
Полная версия:
Черный Бубен
Игнат встал, отошёл к окну, распахнул форточку. В комнату хлынул холод. Во дворе горел один-единственный фонарь, и под ним медленно кружились редкие снежинки. Он стоял и пытался думать спокойно, как всегда думал над сложными задачами.
«Хорошо. Предположим. Это одна компания. Или одна сеть. Они используют одну фотографию, чтобы сэкономить на фотосессии. Это глупо, но не преступно».
Но внутри что-то упрямо возражало. Что-то, что звучало почти голосом деда.
«Нет, Игнашка. Лёд так не трещит. Лёд трещит, когда под ним пусто».
Он вернулся к столу.
Следующие два часа Игнат делал то, чему его никто не учил, и что получалось у него удивительно легко. Он работал как следователь.
Он открывал объявления одно за другим и сравнивал. Тексты в них отличались заголовками и именами, но внутри были одинаковыми, как ячейки в сотах. Те же фразы. «Принимает людей, потерявших опору». «Результат с первого сеанса». Те же слова «порча», «род», «опора» и «сила», выстроенные в том же порядке.
Он открыл отзывы. Отзывов было много, слишком много. У «Матушки Евдокии» их набралось почти триста. Игнат пролистывал их, и под пальцами снова оживала знакомая интонация: «Она назвала то, о чём я не рассказывал никому». «После обряда я впервые за год уснула». «Спасибо, что вернули надежду».
Даты отзывов шли пачками. Двенадцать штук за одну ночь, ни одного три дня, потом снова десять в течение часа. Люди не пишут так. Живые люди пишут, когда им хорошо или плохо, в разные дни, в разное время, на разной скорости. А здесь, как будто кто-то выкладывал конфеты из мешка, горстями и по расписанию.
Игнат нашёл подтверждение даже в мелочах. Одна фраза, «нашла выход, когда казалось, что выхода нет», встречалась в отзывах шести разных объявлений. С точностью до запятой.
Он взял блокнот, большой, с чёрной обложкой, в котором обычно записывал идеи для заголовков, и начал выписывать: названия объявлений, города, даты, повторяющиеся фразы. Потом, подумав, вырвал страницы и положил в ящик. А на рабочем столе ноутбука создал новую папку и назвал её не «Шаманки», не «Улики», а коротко и странно: «Лёд».
В неё он перекидывал скриншоты. Объявления, отзывы, страницы фотостока, таблицу «Лиды». На каждом снимке аккуратно сохранялась дата. Потом он скопировал папку на флешку, ту самую, что получил от Дианы, и сразу понял, что это ошибка. Достал её, отложил, нашёл в ящике старую, свою, и перенёс файлы туда.
Пальцы его слегка дрожали. Он понимал, что ведёт себя странно. Неделю назад он был обычным человеком с долгами и ноутбуком. А теперь прячет информацию от людей, которые платили ему деньги, и называет это папкой «Лёд».
«Так нельзя, — сказал он вслух. — Это бред. Ты придумал себе приключение».
Но в глубине души он уже знал: ничего он не придумал. Тот самый чёрный внедорожник, догадка Кости, слова мамы о Нине Фёдоровне, договор на одиннадцать страниц, строка «Мастер рада, что вы с нами». Всё это складывалось в рисунок, как трещины на льду. И рисунок этот был ему знаком.
Была ещё одна вещь, которую он мог проверить. Одиннадцать страниц договора лежали в почте, и на первой, мелким шрифтом, значились реквизиты. Общество с ограниченной ответственностью «Вектор-Норд». Игнат открыл сайт налоговой, куда ходят бухгалтеры и дотошные заказчики, ввёл название и через минуту читал выписку.
Дата регистрации: восемь месяцев назад. Уставной капитал: десять тысяч рублей. Основной вид деятельности: «деятельность рекламных агентств». Юридический адрес: бизнес-центр на улице Лермонтова, четвёртый этаж, помещение 412.
Лермонтова. Та самая улица, на которой жила мама.
Игнат знал это здание, видел его сотни раз из окна маршрутки. Там сидели десятки фирм-однодневок: турагентства, консалтинг, «центры развития личности». Люди заходили туда с папками и выходили без них.
Единственным учредителем значилось другое общество, «Горизонт-Сервис». Он перешёл по ссылке. Ещё одна фирма, зарегистрированная годом раньше, с таким же капиталом и тем же адресом. А в графе «руководитель» стояло имя, фамилия и отчество.
«Вельский Аркадий Станиславович».
Игнат прочитал дважды. Имя ничего ему не говорило, но фамилия почему-то отдавала чем-то ровным, гладким и дорогим, как полированный камень.
Он вбил её в поисковую строку и получил около двадцати результатов. Публикации в деловых изданиях области. Выступление на форуме «Этика в бизнесе». Благотворительный фонд «Тёплый очаг» и помощь одиноким пожилым людям. Фотография: седой мужчина лет шестидесяти в светлом пиджаке, с мягкой улыбкой и внимательными голубыми глазами жмёт руку чиновнику на фоне баннера. Подпись: «А. С. Вельский поздравил ветеранов с праздником».
Помощь одиноким пожилым людям.
Игнат медленно закрыл вкладку и откинулся на спинку стула. Он не знал, что это значит. Может, ничего. Мало ли в области Вельских. Может, формальный директор, подставное лицо или просто совпадение. Но слова «одиноким пожилым людям» отозвались в нём тем самым ощущением, которое он испытал над таблицей «Лиды».
Он приписал в блокноте новую строку: «Вельский А. С. Горизонт-Сервис. Лермонтова, 4 этаж». И обвёл её дважды.
Время подошло к двум часам ночи. За окном стих даже ветер. Игнат допил остывший чай и уже протянул руку, чтобы закрыть ноутбук, когда на экране выскочила иконка уведомления.
Он открыл рабочий аккаунт Ульяны, чтобы проверить, как идёт ночная выдача. Объявления, как он и ожидал, работали на полную: за последние два часа поступило одиннадцать новых заявок. Нормальная ночная выручка, как сказала бы Диана. Три часа ночи, время одиночества.
И среди заявок одно сообщение, не похожее на остальные.
Оно пришло двадцать минут назад, в чат, а не через форму. От пользователя, у которого на аватарке был цветок на подоконнике, а в имени значилось: «Тамара Ивановна».
Игнат открыл его. Текст был длинным, без единого знака препинания в начале, будто человек писал и не мог остановиться, а потом спохватился и начал расставлять запятые вручную, дрожащими пальцами.
«Ульяна, здравствуйте. Простите, что пишу ночью. Я уже была у вас, то есть у вашей помощницы, три раза. Отдала всё, что накопила на похороны. Потом продала мужнины часы, потом участок. Мне говорили, что сын вернётся, что порча сойдёт, и она сходила, правда сходила, мне на неделю становилось легче. А потом снова. Теперь мне сказали, что нужен ещё один обряд, самый последний и самый сильный, иначе будет хуже. Я не знаю, где взять деньги. Дача уже продана. Может быть, вы сами, лично, посмотрите на меня? Я знаю, что вы не принимаете. Но вы же добрая, я по лицу вижу. Помогите мне. Больше мне не к кому. Тамара Ивановна, 71 год».
Игнат дочитал и перечитал. Потом ещё раз. Строка «я по лицу вижу» застряла в нём, как заноза.
Она видела по лицу. По лицу женщины, которую сфотографировали в студии за девятьсот рублей. Она смотрела в глаза чужой натурщице и верила, что за ними стоит пятое поколение, и Забайкалье, и тёплая рука.
Он посмотрел на статус обращения. Рядом с её именем в служебной колонке стояла пометка, которую поставила не Руслана и не Диана, а автоматика: «Приоритет A. Повторное обращение. Предоплата возможна».
Предоплата возможна.
Игнат взялся за мышь и обнаружил, что рука не слушается. Он положил ладонь на стол, подождал, пока пальцы согреются. Потом начал печатать ответ: «Здравствуйте, Тамара Ивановна. Я...»
И остановился.
Кто он? Рекламщик, который сделал так, чтобы она нашла объявление? Человек, получивший по тысяче рублей за каждую такую ночь? Тот, кто наутро скажет своей маме: «Хороший заказ»?
Он стёр написанное. Сохранил её сообщение в папку «Лёд» и записал в блокнот на новой странице чёрным по белому: «Тамара Ивановна, 71. Дача продана».
За окном тихо падал снег. Где-то далеко, за городом, за лесом и горами, во тьме лежал Байкал и гудел своим подлёдным голосом, как гудел когда-то над мальчишкой, вцепившимся в рукав деда.
«Лёд врать не умеет, — подумал Игнат. — Он или держит, или нет».
Он смотрел на мигающий курсор, пока экран не потускнел, а потом погас совсем. И в этой внезапной темноте ему впервые за много лет показалось, что кто-то стоит у него за спиной и ждёт, что он скажет.
Глава 3. Последний обряд
Он так и не лёг.
К шести утра в комнате стало серо, как в старом аквариуме. Игнат сидел на кухне, в той же футболке, в которой провёл ночь, и смотрел, как за окном двор медленно обретает очертания: качели, песочница, чьи-то санки, припорошённые снегом. Чай остыл, и он вылил его в раковину.
Сообщение Тамары Ивановны лежало в папке «Лёд» и в его голове, и между этими двумя местами не было никакой разницы. Каждый раз, закрывая глаза, он видел одну строчку: «Я по лицу вижу».
В половине седьмого он открыл таблицу «Лиды» и нашёл её. Строка была выделена жёлтым. Игнат уже знал, что жёлтый означает срочное.
«Тамара Ивановна К., 71 год. Шелехов. Повторное обращение. Приоритет A. Статус: ОБРЯД-3 (заключительный). Выезд сегодня, 14:00. Сумма: 240 000 ₽, наличными. Ответственный: Рустам».
Ниже шёл номер телефона и адрес. Улица, дом, подъезд, этаж. Всё, что нужно человеку, который собирается прийти и забрать.
Рустам. Это имя ему ничего не говорило. В рабочем чате такого не было, в разговорах с Дианой оно не звучало. И всё-таки именно оно вызвало у Игната короткий озноб, как будто кто-то коснулся спины холодным пальцем.
Он смотрел на номер десять минут. Потом набрал его на телефоне. Потом стёр. Набрал снова. Стёр.
«Это глупо, — думал он. — Ты не герой. Ты рекламщик, у которого есть договор с пунктом семь-три. Тебе звонила Диана. Тебе ясно сказали, чем заканчивается любопытство».
Но пока он думал, палец уже нажал на зелёную кнопку.
Гудки шли долго. Пять, шесть, семь. Игнат уже готов был облегчённо сбросить, когда в трубке щёлкнуло и раздался голос. Тонкий, осторожный, с хрипотцой, какая бывает у людей, которые много плачут по ночам.
— Алло? Кто это?
— Тамара Ивановна? — Он откашлялся. — Здравствуйте. Меня зовут Игнат. Я... работаю рядом с Ульяной.
— Вы от неё? — В голосе мелькнула такая надежда, что у Игната сжалось горло. — Она прочитала моё сообщение? Она согласилась меня принять?
— Нет, я... Не совсем. Тамара Ивановна, мне нужно задать вам один вопрос. Сегодня к вам должны приехать?
— Да, в два часа. Мне Руслана звонила вчера вечером. Сказала, что приедет человек, всё подготовит. Что это последний обряд, самый сильный, и после него Андрюша вернётся. — Она всхлипнула. — Только нужно приготовить всё до копейки. Двести сорок. Я собрала, дачу вот продала. Положила в коробку из-под печенья.
Игнат закрыл глаза.
— Андрюша — это ваш сын?
— Да. Ушёл три года назад. Просто вышел утром за хлебом и не вернулся. Звонила в полицию, в больницы. Сказали, взрослый человек, сам решил. А я каждую ночь... — Она замолчала.
— Тамара Ивановна, — медленно сказал Игнат. — Пожалуйста. Не отдавайте эти деньги.
Тишина в трубке стала плотной, как вата.
— Что вы сказали?
— Не отдавайте деньги тому, кто приедет. Прошу вас. Я не могу всего объяснить по телефону, но поверьте мне. Это...
— Вы кто? — Голос вдруг стал жёстким. — Откуда мне знать, что вы не от тех, кто хочет помешать? Руслана предупреждала. Сказала, что будут люди, которые попытаются остановить. Позвонят, начнут отговаривать, пугать. Что это тёмные силы, что они не хотят, чтобы Андрюша вернулся.
Игнат почувствовал, как по затылку пополз холод. Они предупредили её заранее. Они вшили в неё защиту от любого, кто попытается помочь. Это было сделано с той же аккуратностью, с какой пишутся договоры на одиннадцать страниц.
— Тамара Ивановна, послушайте...
— Не звоните мне больше, — сказала она тихо. — Я знаю, что вы хотите добра. Но я не могу рисковать. Это мой последний шанс.
Гудки.
Игнат сидел, глядя на потухший экран. В груди было пусто и глухо, как в колодце. Через минуту он поймал себя на том, что уже стоит у шкафа и натягивает свитер.
Костя взял трубку на восьмом гудке и сказал вместо приветствия:
— Если это про шаманов, я сплю.
— Это про шаманов. Мне нужна твоя машина. Прямо сейчас.
В трубке повисла пауза. Игнат слышал, как Костя ворочается, как скрипит под ним диван, как что-то падает на пол, кажется, пустая бутылка.
— Игнат, — сказал Костя уже другим голосом. — Что случилось?
— Одна женщина собирается отдать им двести сорок тысяч. Сегодня в два. Ей семьдесят один. Я хочу с ней поговорить, пока не поздно.
— Я же говорил: не лезь.
— Знаю.
— Они тебе что-то обещали за это, если полезешь? Деньги отнимут, договор нарушишь... Ты хоть понимаешь, во что вляпываешься?
— Понимаю. — Игнат прислонился лбом к холодному косяку. — Вчера ночью мне позвонила Диана. Сказала про маму. Про её давление, про пакеты, про то, где я купил пальто. Кость, они за мной следят.
На том конце не было слышно даже дыхания.
— Чёрный внедорожник, — наконец произнёс Костя. — Вчера, у «Позной».
— Да.
— Чёрт. — Он выругался долго и красиво, потом ещё раз, потише. — Двадцать минут. Спускайся, я заберу тебя у подъезда. Но, Игнат. Мы просто поговорим с бабкой. Посмотрим со стороны. Если там кто-то есть, едем обратно. Договорились?
— Договорились.
— Ты врёшь, — сказал Костя. — Я тебя тридцать лет знаю, ты всегда врёшь, когда говоришь «договорились». Но ладно.
Он сбросил вызов. А Игнат ещё секунду стоял с телефоном в руке и думал о том, что, пожалуй, впервые в жизни не соврал. Просто не знал, что на самом деле собирается делать.
Костя подъехал на своей «Тойоте» цвета мокрого асфальта, праворульной, с вмятиной на левом крыле и ароматизатором в виде ёлочки, давно потерявшей и запах, и смысл. Игнат упал на пассажирское сиденье и сразу почувствовал, что в салоне пахнет кофе, бензином и тревогой.
— Пристегнись, — буркнул Костя. — Дорога скользкая.
Они выехали на Московский тракт. Воскресное утро было белым и тихим. Редкие машины тянулись по обочине, оставляя за собой снежную пыль. По обе стороны дороги стояли придорожные кафе с закрытыми ставнями, остановки с замёрзшими людьми, домишки, из труб которых дым поднимался прямыми столбами. К морозу, подумал Игнат. Дед всегда говорил, что дым столбом к морозу, а коромыслом к метели.
Костя вёл машину молча, вцепившись в руль так, будто боялся, что тот убежит. Только километров через пять, когда впереди показались трубы алюминиевого завода, он сказал, не поворачивая головы:
— Ты понимаешь, что мы едем мешать людям, которые знают адрес твоей мамы?
— Понимаю.
— И что у нас нет плана?
— План есть. Мы поговорим с ней. Покажем фото из фотостока. Она поймёт.
— А если не поймёт?
— Тогда хотя бы услышит.
Костя усмехнулся одним уголком рта.
— Ты всегда был таким. В пятом классе полез драться с Мишкой Бурцевым из-за того, что он обозвал дворника. Дворнику, между прочим, было всё равно.
— Мне нет.
— Вот я и говорю, — вздохнул Костя. — Это у тебя от деда. Хороший был дед, но таких людей лучше любить на расстоянии.
Шелехов встретил их серыми панельками, одинаковыми, как коробки из-под обуви, и длинными тенями труб на снегу. Над городом висела лёгкая желтоватая дымка. Двор, в который они въехали, оказался тесным: старые тополя, голые и корявые, ряд гаражей, детская горка с облупленной краской. На лавочке грелись две старушки в одинаковых платках и, не стесняясь, провожали машину взглядами.
Костя поставил «Тойоту» за углом, носом к выезду.
— На всякий случай, — пояснил он, заметив взгляд Игната.
Чёрного внедорожника во дворе не было. Игнат проверил дважды, обойдя глазами каждую машину, каждый угол. Одиннадцать пятьдесят. До приезда Рустама оставалось два часа десять минут.
Подъезд пах сыростью, кошками и жареным луком. Домофон не работал, дверь была подперта кирпичом. Они поднялись на четвёртый этаж, и Игнат остановился перед дверью с потёртой коричневой обивкой. К ручке была привязана красная нитка, свежая, ещё не успевшая выцвести. Он уже знал, откуда она.
Он постучал.
— Кто там? — Голос из-за двери прозвучал настороженно и очень тихо.
— Игнат. Мы разговаривали утром по телефону.
Тишина.
— Я же вам сказала...
— Тамара Ивановна, я приехал не за деньгами. Посмотрите в глазок. Со мной друг, он фотограф. Нам нужно пять минут. Потом мы уйдём, обещаю.
Глазок потемнел. Потом щёлкнул замок, звякнула цепочка, и дверь открылась на ладонь.
Тамара Ивановна оказалась совсем маленькой. Ниже его плеча, в сером платке поверх халата, в войлочных тапочках. Лицо у неё было такое, какое бывает у людей, много лет подряд не спавших по-настоящему: мягкое, будто стёртое, с глубокими морщинами у глаз и сухими красными веками. Она смотрела на Игната так, словно ждала, что он сейчас окажется кем-то другим.
— Вы совсем молодой, — сказала она неожиданно. — По голосу я думала, старше.
— Можно войти?
Она колебалась секунд десять, потом отступила в сторону.
Квартира была крохотная и очень чистая. Салфетки на каждой поверхности, кружевные, белые, накрахмаленные до хруста. Часы с кукушкой, давно замершие на четверти пятого. Диван с вышитыми подушками. На стене, над диваном, в рамках висели фотографии: мальчик в школьной форме, юноша с гитарой, взрослый мужчина лет тридцати с усталыми серыми глазами. Тот же человек, снимок за снимком, из года в год. Последняя фотография была сделана, видимо, давно, потому что рамка на ней успела выгореть до жёлтого.
И только на журнальном столике стояло то, что не вписывалось в картину. Лист бумаги, ламинированный, прислонённый к сахарнице, как иконка. На нём была женщина в платке, с бубном в руках и с усталыми, внимательными глазами.
Игнат почувствовал, как у Кости за плечом напряглось дыхание.
— Это Ульяна, — сказала Тамара Ивановна, проследив их взгляд. Она подошла и очень осторожно, кончиком пальца, поправила край листа. — Мне Руслана прислала. Чтобы я смотрела на неё вечером, когда тяжело. Говорит, мастер издалека помогает.
Она повернулась к ним, и в её лице вдруг мелькнула такая беззащитная надежда, что Игнату захотелось отвернуться.
— Чаю?
Он хотел сказать «нет», но Костя уже кивнул. Игнат понял: так надо. Пока она ставила чайник и доставала три чашки с золотым ободком, у неё медленно переставали дрожать руки.
— Тамара Ивановна, — начал он, когда чашки встали на стол. — Я должен показать вам кое-что. Не для того, чтобы вас обидеть.
Он достал телефон и открыл страницу фотостока. «Женщина средних лет с бубном, этнический стиль, студийный портрет». Девятьсот рублей за коммерческое использование.
Она взяла телефон. Долго смотрела. Потом положила на стол экраном вниз.
— Мало ли таких фотографий, — сказала она сухо. — Людей фотографируют, потом показывают где попало. Это ничего не значит.
— Это студийный снимок, — мягко вмешался Костя. — Я профессиональный фотограф, Тамара Ивановна. Видите, как стоит свет? Два прибора. Платок и бубен принесли с собой. Её просили позировать за деньги. Она, может быть, вообще не знает, что...
— Руслана говорила, что вы это скажете, — перебила она. Голос не повысился, но стал ровным и тонким, как струна. — Что вы придёте с картинками и скажете, будто всё подделка. Она предупредила.
Игнат медленно выдохнул. Он ждал этого и всё равно оказался не готов.
— А что ещё она говорила?
— Что тёмные силы действуют через близких. Через тех, кто выглядит доброжелательно. Что если кто-то будет отговаривать, значит, сработало. Значит, обряд близко.
Костя бросил на Игната быстрый взгляд. В нём читалось: «Ты слышал?» Он слышал. Он слышал каждое слово и узнавал в нём интонацию, которую сам придумывал для таких текстов. Закрытая система, из которой нельзя выйти: любое сомнение подтверждает правоту тех, кто его предсказал.
— Тамара Ивановна, — сказал он. — Расскажите мне про первый раз.
Она удивлённо подняла глаза.
— Про первый обряд. Что тогда было.
Тамара Ивановна задумчиво провела пальцем по краю чашки. Свет из окна падал ей на лицо, и в нём вдруг проступило то, чего он не замечал раньше: красота. Тихая, выцветшая, но настоящая.
— Я пришла к ним в апреле, — сказала она. — Была в таком состоянии... Не могла есть. Не могла выйти из дому. Руслана говорила со мной три часа. Три часа, представляете? Никто со мной три часа не разговаривал с тех пор, как умер Коля. Муж. Она слушала, не торопила. Потом приехал мастер, ну, помощница. Мы сидели вот здесь, зажигали свечи. И в первый раз за три года я уснула без таблеток. Я проспала целую ночь. Понимаете?
Игнат кивнул. Он понимал лучше, чем она могла предположить.
— Это было по-настоящему, — тихо сказал он. — Тот сон. То облегчение. Я верю.
Она замерла.
— Но я думаю, облегчение дал не обряд. Вам дали то, чего вам не хватало. Внимание. Чьё-то тепло. Три часа рядом с человеком, которому не всё равно.
— Так это и есть помощь...
— Да. Только за неё потом просят всё остальное.
Она ничего не ответила. Только пальцы её сильнее сжали чашку.
Игнат подался вперёд.
— Мой дед был рыбаком на Байкале. Он говорил про настоящих шаманов, что они никогда не просят платы раньше, чем помогли. А ещё: «Кто сначала берёт, потом лечит, тот не лечит. Это торговля». Я долго думал, что он просто ворчит. А теперь, кажется, понял.
— Мой Коля тоже так говорил, — прошептала Тамара Ивановна. — Нельзя у людей на горе деньги брать. Он был электрик, простой человек, но...
Она замолчала. И Игнат увидел, как по её лицу медленно, как рябь по воде, прошла тень.
— Тамара Ивановна, — как можно мягче сказал он. — Сколько обрядов у вас было до этого? Не считая сегодняшнего.
— Три... нет, — она растерянно нахмурилась. — Первый, потом «закрепляющий», потом «снятие родовой тени». Четвёртый... Нет, этот — третий заключительный, так Руслана сказала.
— А каждый раз она говорила, что этот последний?
Она не ответила. Губы её чуть шевельнулись, как будто она считала что-то про себя. Игнат почти физически видел, как в её голове складываются цифры. Три тысячи. Тридцать. Сто двадцать. Потом дача. Потом участок. Потом «последний, самый сильный».
— Я не знаю, что мне делать, — сказала она наконец, и голос её сломался. — Если вы правы, то я... я столько отдала... Но если вы ошибаетесь, а Андрюша мог бы вернуться, и из-за меня...
— Тамара Ивановна. — Костя опустился перед ней на корточки, и от этого движения вся его грубоватая фигура вдруг стала очень мягкой. — Давайте так. Вы не отдаёте деньги сегодня. Просто не отдаёте. Один день. Если я прав, а он прав, вы потеряете день. Если мы ошибаемся, вы можете отдать их завтра. Хоть послезавтра. Разве это страшно?
Она смотрела на него долго, как смотрят на чужого человека, у которого вдруг оказалось знакомое лицо.
— У меня сестра в Ангарске, — сказала она медленно. — Зина. Можно я... к ней съезжу?
— Хоть сейчас, — выдохнул Игнат.
Она кивнула, поднялась, вытерла глаза ладонью и пошла в комнату. Через минуту вернулась с большой жестяной коробкой из-под печенья «Юбилейное». Крышка была обмотана резинкой, от времени потерявшей цвет. Тамара Ивановна держала её двумя руками, как ребёнка.
— Здесь всё, — сказала она. — Вот. Беру.
И тут в прихожей, резко и требовательно, как удар по стеклу, зазвонил звонок.
Все трое замерли. Звонок повторился, длинный, настойчивый.
Костя неслышно встал и шагнул к окну. Осторожно, одним пальцем, приподнял край занавески. Игнат видел, как у него напряглась спина.
— Что? — одними губами спросил он.
— Чёрный внедорожник, — так же тихо ответил Костя. — Во дворе. И человек у подъезда. Здоровый.

