Читать книгу Черный Бубен (Валентин Исаков) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Черный Бубен
Черный Бубен
Оценить:

3

Полная версия:

Черный Бубен

Из-за двери раздался голос, низкий, спокойный и вежливый до дрожи:

— Тамара Ивановна, это Рустам. От Ульяны. Я чуть раньше, простите. Откройте, пожалуйста.


Тамара Ивановна побелела. Не покраснела, не вскрикнула, а именно побелела, разом, как стена, на которую плеснули известью. Коробка из-под печенья дрогнула в её руках, и внутри глухо стукнули тугие пачки, перетянутые резинками.

— Это он, — прошептала она. — Он же говорил, что в два...

Костя отошёл от окна. Лицо у него стало спокойным, и это почему-то испугало Игната сильнее, чем если бы он закричал.

— Двое, — сказал Костя одними губами. — Один у подъезда, возле машины. Здоровый, в тёмной куртке. Второй за дверью. Если это он — тоже здоровый.

— Что делать? — так же беззвучно спросил Игнат.

— Не открывать.

Звонок повторился. Потом в дверь постучали костяшками, не грубо, а размеренно: три удара, пауза, три удара. Так стучат люди, которые никуда не торопятся, потому что знают: ждать им придётся недолго.

— Тамара Ивановна, — голос за дверью стал мягче, почти ласковым. — Вы же дома, я слышу. Я не обижу. Просто заберу то, что вы приготовили, и всё. Ульяна ждёт. Время идёт, а обряд не любит, когда его откладывают.

Тамара Ивановна качнулась. Игнат видел, как слова «Ульяна ждёт» проникают в неё, словно вода в сухую землю. Они были сказаны так, как зовут домой ребёнка, заигравшегося на улице: тихо, терпеливо, с обещанием тепла. Она сделала шаг к двери.

— Тамара Ивановна. — Игнат поймал её за локоть. — Не надо.

— Но он же ждёт. Нельзя, чтобы он ждал.

— Нельзя, чтобы вы отдали деньги.

— Андрюша...

— Андрюши там нет. — Он сказал это резче, чем хотел, и увидел, как её лицо дрогнуло, будто его ударили. — Простите. Но его там нет, Тамара Ивановна. Там вообще никого нет.

— Тамара Ивановна! — в голосе за дверью впервые прорезалось что-то твёрдое. — У вас гости?

Костя метнул взгляд на Игната. Они оба поняли: он слышит. Стены в панельных домах тонкие, как картон.

— Давайте без театра, — сказал голос, и теперь он звучал не вежливо, а спокойно и устало, как у человека, у которого заканчивается терпение. — Игнат Савельев. Рекламщик. Вчера сидел в «Позной» с приятелем. «Тойота» серая, праворульная, номер заканчивается на двести четырнадцать. Макс сказал, что вы поехали сюда. Я правильно понимаю, что вы нарушили договор?

Игнат почувствовал, как по позвоночнику поднимается холод, как вода по промокшему ботинку. Они знали всё. Номер машины, место, имя.

— Я предлагаю по-хорошему, — продолжил Рустам. — Вы открываете, Тамара Ивановна отдаёт то, что мне причитается, вы уходите. Без шума. Диана просила обойтись без лишнего. Но если придётся по-другому...

Он не договорил. Не потому, что не хотел, а потому, что не нужно было. Пауза была выразительнее любой угрозы.

Костя шагнул к столу и взял тяжёлую хрустальную сахарницу, ту самую, к которой стояла прислонённая ламинированная картинка. Картинка упала на пол лицом вниз. Никто её не поднял.

— Игнат, — прошептал он. — Окно?

— Четвёртый этаж.

— Балкон?

— Есть, — вдруг сказала Тамара Ивановна, и они оба повернулись к ней. Она стояла, прижав коробку к груди, и в глазах её появилось новое выражение. Не страх. Ещё не решимость. Но то, что могло ею стать, если подтолкнуть. — Есть балкон. Он общий с Валентиной Семёновной из соседней квартиры. Перегородка там фанерная, мы с ней через неё картошку передаём. Если... если сломать...

— А она дома? — быстро спросил Костя.

— Она всегда дома. У неё ноги.

Костя посмотрел на Игната. Игнат кивнул.

— Тогда идём. Тихо.

Тамара Ивановна вдруг остановилась. Метнулась в комнату, к стене с фотографиями, сорвала с гвоздя одну рамку, ту, где мужчина лет тридцати с усталыми серыми глазами, и сунула её под халат, к груди, рядом с жестяной коробкой.

— Без него не пойду, — сказала она просто.

Они двинулись по коридору к балконной двери. Игнат шёл последним, держа её за руку, чтобы она не споткнулась в полутьме. Её пальцы были тонкие, сухие и холодные, как веточки. Он чувствовал, как они дрожат.

За спиной в дверь ударили. Не костяшками, а плечом. Один раз. Дверь вздрогнула, цепочка звякнула, но выдержала.

— Тамара Ивановна! — Теперь это уже был крик, и в нём не осталось ни капли вежливости. — Открывайте!

— Быстрее, — выдохнул Костя.

Балкон оказался узким и тесным, заваленным ящиками, банками и свёрнутыми половиками. Снег лежал на перилах слоем в два пальца. Внизу, далеко-далеко, как на дне колодца, блестел двор. Чёрный внедорожник стоял у подъезда, а рядом, запрокинув голову, смотрел вверх человек. Игнат встретился с ним взглядом через четыре этажа. Тот не дёрнулся и не побежал. Просто поднял руку и показал два пальца. «Два». Или «жди». Или «скоро».

Фанерная перегородка делила балкон пополам. Костя упёрся в неё ладонями, надавил, и она жалобно заскрипела.

— Не бойтесь, — пробормотал он то ли ей, то ли Тамаре Ивановне. — Она старая, как эта страна. Сейчас сдастся.

Он ударил плечом. Раз. Другой. Хрустнуло. Третий удар пробил дыру, и в ней появилось испуганное лицо седой женщины в вязаной шапке.

— Валентина Семёновна! — отчаянно выдохнула Тамара Ивановна. — Это я! Тут бандиты!

— Томочка? — старуха ахнула и перекрестилась. — Батюшки, лезь сюда, лезь!

Но в эту секунду в квартире что-то оглушительно треснуло. Игнат обернулся и увидел, как в глубине коридора входная дверь вылетела из косяка вместе с цепочкой и в тёмный прямоугольник шагнул человек.

Рустам оказался не просто здоровым. Он был огромным. Под метр девяносто, с плечами, в которых куртка казалась тесной, с короткой стрижкой и аккуратной тёмной бородой. Он стоял, чуть наклонив голову, чтобы не задеть притолоку, и в первую секунду Игнату показалось, что на его лице нет вообще ничего: ни злости, ни азарта, ни даже усталости. Такие лица бывают у людей, которые просто выполняют работу.

— Ну вот, — сказал он негромко и переступил через щепки. — Теперь можем поговорить как взрослые.

Костя шагнул вперёд и перекрыл ему проход к балкону. Он был ниже Рустама на голову и уже в плечах, но стоял твёрдо, широко расставив ноги, как стоят на скользком льду.

— Дальше не пройдёшь, — сказал он.

— Парень, — Рустам вздохнул почти сочувственно. — Ты фотограф. Зачем тебе это?

— Затем.

Костя замахнулся сахарницей. Хрусталь свистнул в воздухе и ударил Рустама в плечо. Раздался звон, мелкие осколки брызнули в стороны, как град. Рустам даже не пошатнулся. Он посмотрел на плечо, потом на Костю, и в глазах у него впервые что-то мелькнуло. Не гнев. Скорее скука.

Он перехватил Костину руку, развернул её и, почти не напрягаясь, отправил хозяина в стену. Костя врезался в обои плечом, охнул и сполз на пол, хватая ртом воздух.

— Кость! — крикнул Игнат.

Он бросился вперёд, сам не поняв, как оторвал от пола обломок табурета. Рустам успел повернуться. Кулак, тяжёлый, как кирпич, вошёл Игнату в бок под рёбрами. Мир схлопнулся в точку. Воздух вылетел из лёгких, а новый не желал возвращаться. Игнат согнулся пополам, зажав живот руками, и ударился коленями о линолеум.

— Видишь? — спокойно сказал Рустам, наклоняясь. — Вот поэтому и надо было читать договор до конца.

Он взял Игната за шиворот и без усилий поднял на ноги. Лицо его оказалось совсем рядом. От него пахло хорошим одеколоном, кожей и чем-то холодным, как от нового ножа. Из внутреннего кармана куртки выскользнул и упал на пол сложенный вчетверо лист бумаги. Игнат видел, как он спланировал и лёг у самой ножки стола, прямо под ногой у Кости. Рустам этого не заметил.

— Где она? — спросил он.

— Кто?

— Не строй из себя дурака, Савельев. Бабка. Коробка. Где?

Игнат попытался вдохнуть и закашлялся. На губах появился привкус железа.

— Её здесь нет.

Рустам повернул голову. Взгляд его скользнул по комнате, по балконной двери, по широкой дыре в фанерной перегородке, по оставленной на снегу цепочке следов. Он всё понял одновременно.

— Ясно, — сказал он.

И швырнул Игната в сторону, как мусорный мешок. Тот ударился спиной о косяк, и в глазах вспыхнули белые искры. Рустам шагнул на балкон. Он двигался быстро, но без суеты, словно знал, что торопиться некуда: старуха с ногами никуда не денется.

И тут за фанерной перегородкой раздался крик.

— Полиция! Помогите! Грабят! Грабят, люди добрые!

Это кричала Валентина Семёновна. Голос у неё оказался такой, какой бывает у женщин, всю жизнь проработавших на рынке: густой, пробивной, рассчитанный на то, чтобы его слышали за три прилавка. Вопль вылетел в окно, разнёсся по двору и ударился о соседние панельки.

— Грабят! Бандиты! Убивают!

Рустам замер на пороге балкона. Он оглянулся во двор. На лавочке, где утром грелись две старушки, теперь стояла уже не пара, а целая вереница: кто-то выглянул в форточку, кто-то вышел на лестничную клетку. В нескольких окнах дёргались занавески.

— Тихо, мать, — процедил он сквозь зубы. — Не надо...

— Не мать я тебе! — завопила Валентина Семёновна. — Ты на кого руку поднял, бандит?

И в этот момент Тамара Ивановна вышла из-за угла перегородки.

Она возникла в проломе, маленькая и странно прямая, с растрёпанным платком, с коробкой в левой руке и с той самой рамкой в правой. Лицо у неё было белым, а в глазах горело что-то такое, чего Игнат не видел ни у кого за все свои двадцать девять лет. Не злоба. Не отчаяние. Что-то древнее, материнское, не ведающее страха.

— Это ты, — сказала она и шагнула на балкон к Рустаму. — Это ты приходил в апреле. Ты забирал у меня деньги.

Рустам обернулся. На мгновение его лицо стало почти растерянным.

— Тамара Ивановна, мы с вами договаривались...

— Ты говорил, что сын вернётся. — Голос её не дрожал. — Что осталось подождать. Три года ждала. Три года!

Она замахнулась. Игнат успел увидеть, как рамка с фотографией мужчины с усталыми серыми глазами описывает короткую дугу и бьёт Рустама по лицу. Стекло лопнуло. Брызнули осколки. Рустам отшатнулся и схватился за скулу, из-под пальцев показалась тонкая красная струйка.

В тишине, которая вдруг упала на двор, было слышно, как падают на снег последние кусочки стекла.

— Не смей, — произнесла Тамара Ивановна тихо. — Не смей трогать моё.

Рустам смотрел на неё долго, словно не веря. Потом медленно отнял руку от лица, посмотрел на кровь на ладони. Игнат ждал, что сейчас он ударит старуху. Он готов был броситься на него, зная, что не успеет. Но вместо этого Рустам лишь выпрямился, вытер щёку рукавом и отступил на шаг.

Потому что на лестничной площадке гремели двери.

В квартиру, в сломанный проём, заглянул мужчина в майке-алкоголичке и старых трениках, с одутловатым лицом и телефоном в вытянутой руке.

— Я всё снимаю! — заорал он, сам не зная кому. — Полиция уже едет! Я вызвал!

За ним показалась женщина с половником в руке. Потом ещё одна. Потом парень лет двадцати. Дом оживал, как улей, в который ткнули палкой.

Рустам медленно повернулся к Игнату. Тот так и сидел у косяка, сжимая рёбра. Рустам присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и заговорил негромко, так, чтобы слышал только он.

— Передаю то, что просила Диана. Три дня на пятьсот тысяч. За каждый разговор с клиентом, а их у тебя два. Она посчитала. Это по договору.

— Я ничего не подписывал на...

— Подписывал. Я видел. — Он улыбнулся, и улыбка оказалась хуже любых кулаков. — Мама твоя на Лермонтова. Пятый этаж, да? Без лифта. Тяжело ей ходить. Надо бы кого-нибудь рядом.

Игнат дёрнулся, но боль в рёбрах прижала его к полу, как рука.

— Не трогай её.

— Я её даже не видел, — мягко возразил Рустам. — Пока.

Он встал, отряхнул колени и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Соседи расступились, как перед торжественной процессией. Мужчина в майке опустил телефон. Женщина с половником перекрестилась. Только Тамара Ивановна стояла на балконе с разбитой рамкой в руках и смотрела вслед, и по её щекам, не останавливаясь, катились слёзы.

Где-то внизу хлопнула дверь машины. Заревел мотор.


Игнат поднялся не сразу. Сначала сел, потом встал на колено, потом, цепляясь за косяк, выпрямился. Рёбра ныли при каждом вдохе, а во рту было солоно: губа лопнула, и он не заметил когда.

— Живой? — Костя сидел у стены, прижимая ладонь к плечу. Из носа у него тянулась тёмная нитка. — Мне кажется, он мне что-то вывихнул. А тебе?

— Дышать можно.

— Это уже хорошо.

Они посмотрели друг на друга и вдруг одновременно рассмеялись. Нервно, хрипло, некрасиво, как смеются люди, которые только что поняли, что остались живы. Смех перешёл в кашель. Костя зашипел и схватился за плечо.

На лестничной клетке шумел народ. Мужчина в майке рассказывал кому-то, что он «сразу всё понял, как только услышал», женщина с половником требовала участкового, а Валентина Семёновна, вернувшаяся на свою половину балкона и теперь стоявшая в двери в вязаной шапке и тапках, громко объясняла всем подряд, что эти бандиты ходят сюда с апреля и давно пора было что-то делать.

Тамара Ивановна оставалась на балконе и не двигалась. Игнат подошёл к ней осторожно, как подходят к человеку, который может упасть в любую секунду.

— Тамара Ивановна. Вы в порядке?

Она смотрела на разбитую рамку. В ней торчали осколки стекла, а между ними, совершенно целый, смотрел на мир мужчина с усталыми серыми глазами.

— Андрюша, — сказала она очень тихо. — Я ударила его его же лицом.

— Вы ударили Рустама.

— Нет. — Она покачала головой. — Я ударила то, чего боялась три года.

Она достала фотографию из рамки, бережно стряхнула с неё стекло и спрятала за пазуху, у самого сердца.

— Едем к Зине, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Только сначала я оденусь. И чайник выключу.

Костя тем временем поднялся и наклонился к столу. У ножки, там, куда упал выскользнувший у Рустама лист, лежал сложенный вчетверо клочок бумаги. Он поднял его двумя пальцами и протянул Игнату:

— Вот. Это у него выпало, пока он тебя возил по полу.

Игнат развернул листок. Бумага была плотная, с печатным заголовком: «Горизонт-Сервис. Расчётная ведомость». Под ним шла таблица, девять строк. Имена и фамилии, суммы, даты. Первой значилась «Крылова Т. И.», рядом стояло «240 000». Ниже шли чужие имена и чужие цифры, от ста тысяч до трёхсот. Итог внизу: «1 310 000».

И ещё одна строка, мелкими буквами, в самом низу:

«Перечислить: А. С. — 30 %. Р. — 8 %. Д. — 5 %. Остальное в оборот».

Игнат перечитал её три раза. А. С. — Аркадий Станиславович. Диана. Рустам. Всё сходилось слишком ровно, чтобы быть случайностью.

— Что там? — спросил Костя.

— Деньги, — ответил Игнат и сунул листок во внутренний карман. — Здесь написано, куда они уходят.

— Игнат. Слышишь?

Он прислушался. Где-то далеко, за домами, нарастал тонкий переливчатый вой.

— Полиция, — сказал Костя. — Надо решать. Или мы остаёмся и всё объясняем. Или уезжаем сейчас.

— Если мы остаёмся, в протоколе будет написано: «Игнат Савельев, рекламщик». И в договоре у них будет пункт семь-три. А у меня на руках папка со скриншотами и один листок, который никто не примет всерьёз без остального. — Игнат облизнул губу. — Мне нужно время. И нужно вывезти её, пока он не вернулся.

— Ты же понимаешь, что мы сейчас выглядим как...

— Понимаю.

Костя вздохнул и потёр переносицу.

— Ладно, — сказал он. — Только быстро.


Тамара Ивановна появилась через четыре минуты. В тёмно-синем пальто, в шерстяной шапке, с серым узелком, в который она успела завернуть хлеб, тапочки и лекарства, и с жестяной коробкой «Юбилейное», которую не выпускала из рук ни на секунду. Валентина Семёновна обняла её на пороге, пробормотала что-то про Бога и про Томочку и перекрестила в спину. Соседи расступились.

За углом было тихо. Двор опустел: старушки на лавочке разошлись, детская горка стояла голая и страшная. Чёрного внедорожника нигде не было видно.

— Может, уехал, — пробормотал Костя. — Испугался.

— Рустам не из тех, кто пугается.

Они дошли до «Тойоты». Костя помог Тамаре Ивановне устроиться на заднем сиденье, сам сел за руль, Игнат упал рядом, подтянув ноги к груди, чтобы не давить на рёбра. Мотор завёлся с третьей попытки. Серый дымок вырвался из выхлопной трубы и растаял в воздухе.

Когда они выехали из арки на дорогу, в зеркале заднего вида Игнат увидел то, чего боялся.

За гаражами, в проулке, где стояли мусорные баки, шевельнулась тень. Потом блеснули фары. Чёрный внедорожник выкатился на дорогу, медленно, как акула, всплывающая из глубины, и пристроился метрах в тридцати за ними.

— Кость.

— Вижу.

— Он держал нас под наблюдением всё время.

— Вижу, Игнат. Держись.

Костя вдавил педаль в пол. «Тойота» рванулась вперёд, колёса на секунду потеряли сцепление и заскользили по накатанному льду, но он удержал руль, и машина выровнялась. Внедорожник прибавил газу. Расстояние между ними стало сокращаться на глазах.

— Господи, помилуй, — донеслось с заднего сиденья. — Господи, помилуй...

— Всё хорошо, Тамара Ивановна, — бросил Костя, не отрывая глаз от дороги. — У меня права двадцать лет. Ни одной аварии. Ну, почти.

— Что значит «почти»?! — взвизгнул Игнат.

— Не отвлекай водителя!

Костя резко вывернул влево, и «Тойота» нырнула в узкий проезд между двумя панельками. Колёса зацепили бордюр, подбросили салон, и Тамара Ивановна глухо ахнула. Мимо промелькнули качели, чьё-то белое бельё на верёвке, женщина с коляской, отпрянувшая к стене. Внедорожник вломился следом, срезав угол, и его зеркало с хрустом ударилось о столб.

— Он не отстанет, — сказал Игнат.

— Знаю.

— Что делать?

— Не знаю. — Костя оскалился, и в глазах его мелькнул азарт, которого Игнат не видел с самого детства. — Думай.

Двор кончился. Дорога вынесла их к развязке, и впереди открылась прямая лента шоссе. Над ней, метрах в двухстах, мигали красные огни. Игнат разглядел полосатый шлагбаум, медленно, нехотя опускавшийся поперёк асфальта.

— Переезд! — крикнул он.

— Вижу.

— Кость, он закрывается!

— Вижу, чёрт возьми!

Где-то справа, за лесополосой, послышался низкий гул. Нарастающий, тяжёлый, как дыхание огромного зверя. Игнат разглядел вдали тёмную стену товарного состава.

— Ты же не собираешься...

— Держитесь крепче!

Костя прибавил газу. «Тойота» вылетела вперёд, шлагбаум уже наполовину перегородил дорогу, красные огни плясали на лобовом стекле. Игнат зажмурился и услышал, как по крыше с оглушительным скрежетом проехала что-то полосатая и жёсткая. Колёса ударились о рельсы, машина подпрыгнула и на мгновение повисла в воздухе. Потом тяжело упала на другую сторону.

И в ту же секунду мимо, всего в нескольких метрах позади, прогремел состав. Бесконечный, бесконечный, с лязгом, с воем, с вереницей цистерн, пронёсшихся, как стена.

Игнат открыл глаза. Он обернулся. Сквозь мелькающие вагоны он едва видел чёрную тушу внедорожника, застывшего перед закрытым шлагбаумом.

Костя ударил кулаком по рулю и захохотал. Громко, истерично, до слёз.

— Видел?! Видел, как я их?!

— Ты чуть не убил нас!

— Зато не убил! — Он вытирал глаза тыльной стороной ладони. — Тамара Ивановна, вы как там?

Из глубины заднего сиденья донёсся слабый, но совершенно ясный голос:

— Мой Коля тоже так на мотоцикле ездил. Я его за это и полюбила.


К Ангарску они подъезжали молча. Адреналин схлынул, и вместо него в салон пришла тяжёлая, вязкая усталость. Костя вёл машину, часто моргая и морщась, когда колесо попадало в выбоину. Игнат смотрел в окно на проплывающие мимо серые поля, перелески и чёрные столбы дыма над далёкими трубами.

На заднем сиденье Тамара Ивановна тихо говорила сама с собой. Не молилась, а скорее рассказывала.

— Коробку эту Коля принёс из гаража, — сказала она, поглаживая крышку. — Он в ней винты держал, шурупы, всякую мелочь. Я потом вымыла, в ней печенье хранила. А он говорил: «Тома, это на чёрный день». Вот и пришёл мой чёрный день.

Игнат повернулся к ней.

— Он бы не одобрил то, что вы сделали?

— Он бы сказал, что я дура. — Она улыбнулась уголком рта. — А потом обнял бы и сказал, что всё равно любит.

Она погладила коробку ещё раз и вдруг протянула её между сиденьями.

— Возьмите. Положите куда-нибудь, где безопаснее, чем у меня.

— Тамара Ивановна...

— Не для вас. Для нас. Если они снова придут, пусть не найдут. — Она пожала плечами, и в этом жесте была неожиданная ясность. — Я больше никому не поверю. Но вам верю. Вы первый человек за три года, который сказал мне правду.

Игнат взял коробку. Она оказалась тяжёлой, и он почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Двести сорок тысяч рублей. Дача, отданная за надежду. Три года ожидания, обёрнутые в старую резинку.

— Я верну всё, что смогу, — сказал он тихо. — Обещаю.

— Не обещайте. — Она покачала головой. — Просто найдите моего Андрюшу. Они говорили, что он «на духовном пути». Руслана сказала, что мастер его видит. А вы сказали: «Его там нет». Значит, вы знаете больше, чем говорите.

Игнат открыл рот и закрыл. Она была права. В той полушутке, брошенной в коридоре, отразилось нечто, чего он сам до конца не понимал: ощущение, что за всей этой картонной мистикой стоит куда более реальная и страшная система. Пропавшие люди. Исчезнувшие деньги. Бесконечная цепочка «последних обрядов».

— Я постараюсь, — сказал он. — Это всё, что я могу обещать.

— Хорошо, — кивнула она. — Этого достаточно.

Через минуту она прибавила, глядя на пробегающие за стеклом столбы:

— И нитку эту, красную, на ручку, я зря повязала. Руслана велела. Сказала, чтобы мастер издалека видела, где я живу.

Игнат вздрогнул. Он вспомнил строчку из папки «Скрипты общения», которую в первый вечер открыл только мельком, а потом, позже, прочёл целиком: «После третьего обращения предложить клиенту повязать красную нить на дверь. Метка для сопровождения». Тогда он решил, что это антураж. Колорит. Красивая деталь для сайта.

Теперь он понял, что метка была не для мастера. Она была для курьера. Для того, кто приходит за деньгами и не должен ошибиться дверью.

— Много у вас таких на подъезде? — спросил он осторожно.

— У нас на этаже у Лиды из шестидесятой. На втором, кажется, у Петровичей. — Тамара Ивановна задумалась. — И в соседнем доме, я замечала, у двоих. Думала, мода такая пошла.

Костя тихо выругался, не отрывая глаз от дороги.

— Это не мода. Это карта.

— Что?

— Карта клиентов, — медленно повторил он. — Они расставляют отметки. Как лесники метят деревья, которые пойдут под пилу.

Игнат ничего не сказал. Он смотрел на заснеженные поля за окном и считал в уме. Два дома на одном этаже. Два в соседнем. Один район одного маленького города. Он пытался представить, сколько красных ниточек трепещет сейчас на ручках дверей по всей области, и цифра выходила такой большой, что от неё слегка кружилась голова.


Зина жила в старой пятиэтажке в седьмом микрорайоне, на первом этаже, за дверью с тремя замками и вязаным ковриком. Она открыла сразу, как будто стояла за дверью и ждала. Маленькая, круглая, с красным лицом и короткой стрижкой, в цветастом фартуке и с половником, она совершенно не походила на хрупкую Тамару Ивановну. Увидев сестру, она всплеснула руками и закричала так, что в подъезде эхом отозвались стены.

— Томка! Ты где была? Почему не звонишь? У меня уже давление поднялось, пока ты там! А это кто? Это что за люди? Что с вами, молодые люди, у вас вся физиономия в крови!

Прошло минут десять, прежде чем она позволила им объяснить. Прошло ещё десять, прежде чем поверила. А потом, вместо того чтобы впасть в панику, как ожидал Игнат, она вдруг выпрямилась, закатала рукава фартука и скомандовала:

bannerbanner