
Полная версия:
Черный Бубен
— Так. Раздевайтесь. Мойте руки. Сейчас будете есть. Потом будете рассказывать.
Спорить с ней было так же бессмысленно, как с погодой. Через пятнадцать минут Игнат и Костя сидели за столом на крохотной кухне, пахнущей борщом и лавровым листом, с чашками горячего чая и тарелками, куда Зина без остановки накладывала пирожки с капустой. Тамара Ивановна, тихая и посветлевшая, как после долгого плача, сидела рядом с сестрой и держала её за руку.
— Ты бы их на порог не пускала, — ворчала Зина, косясь в сторону Игната. — Деньги отдавала! Какие шаманы, Томка, какие обряды? Я тебе сто раз говорила: пойдём к врачу, пойдём к батюшке, а ты всё...
— Зин, — мягко сказала Тамара Ивановна. — Хватит.
— Не хватит! Я тебя люблю, дуру такую. — Зина сердито вытерла глаза уголком фартука. — Ты хоть спасибо им сказала?
— Сказала.
— Ещё скажи!
Игнат смущённо опустил взгляд. Ему отчаянно хотелось провалиться сквозь пол. Он не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя человеком, который впервые в жизни сделал что-то правильное, а потом обнаружил, что сделать это было ещё не конец, а только начало.
Когда они уходили, Тамара Ивановна проводила их до порога. Постояла, держась за дверной косяк, и вдруг сказала:
— Там, в офисе на Лермонтова, всегда очередь. Я ходила туда в июне. Сидят старики на стульях вдоль стены, как в поликлинике. Все с цветочками, с пирожками. Приносят, как к иконе. Это страшно, знаете. Больше всего страшно было, что они там все улыбаются.
Она поправила ему воротник, как поправляют сыну.
— Берегите себя, Игнат.
В «Тойоте» было непривычно тихо. Костя завёл мотор, но не тронулся с места. Они сидели, глядя на пятиэтажки, на окна, в которых загорались первые вечерние огни, и ни один не решался заговорить.
— Плечо болит, — наконец сказал Костя. — Но я чувствую себя странно хорошо. Как будто двадцать лет спал и вдруг проснулся.
— Это у тебя шок.
— Может. — Костя усмехнулся. — А может, это то, что называется «стать человеком».
Игнат достал телефон. Экран засветился, и первое, что он увидел, было уведомление от Дианы, отправленное четыре минуты назад.
«Игнат, добрый день. Предупреждение о нарушении пункта 7.3 направлено вам по электронной почте. Неустойка составляет 500 000 ₽ за каждый эпизод. Эпизодов зафиксировано два. Реквизиты приложены. Срок оплаты: трое суток. Желаю вам хорошего воскресенья. Привет маме».
Он прочёл это дважды, и пальцы его похолодели. Не от суммы. От последней строки.
Он нажал на «Мама» в списке контактов. Экран мигнул, пошёл вызов. Игнат прижал телефон к уху и стал считать гудки.
Один. Два. Три.
Она всегда брала трубку на втором. Всегда. Даже ночью, даже сонная, даже из ванной, где телефон стоял на стиральной машине. Вторая секунда. Всегда.
Четыре. Пять. Шесть.
— Не берёт? — спросил Костя.
— Не берёт.
— Может, в церкви, воскресенье же. Или в магазин пошла.
Игнат не ответил. Он нажал отбой и набрал снова. Потом ещё раз. Гудки тянулись, длинные и безжизненные, каждый дольше предыдущего, как удары в запертую дверь.
На девятом он опустил телефон. Костя посмотрел на его лицо и больше ничего не спросил. Он просто положил руку на рычаг и перевёл машину в передачу. «Тойота» заскрипела колёсами по льду, развернулась через две полосы, оставив на снегу чёрный след, и рванулась обратно, к Иркутску, к улице Лермонтова, к пятому этажу без лифта.
На переднем стекле медленно гасли последние лучи зимнего солнца. И где-то за ним, впереди, в сгущающихся сумерках, их уже ждали.
Глава 4. Тёплый дом
Дорога обратно заняла сорок минут, и Игнату они показались сорока часами.
Он звонил маме семь раз подряд. Потом восемь. Потом девять. Длинные гудки сменялись механическим голосом оператора, а механический голос сменялся тишиной, и тишина эта была хуже любых слов. Костя молча вёл машину, лишь изредка поглядывая на него боковым зрением и сжимая руль так, что белели костяшки.
— Не накручивай, — сказал он наконец. — Это Диана. Она хочет, чтобы ты накручивал. В этом весь смысл.
— Я знаю.
— Тогда перестань.
— Не могу.
Игнат смотрел в окно на мелькающие фонари и видел совсем другое. Мамину кухню. Чайник на плите. Её руки, ласково поправлявшие его воротник. Дверь, которая открывается чужим ключом. Он знал, что это глупо, что этого, скорее всего, нет и никогда не будет, но картинки приходили сами, как незваные гости, и садились рядом.
«Я принёс им её адрес, — думал он. — Не словами. Привычкой. Тем, что поднимался по этой лестнице с пакетами, радостный, как мальчишка, и ни разу не оглянулся».
В последние пять минут Костя перестал говорить совсем и просто гнал. «Тойота» летела по Байкальской, по Лермонтова, по тёмным дворам, срезая углы, в которые не пролез бы и велосипед. Когда она наконец заскрипела тормозами у знакомого подъезда, Игнат уже распахнул дверцу и выпрыгнул на ходу.
Окна пятого этажа были тёмными.
Он побежал. Рёбра отозвались на первом же пролёте острой, колющей болью, будто в бок воткнули спицу. На втором он схватился за перила. На третьем в нос ударил запах свежих пирогов и чего-то лекарственного, но Игнат не остановился. На четвёртом ноги стали ватными. На пятом он упёрся ладонью в дверь маминой квартиры и загрохотал кулаком.
— Мама! Мам, это я! Открой!
Тишина.
— Мам!
Он ударил ещё раз, сильнее, и в этот момент услышал за спиной тяжёлые шаги. Костя догнал его, остановился, хрипя, и положил руку на плечо.
— Игнат. Подожди. Не ломай. Давай подумаем.
— Она не открывает!
— Может, нет дома.
— Она всегда дома по воскресеньям вечером! Она смотрит свой сериал!
Голос сорвался. Игнат упёрся лбом в дверь, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, и так отчаянно, так по-детски захотел, чтобы за дверью послышались знакомые шаги, шарканье тапочек, звякнувшая цепочка...
— Простите, — раздался снизу негромкий женский голос. — Вы не Игнат?
Он медленно обернулся.
На лестничном пролёте, между четвёртым и пятым этажами, стояла девушка. Лет двадцати семи, невысокая, в тёмно-синем пальто и пушистой серой шапке, из-под которой выбивались короткие тёмные пряди. В одной руке она держала коробку с тортом, перевязанную бечёвкой, в другой тяжёлую холщовую сумку. Щёки у неё были красные от мороза, а глаза, серые, внимательные и немного насмешливые, разглядывали Игната так, как разглядывают человека, которого видели только на фотографии.
— Да, — выдохнул он. — Вы кто?
— Марина. — Она переложила торт в другую руку. — Внучка Нины Фёдоровны с третьего этажа. Вы, должно быть, ищете Галину Петровну.
Игнат кивнул. Горло перехватило.
— Она у нас. С четырёх часов. Они пьют чай и спорят, у кого капуста вкуснее. — В уголках её губ мелькнула улыбка. — Телефон Галина Петровна, кажется, в сумке в прихожей оставила. Сказала, что в храме отключила звук и забыла вернуть.
Костя издал странный звук, средний между вздохом и смешком. Игнат опустился на ступеньку. Просто сел, как человек, у которого выдернули пол из-под ног, и закрыл лицо руками. Плечи его мелко задрожали, и он не сразу понял, что смеётся. Смеётся громко, по-идиотски, всхлипывая и задыхаясь, как не смеялся с самого детства.
— Простите, — выдавил он, вытирая глаза. — Я... Это нервное.
— Я вижу. — Марина подошла ближе. Она смотрела уже не насмешливо, а с осторожной теплотой. — У вас там, кажется, не только нервное. Губа.
— Упал, — сказал Игнат.
— На чей-то кулак?
Он вскинул глаза. Она не шутила и не обвиняла. Просто спросила, спокойно и прямо, как спрашивают о погоде. И что-то в этой прямоте заставило его выдохнуть остатки напряжения.
— Возможно, — ответил он.
— Тогда вам нужна аптечка. У бабушки есть. — Она кивнула вниз. — Пойдёмте, пока торт не остыл. То есть, пока не растаял. В общем, пойдёмте.
Квартира Нины Фёдоровны оказалась именно такой, какой представляют себе квартиры в домах, где живут добрые старушки. Тёплой, тесной и пахнущей пирогами. На подоконниках стояли герани, фиалки и алоэ в консервных банках, на стенах висели вышитые картины с лебедями, а на диване, свернувшись клубком, спал огромный рыжий кот с видом хозяина дома.
На кухне горел жёлтый свет. За столом, покрытым клеёнкой в клетку, сидели две женщины. Нина Фёдоровна, совсем маленькая, сухонькая, с седыми буклями и острым, как у птицы, носиком, и мама.
Галина Петровна подняла голову, и Игнат увидел, как её лицо меняется. Сначала в нём мелькнуло недоумение. Потом испуг. И наконец то, что бывает только у матерей, когда они видят вернувшегося сына: тихое, огромное облегчение, которое она тут же спрятала за строгостью.
— Игнаша? Ты чего так... — Она встала. — Господи, да что у тебя с лицом!
— Мам.
Он шагнул вперёд и обнял её. Осторожно, потому что болели рёбра, а она была маленькая и хрупкая. Но она обняла его в ответ так крепко, что вся тревога последних часов вдруг растворилась в запахе её кофты, в запахе кухни, в запахе дома.
— Игнатушка, — шептала она ему в плечо. — Что случилось? Что случилось, скажи?
— Ничего, мам. Ничего. Я просто... звонил тебе. Ты не брала.
— Так телефон же в сумке. Я в храм ходила, потом к Нине зашла, мы начали разговаривать, ну я и... — Она отстранилась и посмотрела на него долгим, цепким взглядом, как смотрела всегда: сначала на лицо, потом на руки, потом снова на лицо. — Ты волновался?
— Да.
— Из-за чего?
Он замялся. Позади него Костя неловко кашлянул у порога, а Марина тихо прошла мимо и поставила торт на стол.
— Это Костя, — сказал Игнат. — Ты помнишь.
— Костик! — Мама всплеснула руками. — Ты что, опять похудел? Ты ешь вообще? У тебя нос!
— Это... от мороза, Галина Петровна.
— От мороза нос не опухает, — отрезала она. — Садитесь оба. Нина Фёдоровна, дай аптечку, у них там обоих то ли войны, то ли ёлки.
Нина Фёдоровна, кряхтя и бормоча что-то про молодёжь, достала с полки белую жестяную коробку с красным крестом и принялась командовать. Через минуту Игнат уже сидел на табурете с ватным тампоном у губы, а мама мазала ссадину йодом и приговаривала: «Не дёргайся, не дёргайся, как маленький, честное слово». Рука её была тёплой, уверенной, чуть шершавой. Он смотрел на её сосредоточенное лицо и думал, что нет на свете никакой магии, никакой «потомственной силы», а есть вот эти пальцы, этот йод и это «не дёргайся».
— Ну всё, — сказала мама, убирая вату. — Жить будешь. Теперь рассказывай.
— Потом, мам.
— Не потом. Сейчас.
— Галя, дай мальчику поесть, — вмешалась Нина Фёдоровна. — Видишь, зелёный весь.
Мама открыла рот, чтобы возразить, но взгляд её упал на Костю, который уже стоял у плиты и принюхивался к кастрюле с такой тоской, что даже кот на диване приоткрыл один глаз.
— Ладно, — сдалась она. — Сначала поедим. Потом поговорим. Но ты мне всё расскажешь, Игнат. До последнего слова.
— Расскажу.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Ужин на кухне Нины Фёдоровны затянулся на два часа, и ни один из них не показался Игнату лишним.
На столе появились щи со сметаной, горячие шаньги с картошкой, домашние соленья, банка маринованных груздей, которую хозяйка достала из секретного места «для особого случая», и, конечно, торт. Костя ел так, что обе старушки переглядывались с одинаковым выражением умиления и тревоги. Мама подкладывала ему добавку и приговаривала: «Кушай, кушай, ты же как щепка».
— Я не щепка, Галина Петровна, — возражал Костя с набитым ртом. — Я просто в хорошей форме.
— В хорошей форме у тебя ключицы торчат.
Марина сидела напротив Игната, подперев щёку кулаком, и слушала молча. Иногда ловила его взгляд, коротко улыбалась и снова опускала глаза в чашку. Он ловил себя на том, что нарочно ищет эти секунды: чтобы встретиться глазами, чтобы увидеть, как у неё в уголках губ прячется улыбка. Это было неуместно, глупо и очень приятно.
— А ты, Игнаша, помнишь Нину Фёдоровну с третьего этажа? — спросила мама, ставя перед ним новую чашку. — Я тебе рассказывала. Она недавно к одной бабке ходила.
— К ведунье, — поправила Нина Фёдоровна с достоинством. — Не к бабке. Её звали Евдокия.
Игнат замер с шанежкой на полпути ко рту.
— Евдокия?
— Матушка Евдокия, потомственная ведунья. Объявление на столбе висело. — Нина Фёдоровна поджала губы. — Три месяца ходила. Отдала почти всю пенсию. Мне сказали, что порча идёт от Феденькиной могилы. Я им говорю: Фёдор, Царствие ему Небесное, мухи не обидел. А они мне: вот именно, добрые люди тяжелее всего носят чужую злобу.
Она покачала головой и вдруг рассмеялась. Тихо, по-стариковски, с придыханием.
— Дура старая. Восемьдесят два года прожила, а поверила, будто мой Фёдор из могилы мне порчу шлёт.
— Бабушка, — мягко сказала Марина.
— А что бабушка? Правда. Я потом три ночи не спала от стыда. Хорошо, Мариночка приехала, увидела, что я сухари кушаю, а не мясо. Как давай меня допрашивать! Прямо милиционер. «Где деньги, Нина Фёдоровна? Куда делись?»
— Я не допрашивала, — отозвалась Марина. — Я спрашивала.
— Ты душу вынимала. — Старушка погрозила пальцем. — Но правильно делала.
Нина Фёдоровна принесла из комнаты сложенный листок и разгладила его на клеёнке. Игнат ещё до того, как взглянул, знал, что увидит. Цветная ксерокопия, чуть выцветшая по краям. «Матушка Евдокия. Снимаю порчу, возвращаю любимых. Результат с первого сеанса».
И то же лицо. Усталое, внимательное, спокойное. Женщина, которую сфотографировали в студии за девятьсот рублей.
Он поймал на себе взгляд Марины. Она смотрела не на листок, а на него, очень пристально, и в серых глазах что-то мелькнуло. Не вопрос ещё. Предчувствие вопроса.
— Вы её знаете? — тихо спросила она.
— Нет, — сказал Игнат. И добавил, подумав: — То есть, знаю, но не так, как вы думаете. Потом объясню.
Марина кивнула. Не стала настаивать, и он отчего-то был ей за это благодарен.
Поздно вечером они поднялись на пятый этаж. Костя, получив под своё распоряжение раскладушку и три одеяла, сразу уснул в маленькой комнате, не раздеваясь, с открытым ртом, как ребёнок после долгого дня. Мама тихо накрыла его пледом и вышла, прикрыв дверь.
Игнат сидел на кухне. Она была та же, какой он помнил её с детства: клетчатая клеёнка, часы с кукушкой, которая давно не куковала, жёлтые занавески. В углу над плитой висел календарь с видом Байкала. На подоконнике стояла кружка с недопитым чаем, как будто мама только что вышла и вот-вот вернётся.
Она вернулась. Села напротив, сложила руки на столе.
— Ну, — сказала Галина Петровна. — Рассказывай.
И он рассказал.
Сначала сбивчиво, запинаясь, потом всё увереннее. Про Диану и кофейню на Карла Маркса. Про папку с тиснением. Про договор, про сто двадцать тысяч, про таблицу «Лиды», про отзывы, которые писали не люди. Про фотосток и двенадцать лиц, про Вельского и «Тёплый очаг». Про Тамару Ивановну, про её жестяную коробку, про Рустама, про погоню у переезда и про сообщение «Привет маме».
Мама слушала. Не перебивала, не охала, не хваталась за сердце. Иногда её пальцы сжимались, и тогда Игнат видел, как на тыльной стороне руки проступают синие жилки. Когда он дошёл до слов «они знают, где ты живёшь», она только чуть прикрыла веки, словно кто-то дотронулся до больного места.
Когда он замолчал, на кухне стало очень тихо. Слышалось только тиканье часов да далёкий шорох ветра.
— Ты их боишься? — спросила она наконец.
— Да.
— Хорошо.
— Что хорошего?
— Боишься, значит, живой. — Она чуть улыбнулась одним уголком рта, уставшей, горькой улыбкой. — Страшно, когда не боятся. Тогда уже ничего не поможет.
Она встала, подошла к плите, налила в чайник воды. Поставила на огонь. Постояла, глядя на синее пламя.
— Я злилась на тебя, Игнаша, знаешь, — произнесла она спиной к нему. — Когда ты пришёл с пакетами и сказал про агентство. Я думала: вот, сын мой, умный, красивый, а связался. Я же вижу, когда ты врёшь. У тебя левое ухо краснеет.
— Мам...
— Дай договорю. — Она повернулась. — Но я знала, что ты сам разберёшься. Ты всегда был такой. Сначала сделаешь, потом поймёшь. Но поймёшь честно. Не как другие, которые всю жизнь убеждают себя, что ничего не заметили.
Она села обратно и взяла его за руки обеими ладонями. Руки у неё были тёплые и сухие, как нагретая на солнце бумага.
— Я горжусь тобой, — сказала она. — Не за то, что ты полез куда не надо. А за то, что остановился.
У Игната защипало в глазах. Он опустил голову.
— Мам, тебе нельзя здесь оставаться. Они знают адрес. Я хочу, чтобы ты пожила у тёти Али в Усолье, пока всё не...
— Нет.
— Мам.
— Я из этой квартиры уйду только ногами вперёд, — спокойно сказала Галина Петровна. — Мне здесь шестьдесят восемь лет. Я здесь тебя родила. Я здесь отца твоего хоронила, потом мать, потом деда твоего перевозила, когда он уже не мог один. Ты думаешь, я из-за какого-то Рустама побегу?
— Он не какой-то. Он...
— Слушай меня. — Она наклонилась ближе. — В нашем подъезде сорок лет все друг друга знают. Чужой зайдёт, сорок человек увидят. Нина Фёдоровна на третьем, у неё глаз как у совы. Люда на втором, у неё овчарка. Валентин с четвёртого, у него в гараже биты хранятся с девяностых. Ты нас недооцениваешь, Игнаша. Мы старые, но не беззащитные.
Он хотел возразить. Но посмотрел на неё, на её упрямый подбородок, на серьёзные глаза, и понял, что спорить бессмысленно.
— Хорошо, — сказал он. — Но ты не открываешь никому незнакомому. Ни по какому поводу.
— Никому, — согласилась она. — Даже Деду Морозу.
Он рассмеялся, и вместе с этим смехом из груди ушёл последний ком.
Мама встала, подошла к верхней полке старого серванта и достала оттуда небольшой свёрток, завёрнутый в потемневший платок. Положила на стол. Развернула.
Внутри лежал компас. Старый, латунный, с поцарапанной крышкой и тонкой стрелкой, дрожащей под стеклом. На крышке были выцарапаны две буквы: «И. К.».
— Это дедов, — сказала она. — Он с ним на лёд ходил, когда туман ложился. Перед смертью дал мне и сказал: «Отдашь Игнашке, когда он дорогу выбирать начнёт». Я не знала, когда это будет. Думала, может, и не придётся.
Она положила компас ему в ладонь. Металл был тёплым, словно только что побывал в чьей-то руке.
— Он не врёт, — добавила мама. — Всегда указывает на север. Даже когда ты сам запутался.
Игнат сжал латунный кругляш в пальцах. Стрелка дрогнула, качнулась, повернулась и замерла. Он держал её, как держат что-то живое, и не мог ничего сказать.
Он так и не смог уснуть. Лёг на мамин диван в большой комнате, укрылся клетчатым пледом, закрыл глаза, а потом открыл. Потолок над ним качался, как палуба. В голове крутились лица: Тамара Ивановна, Рустам, Диана, бородатый здоровяк с красной струйкой на скуле. И среди них, неожиданно, ещё одно, с короткими тёмными прядями, выбивающимися из-под серой шапки.
В третьем часу ночи Игнат встал, надел куртку и вышел на лестничную площадку. Дверь за собой прикрыл осторожно, чтобы не разбудить маму.
В подъезде было тихо и прохладно. Лампочка на пятом этаже перегорела давно, но снизу, с четвёртого, тянулся тёплый жёлтый свет, и по стенам лежали длинные мягкие тени. Между этажами, в широком окне, почти во всю стену, виднелась улица Лермонтова, пустая, белая, залитая фонарным светом, как сцена перед началом спектакля.
На подоконнике, подтянув колени к груди и положив на них ноутбук, сидела Марина.
Она подняла голову. На ней был огромный мохнатый свитер, а на ногах смешные носки с лисами. Лицо освещалось экраном снизу, отчего глаза казались ещё серьёзнее.
— Не спится? — спросила она шёпотом.
— Не спится.
— У бабушки храп, как у трактора. — Она улыбнулась. — Я сбежала сюда работать. Здесь Wi-Fi ловит от соседа сверху, а он спит и ничего не знает.
Игнат присел на подоконник рядом, оставив между ними расстояние в одну ладонь. За окном медленно, как во сне, шёл снег, и фонарь превращал каждую снежинку в маленький жёлтый огонёк.
— Вы обещали объяснить, — тихо сказала Марина. — Про лицо на листовке.
Он долго молчал. Потом поднял на неё взгляд.
— А вы кто по профессии?
— Журналист. — Она не стала ни смущаться, ни прятать глаза. — Пишу для «Прибайкальских вестей». Это такое онлайн-издание, про наш регион. Не бульварное, если вы про это подумали. Скорее, скучное. Про больницы, школы, стройки.
— А про целителей?
— В последнее время да. — Она закрыла ноутбук и положила ладонь на крышку. — Я собираю письма. У меня их шестьдесят три. От людей, которые потеряли деньги. От их детей, внуков, соседей. Все про разных «мастеров», «ведуний», «травников», но если читать подряд, начинаешь видеть, что это одна история, рассказанная разными голосами.
Игнат почувствовал, как внутри у него что-то отозвалось. Тихо, как струна.
— Почему вы этим занимаетесь?
Марина молчала так долго, что он уже решил, что вопрос был лишним. Потом она тихо выдохнула и повернулась к окну.
— Папа умер пять лет назад. У него была опухоль. Операбельная, врачи говорили, что есть хороший шанс. Он испугался. А тут объявление, «потомственный травник, лечу без операций, без боли». Папа пошёл. Три месяца пил настои, платил по пятнадцать тысяч за курс. Когда вернулся в больницу, было поздно.
Голос её не дрогнул, но руки на крышке ноутбука чуть сжались.
— Я на него не злюсь, — сказала она. — Правда. Он просто хотел жить. Я злюсь на тех, кто сказал ему, что страх лечится за деньги.
Игнат смотрел на неё и не находил слов. Любое слово, которое приходило в голову, казалось пустым, как шелуха.
— Мне очень жаль, — сказал он наконец.
— Спасибо. — Она слабо улыбнулась. — Знаете, самое странное, что я его оправдываю. Когда читаю письма, я думаю: он тоже был таким. Не глупым, не наивным. Просто человеком, которому очень страшно.
Она повернулась к нему.
— Теперь ваша очередь. Не волнуйтесь, я не записываю. Только слушаю.
И Игнат рассказал ей. Второй раз за этот вечер, но совсем иначе. Маме он говорил как сыну, который боится и просит прощения. Марине он говорил как человек человеку, ровно и без украшений. Про работу, про деньги, про отзывы, про «Лёд». Про то, как однажды ночью он понял, что объявление, которым гордился, превратилось в приманку.
Она не перебивала. Только один раз, когда он дошёл до таблицы с приоритетами, тихо переспросила:
— «Приоритет А» — это самые уязвимые?
— Да.
— Значит, вы им писали рекламу, а они считали, кто из читателей слабее всех.
Игнат кивнул. Ему вдруг стало стыдно, остро и ясно, как бывает стыдно в детстве, когда тебя поймали на вранье.
— Я не оправдываюсь, — сказал он.
— Я вижу.
— Я мог бы сказать, что не знал.
— Но вы знали, — тихо ответила Марина. — Не всё, но достаточно. И всё равно остановились. Вы знаете, сколько людей на вашем месте продолжают, потому что им так удобнее?
Она коснулась пальцами его подбородка и осторожно повернула лицо к свету.
— Дайте посмотреть. Мама хорошо обработала, но здесь надо ещё пластырь. У меня есть в кармане.
Она достала из кармана свитера крохотную упаковку, надорвала зубами и аккуратно, двумя движениями, приклеила пластырь поверх ссадины. Пальцы у неё были холодные и лёгкие. Игнат замер, чувствуя, как каждое прикосновение отзывается где-то под рёбрами совсем иначе, чем от удара.
— Готово, — шепнула она.
Они сидели очень близко. Он слышал, как она дышит. Видел снежинку, запутавшуюся в её ресницах, не успевшую растаять с улицы, откуда она пришла. Мир сузился до этого подоконника, до жёлтого света, до молчания, в котором не нужно было ничего объяснять.

