отстранился, взял меня за руку и чуть сжал пальцы.

— Пойдём, — тихо сказал он.

Я смотрела на него, на эти его медовые глаза в которых так часто мелькают озорные искорки, и в которых не было ни давления, ни желания что‑то доказать и в этот момент я поняла, что впервые за долгое время мне спокойно.

— Ладно, — кивнула я, чуть крепче сжимая его руку. — Пойдём.

И мы пошли сквозь падающий снег — первый снег, ставший символом чего‑то нового, что зародилось между нами. Он ложился на асфальт, укрывал скамейки, цеплялся за ветки голых деревьев и тут же таял, будто не хотел оставлять следов, а хотел лишь на мгновение коснуться всего, что есть в этом городе, даже не зная, что уже коснулся чего-то более важного — наших сердец.

Глава 24

Глава 24. Артём

Мои руки и ноги затекли, спину ломило, но я боялся пошевелиться — не хотел испортить идеальный момент. На моём плече, не могу в это поверить, но это так, — уснула Николь. Да, сегодня она ночевала у меня.

При воспоминании о том, что я её поцеловал, а она не просто не оттолкнула, а ответила… а потом весь вечер была в моих объятиях, пока мы оба не заснули, — губы сами растягивались в улыбке.

За окном всё ещё было темно — похоже, стояла глубокая ночь. Николь опоздала в общежитие и осталась у меня, хоть далось ей это нелегко. Она ведь у меня такая правильная, такая собранная… Поэтому, как бы сильно мне ни хотелось сменить неудобную позу и лечь поудобнее, я не шевелился и даже старался дышать потише. Не хотел её тревожить. Она так переживала, что, если я её разбужу, она уже не сможет уснуть из‑за страха, что её поймают на неявке в общежитие.

Но выдержки хватило ненадолго. Как только Николь чуть зашевелилась, я попытался осторожно поменять положение. Она не отреагировала — всё так же сладко посапывала, уткнувшись в мою руку. Тогда я набрался смелости и потихоньку стал пытаться прилечь.

И тут случилось фиаско: задеревеневшие от долгого неподвижного сидения мышцы отказывались слушаться. Вместо плавного движения мы буквально плюхнулись. Кажется, Николь даже ударилась головой о моё плечо. Я стиснул зубы от досады и уже приготовился сыпать извинениями, но, к моему удивлению, она лишь слегка приоткрыла глаза, оперлась на локоть, потом так же спокойно повернулась ко мне спиной, подложила руку под щёку… и снова засопела.

Я выдохнул с облегчением и лёг рядом. Хотел было обнять её, но потом решил, что без её позволения это будет некрасиво.

Сон не шёл. Я лежал и смотрел, как Николь спит. Прямо как Эдвард из «Сумерек»… поморщился от этой нелепой аллегории. Час за часом прокручивал в голове наш поцелуй, вдыхал запах её волос и всё никак не мог перестать улыбаться. А потом, наконец, уснул.

Проснулся рано — ещё до будильника. Видимо, эмоции, слишком яркие и живые, не дали толком выспаться.

Увидев Николь, спящую лицом ко мне и даже закинувшую на меня ногу, я снова не смог сдержать довольной улыбки. А ещё мне чертовски льстило, что она спала в моей футболке — та была ей велика и оттого делала её совсем хрупкой, будто её нужно было беречь вдвойне. Хотелось лежать и смотреть на неё целую вечность. Но я подумал, что сейчас стоит поступить иначе.

Аккуратно, стараясь не потревожить мою ночную гостью, я встал, привёл себя в порядок и взялся за завтрак. Тут уж пришлось выложиться на все сто: никаких бутербродов и пары печенек, как я обычно обходился по утрам. Хотелось, чтобы всё было по-особенному.

— Привет, — послышался тихий голос Николь из дверного проёма.

Я обернулся. Она стояла, мнущая края футболки, и выглядела так, будто не знала, куда деть руки и как вообще себя вести. В этой неловкости было что-то трогательное.

— Доброе утро, — улыбнулся я. — Проходи, завтрак почти готов.

Выложил на тарелки воздушный омлет — от него ещё шёл лёгкий пар.

Николь тихонько села за стол — я понял это по едва слышному звуку отодвигаемого стула.

— Ого… Ты накрыл такой стол, — сказала она, оглядывая нарезанные овощи, поджаренные тосты, колбасно‑сырную тарелку и сладости. — Ты всегда так завтракаешь?

— Да, конечно, — без капли стыда солгал я. Не хотел, чтобы она чувствовала себя ещё более неловко. — Ешь, пока не остыло. — Я поставил перед ней тарелку с омлетом и сел напротив.

Она взяла вилку, чуть поковыряла омлет, будто собираясь с мыслями, и наконец спросила:

— А… твои родители?

— Приедут только в понедельник, — спокойно ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Можешь не переживать.

По тому, как сразу чуть расслабились её плечи, я понял: ей и правда стало легче. И от этого у меня внутри тоже что‑то улеглось.

Николь подцепила кусочек омлета, попробовала, чуть приподняла брови:

— На удивление вкусно.

— Это какой–то оскорблимент получается.

— Это комплимент. — поправила она меня, вновь вернувшись к омлету.

— Старался, — хмыкнул я, чувствуя, как от её похвалы внутри всё переворачивается. — Правда, чуть не спалил тосты. В последний момент успел перевернуть.

Она улыбнулась — сначала едва заметно, будто сама не хотела признаваться, что ей уже не так страшно со мной, а потом и вовсе широко, без этой осторожной натянутости.

— То есть этот идеально поджаренный тост — на самом деле герой, чудом спасённый из огня?

— Именно, — серьёзно кивнул я, хотя уголки губ сами ползли вверх. — Он заслужил место на столе.

Николь откусила кусочек, кивнула, будто подтвердила какой-то важный вывод.

Мы ещё немного поели, и неловкость, которая висела в воздухе с самого её пробуждения, постепенно оседала, как пыль после ветра.

Когда тарелки опустели, Николь откинулась на спинку стула и вздохнула:

— Пожалуй, теперь я готова к тому, чтобы решить, что делать дальше.

Я чуть наклонился вперёд, оперся локтями о стол и, не сдержав улыбки, игриво спросил:

— Как насчёт того, чтобы вернуться во вчерашний вечер и продолжить наши поцелуи?

Её щёки вспыхнули ярким румянцем, но, несмотря на смущение, я отчётливо видел, как уголки губ сами собой ползут вверх — она улыбалась, пусть и пыталась это скрыть.

— Ты дурак! — бросила она, резко вставая и уходя в комнату. — Вот убирай теперь это сам!

— Неужели ты меня теперь стесняешься? — крикнул я ей вслед, не в силах сдержать смех.

В ответ из комнаты донёсся звук чего‑то лёгкого, приземлившегося на диван, а потом — неприличный жест, показанный из дверного проёма. Не выдержав, я расхохотался.

— Ладно, ладно, я всё уберу! — подняв руки в примирительном жесте, сказал я, всё ещё посмеиваясь. — Но ты хотя бы скажи: это «нет, никогда» или «не сейчас, я слишком стесняюсь»?

Николь замерла в проёме, скрестила руки на груди, попыталась сделать строгое лицо, но предательская улыбка всё равно прорвалась наружу.

— Это «ты невыносимый», — буркнула она, но в голосе не было ни капли злости, только лёгкое, почти счастливое раздражение.

— Принимаю, — кивнул я, начиная собирать тарелки. — «Невыносимый» — это всё-таки лучше, чем «скучный».

Она постояла ещё секунду, будто решая, продолжать ли прятаться, а потом фыркнула, подошла и выхватила у меня стопку тарелок.

— Дай сюда, — сказала она уже мягче. — Ты готовил, я убираю. Это справедливо.

Мы встали у раковины бок о бок: я наливал воду, она аккуратно ставила тарелки, и эта простая, почти бытовая синхронность вдруг ощущалась как что‑то невероятно правильное.

Глава 25

Глава 25. Николь

В голове столько мыслей, что я никак не могу собрать их в одну. Это как будто я рассыпала банку с бусинами — они разлетелись по всей комнате, а самые упрямые закатились под комод, где их никак не достать. Вот и у меня: важные тревоги — о том, заметила ли комендантша моё отсутствие, как всё объяснить Амелии, что говорить, если начнутся расспросы, — куда-то провалились, спрятались в тёмные углы. А на самом видном месте остались только воспоминания: о вчерашних поцелуях, о первом снеге, пушистыми хлопьями падавшем на щёки Артёма и таявшем от тепла его кожи, о его запахе, который я всё ещё чувствовала на себе. Не знаю, в чём тут дело — в его футболке или в том, что я спала в его объятиях…

Мы вместе вышли на улицу. Я отказалась от такси — хотелось потянуть время, продлить это утро хоть на чуть-чуть. Артём вызвался проводить меня до остановки. Пытался упросить дойти со мной прямо до общежития, но я не позволила. Не хватало ещё, чтобы комендантша увидела нас вдвоём — тогда неудобных вопросов точно не избежать.

Утро было уже не тёмным, а таким серо‑голубым, прозрачным, будто город только-только проснулся и ещё не успел напустить на себя важный вид. Снег почти весь растаял, остались лишь серые островки где-то в тени домов. Но воздух всё ещё был по-зимнему колючим, несмотря на то, что на календаре стояла осень.

До остановки мы дошли молча, лишь изредка переглядываясь и глупо улыбаясь друг другу. Как только подошли, из-за поворота показался нужный автобус. И мне вдруг стало грустно: хотелось побыть с Артёмом ещё хоть немного, успеть обсудить всё, что между нами произошло, уложить это в слова, чтобы оно стало настоящим, не растворилось в суете дня.

Артём улыбнулся, протягивая мне мою сумочку, которую зачем-то решил донести. Улыбка вышла немного грустной.

— Иди, — мягко сказал он. — А то опоздаешь. И обязательно напиши, как будешь в комнате.

Я ничего не ответила, только кивнула, принимая сумку из его рук. Наши пальцы соприкоснулись: мои — тёплые, только что из кармана, и его — ледяные, ведь он долго нёс сумку. Этот контраст ударил прямо в грудь, вызвал резкий всплеск адреналина, от которого всё внутри перевернулось.

Автобус подъехал, лязгнул дверьми, шумно выдохнул. Я шагнула к ступенькам, но вдруг остановилась, не оборачиваясь, и тихо сказала:

— Ну… спасибо. За всё. За завтрак, за то, что не давал мне накручивать себя, за… вообще за всё.

— Всегда рад, — донеслось в ответ.

Я зашла в автобус, села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как он стоит на остановке, засунув руки в карманы. Он смотрел вслед автобусу, чуть улыбался, а потом помахал. И пока автобус не свернул за угол, он не ушёл.

В коридоре общежития было шумно — впрочем, как и всегда. Кто-то хлопал дверьми, кто-то кричал, что опаздывает, кто-то спорил из‑за очереди в душ. Я шла по знакомому коридору, и с каждым шагом напряжение, которое я носила в себе с вечера и ненадолго забыла под влиянием чар Артёма, потихоньку возвращалось, наливая ноги свинцом.

Комендантша сидела в своей каморке, листала кроссворд, пила чай из большой кружки и даже не посмотрела на меня с подозрением. Просто кивнула, когда я поздоровалась писклявым от волнения голосом:

— Доброе утро, Николь.

И всё. Никакого «где была», никакого «от куда ты вернулась». Просто обычное утро. И от этого обычного «доброе утро» мне вдруг стало так легко, будто с плеч сняли рюкзак, набитый кирпичами. Улыбка сама беспощадно растянула губы, а ноги, освободившись от тяжести, буквально полетели к комнате, перепрыгивая через ступеньки.