Две стороны равновесия. Очередная смена позиций

………..

Чан Вэй уже давно перестал понимать, сколько прошло времени. День. Неделя. Месяц. Или целый год. В этом месте время не текло. Оно сгнивало. Медленно. Так же медленно, как гасла духовная сила внутри его собственного тела. Его каземат располагался глубоко внутри башни. Настолько глубоко, что сюда не проникал ни единый луч солнечного света. Даже духовные светильники отсутствовали. Единственным источником тусклого освещения служили несколько древних печатей, нанесенных прямо на стены. Их холодное серо-зеленое свечение было настолько слабым, что не разгоняло темноту. Лишь делало ее видимой. От этого становилось только хуже. Камера казалась маленькой. Удушающе маленькой. Четыре шага в длину. Три — в ширину. Потолок был настолько низким, что человек высокого роста чувствовал постоянное желание пригнуть голову. Толстые стены из древнего серого камня покрывали бесчисленные трещины. Из некоторых медленно сочилась вода. Тяжелые капли лениво падали вниз.

Кап...

Кап...

Кап...

Каждый звук отдавался в голове так отчетливо, словно бил прямо по вискам. Поначалу Чан Вэй пытался не обращать внимания. Теперь же этот размеренный стук стал частью его существования. Иногда ему казалось, что вода капает уже внутри собственного сознания.

Воздух был сырым. Холодным. Прелым. Он пах плесенью. Сырым камнем. Ржавчиной. Гнилой соломой. Застарелой человеческой потом. И чем-то ещё... Еле уловимым. Очень знакомым. Лишь спустя несколько дней он понял. Это был запах отчаяния. Он не существовал на самом деле. Но здесь его чувствовал каждый. Пол камеры покрывал неровный холодный камень. Местами его затягивал зеленоватый мох. В других местах скользила темная слизь. Стоило неосторожно поставить ногу — и можно было легко поскользнуться. Когда его только привели сюда, Чан Вэй долго не мог заставить себя даже сесть. Он просто стоял. Прижимаясь к стене. С отвращением глядя вниз.

Он... Наследник семьи Чан. Человек, которому с самого рождения приносили лучшие шелка со всех уголков Поднебесной. Которому ежедневно меняли постель. Которому прислуживали десятки людей. Должен сидеть... Здесь? На этом камне? Среди грязи? Это казалось каким-то дурным сном. Жестокой насмешкой. Недоразумением, которое обязательно скоро закончится. Отец придет. Дед вмешается. Совет пересмотрит решение. Все объяснится. И его всё же отпустят. В этом он был уверен… Первые несколько дней... Он действительно был уверен. Теперь этой уверенности больше не осталось.

У противоположной стены лежала куча старой соломы. Если подобную труху вообще можно было назвать соломой. Она давно отсырела. Почернела. Слежалась. От неё исходил тяжелый запах плесени. Но именно она служила заключенным постелью. И именно там теперь приходилось спать Чан Вэю.

Каждый раз, ложась на нее, он чувствовал, как что-то начинает шевелиться под спиной. Сначала он вскакивал. Пытался вытрясти одежду. Отбрасывал солому. Но ничего не менялось. Очень скоро он понял причину. Это были насекомые. Множество насекомых. Мелкие темные жуки… Белесые личинки… Какие-то длинные многоножки… Крохотные пауки… Все они жили внутри этой сырой подстилки. Иногда ночью они выползали наружу. Ползали по его рукам. По шее. По лицу. По волосам. Однажды он проснулся от того, что что-то заползло ему под воротник. Тогда он с воплем сорвал с себя одежду. Долго тряс её. Бросал на каменный пол. Топтал ногами. Пока наконец не увидел небольшое многоногое существо, скрывшееся в щели стены.

После этого он уже не смог уснуть до самого утра. Если здесь вообще существовало утро. Но хуже насекомых были крысы. Большие. Наглые. Совершенно не боявшиеся людей. Они свободно бегали вдоль стен. Пищали. Дрались между собой. Иногда замирали, внимательно рассматривая неподвижного заключенного своими маленькими блестящими глазами. Будто оценивали. Ждали. Чан Вэй прекрасно понимал... Они привыкли к этому месту. Привыкли к смерти. И терпеливо ожидали момента, когда очередной человек перестанет сопротивляться. Первые дни он пытался разгонять их криками. Потом бросал камни. Позже просто сидел, поджав ноги, наблюдая, как одна из крыс спокойно грызет старую деревянную миску в углу камеры.

Она даже не обращала на него внимания. Словно именно он здесь был чужаком. Но самым страшным врагом являлись вовсе не крысы. И не насекомые. И даже не сырость. Самым страшным была... Пустота. Она жила внутри него. Каждый день становясь немного больше. Стоило лишь закрыть глаза. Попытаться направить сознание внутрь собственного тела. И он сразу ощущал это. Там, где прежде бушевало огромное духовное море... Теперь оставалось лишь слабое течение. Он отчетливо чувствовал, как древний массив башни медленно вытягивает из него Ци. Очень осторожно. Будто опытный лекарь выпускал кровь из больного.

Никакой боли не было. Только ощущение… Опустошения. Словно внутри его тела кто-то ежедневно вычерпывал по небольшой чаше воды. Поначалу исчезновение было почти незаметным.

Теперь же разница ощущалась с каждым днем. Он пытался медитировать. Раз за разом. Снова и снова. Но едва собранная духовная энергия почти сразу начинала утекать через незримые печати, пронизывавшие всю башню. Это было похоже на попытку наполнить водой разбитый сосуд. Сколько ни лей... Он все равно останется пустым. Иногда Чан Вэй прижимал ладонь к собственной груди. Туда... Где находилось его духовное ядро. И каждый раз сердце болезненно сжималось. Раньше оно казалось ему подобным маленькому солнцу. Яркому. Плотному. Полностью наполненному силой. Теперь же... Его сияние стало тусклым. Каким-то далеким. Словно скрытым за густым туманом. Он не видел этого глазами. Но чувствовал всей душой. И именно это ощущение заставляло его дрожать сильнее любого холода.

— Нет... — Хрипло прошептал он однажды. — Нет... пожалуйста...

Ему никто не ответил. Только очередная капля воды сорвалась с потолка.

Кап...

Кап...

Кап...

Впервые за всю свою жизнь Чан Вэй понял, насколько беспомощен. Он никогда не стирал собственную одежду. Не готовил себе пищу. Не убирал комнату. Да что там... Даже воду ему всегда подавали в уже наполненной нефритовой чаше. Стоило лишь пожелать. Слуги появлялись мгновенно. Стоило нахмуриться. Управляющий уже выяснял, кто посмел испортить настроение молодому господину.

С самого детства его учили владеть мечом. Изучать техники. Развивать духовное ядро. Но никто... Никогда... Не учил его жить. Теперь же ему самому приходилось брать деревянную миску с жидкой похлебкой. Самому пить из грубой глиняной кружки. Самому терпеть грязь. Самому отгонять крыс. Самому вытряхивать насекомых из волос. И впервые в жизни он осознал страшную истину. Всё то величие, которым он так гордился... Всё то превосходство, которое казалось ему естественным... На самом деле принадлежало не ему. Оно принадлежало богатству его семьи. Слугам… Телохранителям… Власти рода Чан… Лишившись всего этого, он остался один. Совсем один. Молодой человек, который почти ничего не умел делать собственными руками.

Он медленно обхватил голову руками. Пальцы дрожали. Не от холода. От страха. Настоящего. Животного. Безобразного. Он уже знал правду о тюремной башне. Знал её ещё до того, как оказался здесь.

Когда-то он слушал подобные истории с презрительной усмешкой. Считал, что такое может случиться с кем угодно. Но только не с наследником семьи Чан. Теперь же именно эти знания день за днем уничтожали остатки его надежды. Он понимал слишком хорошо. Даже если однажды двери камеры откроются... Даже если дед сумеет добиться его освобождения... Даже если весь мир снова окажется у его ног... Человеком, вошедшим сюда, он уже никогда не станет. Башня не оставляла шрамов на коже. Она оставляла их на самом Дао. И именно поэтому, сидя в холодной сырости среди крыс, насекомых и бесконечного капанья воды, Чан Вэй впервые в жизни плакал не от боли и не от унижения. Он плакал от осознания того, что будущее, которое еще совсем недавно казалось бесконечным, теперь медленно растворялось в темноте вместе с каждой уходящей каплей его духовной силы.

Дни перестали отличаться друг от друга. Сначала Чан Вэй еще пытался считать их. Каждый раз, когда в узкое отверстие под дверью просовывали деревянную миску с жидкой похлебкой, он проводил ногтем новую черту на стене. Одна… Пять… Десять... Двадцать... Потом камень оказался испещрен царапинами. Некоторые накладывались друг на друга. Некоторые стирались сыростью. В какой-то момент он вдруг понял, что уже не может сказать, какая из них была первой, а какая — последней. Он долго смотрел на стену. Потом медленно провел ладонью по камню. Скрежет ногтей исчез. Все отметки превратились в бесформенные полосы. И с этого дня он перестал считать. Какой в этом смысл? Ведь каждый следующий день ничем не отличался от предыдущего. Хуже всего было не одиночество. И даже не постоянная сырость. Хуже всего оказалось ожидание того момента, когда собственное тело начнет предавать его окончательно.

Поначалу он лишь ощущал, что духовная энергия исчезает. Потом стало труднее сосредоточиться. После этого появились странные приступы слабости. Иногда он просто сидел, прислонившись к стене, и вдруг замечал, что правая рука почему-то не слушается. Пальцы словно деревенели. Через несколько минут все проходило. Но с каждым днем подобные приступы повторялись все чаще. Во время медитации он уже отчетливо чувствовал происходящее внутри собственного тела. Когда-то его меридианы напоминали широкие полноводные реки. По ним свободно текла Ци. Легко. Мощно. Без малейших препятствий.

Теперь же... Он ощущал их совсем иначе. Словно пересыхающие русла. Духовная энергия двигалась рывками. То ускоряясь. То внезапно замирая. Иногда внутри возникало неприятное чувство пустоты. Будто целые участки меридианов переставали существовать хотя бы на одно мгновение. От этого становилось страшно. Очень страшно.

Со временем изменилось и его восприятие мира. Сначала ему показалось, что в дальнем углу камеры кто-то шепчется. Он резко вскочил. Осмотрелся. Никого. Лишь крыса скрылась в темной щели. На следующий день он вновь услышал этот звук. Тихий. Неразборчивый. Будто несколько человек переговаривались за толстой стеной. Он приложил ухо к холодному камню. Тишина. Стоило отойти... Шепот возвращался. Потом появились шаги. Неторопливые. Мягкие. Будто кто-то ходил по соседнему коридору. Но каждый раз, когда он подбегал к двери и прислушивался, все исчезало. Иногда ему чудилось, что кто-то негромко смеется. Иногда — что его окликают по имени.

— Чан Вэй...

Он вскидывал голову. В груди вспыхивала надежда.

— Кто здесь?

Ответом становилось лишь привычное:

Кап...

Кап...

Кап...

Однажды он проснулся среди ночи с ощущением, что в камере находится еще кто-то. Не крыса. Не насекомое. Человек. Совсем рядом. Он резко сел. Долго всматривался в густую темноту. И действительно увидел... Силуэт. Размытый. Словно сотканный из тумана. Фигура стояла неподвижно возле стены. Он даже различил очертания длинных рукавов одежды. Сердце заколотилось.

— Кто?..

Фигура медленно качнулась. И растворилась. Будто ее никогда не существовало. Чан Вэй долго не мог успокоить дыхание. Лишь спустя много времени он понял, что все это время судорожно сжимал собственные колени.

Подобные видения становились все чаще. Он уже не был уверен, действительно ли слышит звуки. Или их рождает его собственное сознание. Он не знал, связано ли это с одиночеством. Или же причина крылась глубже. Ведь каждый день, во время короткой медитации, он все отчетливее ощущал разрушение внутренней системы. Словно вместе с духовной силой из него уходило нечто ещё. Ясность. Спокойствие. Устойчивость собственного разума. Он однажды слышал от наставников, что тяжелые повреждения меридианов отражаются не только на теле. Для многих культиваторов духовное ядро было основой внутреннего равновесия. Когда оно угасало, сознание тоже начинало колебаться. Страхи становились ярче. Воспоминания — навязчивее. А чувство реальности иногда ослабевало. Тогда он не придал этим словам значения. Теперь же вспоминал их почти ежедневно. Именно среди этих бесконечных дней к нему все чаще возвращалась одна и та же картина. Поле битвы Древних Богов. Серое небо… Изломанные руины… Древняя тропа, петляющая между обломками исполинских статуй... И впереди... Фигура юноши. Это был Мин-сок. Этот странный ученик, появившийся словно из ниоткуда. Чан Вэй снова и снова прокручивал тот день в памяти. Почти болезненно. Тогда ему казалось, что все складывается идеально. Мин-сок слишком быстро привлекал внимание. Слишком часто оказывался рядом с Линь Сюэ. Слишком спокойно разговаривал с ней. Слишком легко получал ее доверие. Каждый подобный эпизод раздражал Чан Вэя все сильнее. Линь Сюэ была внучкой Великого старейшины. Красивой. Талантливой. Происходившей из одного из самых влиятельных родов Академии. Семья Чан давно рассчитывала однажды породниться с этой линией. Сам Чан Вэй тоже видел в этом союзе свое будущее. И потому появление Мин-сока воспринимал как досадную помеху. Как человека, который неожиданно оказался не на своем месте. На той древней тропе ему показалось, что сама судьба предоставляет удобный случай. Опасная территория. Следы древних битв. Духовные звери. Смерть одного ученика там никого бы особенно не удивила. Он хорошо помнил холод металлической иглы в рукаве. Помнил, как осторожно приготовился воспользоваться моментом, когда Мин-сок окажется спиной. Всего одно движение. Быстрое. Почти незаметное. А дальше... Поле битвы само скроет следы. Но произошло совсем не то, чего он ожидал. Линь Сюэ обернулась именно в тот миг.

Ее взгляд мгновенно остановился на его руке. На блеске иглы. На направлении удара. Он до сих пор ясно помнил выражение ее лица. Не испуг. Не растерянность. А холодное неверие. Будто она не могла принять саму возможность подобного поступка. Дальше события развивались слишком быстро. Попытка сорвалась. Мин-сок избежал удара. А после возвращения в Академию... Начался настоящий кошмар. Чан Вэй рассчитывал, что девушка промолчит. Или хотя бы сначала поговорит с ним наедине. Вместо этого она направилась прямо к своему деду. И сделала это открыто. При свидетелях. В присутствии старейшин. Наставников. Учеников. Слова прозвучали так ясно, что отрицать их уже не имело смысла. Когда обвинение было произнесено перед столькими людьми, Великий старейшина Линь уже не мог просто закрыть глаза на случившееся.

Не потому, что хотел наказать именно Чан Вэя. А потому, что подобное обвинение, прозвучавшее публично и касавшееся покушения на ученика Академии, само по себе требовало официального разбирательства. После этого последовали расследование, допросы и решение Совета. Теперь, сидя в холодном каземате, Чан Вэй вновь и вновь возвращался к тем событиям. Иногда его охватывала горечь. Иногда — злость. Иногда он просто неподвижно смотрел в темноту, пытаясь понять, в какой именно момент его жизнь свернула на этот путь. Но башне было безразлично всё то, о чем думал ее узник. Пока он вновь и вновь перебирал воспоминания, древний массив продолжал свою неторопливую работу. Капля за каплей. День за днем. Неумолимо стирая силу, которой он когда-то так гордился.

Ночь здесь ничем не отличалась от дня. И день ничем не отличался от ночи. В глубине тюремной башни давно исчезало само понятие времени. Не существовало ни рассветов, ни закатов. Лишь вечный холод древнего камня. Вечная сырость. И бесконечное ожидание.

Чан Вэй сидел, прислонившись спиной к стене. Его глаза были полуприкрыты. Он даже не пытался медитировать. Последние попытки заканчивались одинаково. Едва ему удавалось собрать тонкую нить духовной энергии, как древние массивы башни тут же вытягивали ее прочь. С каждым разом это ощущалось все болезненнее. Будто кто-то медленно, но неумолимо вычерпывал последние капли воды из почти пересохшего колодца. Даже думать становилось тяжело. Мысли путались. То возвращались к одному и тому же воспоминанию. То неожиданно обрывались. Иногда он ловил себя на том, что уже несколько минут смотрит в одну точку, совершенно не понимая, о чем размышлял мгновение назад.

Именно поэтому, когда где-то далеко в коридоре раздался почти неслышный металлический звук... Он сначала решил, что ему снова мерещится. Тихий... Очень тихий... Лязг. Словно кто-то осторожно коснулся связки ключей. Чан Вэй даже не поднял головы. В последние дни он уже не доверял собственному слуху. Он слышал слишком многое, чего не существовало. Шепот. Шаги. Смех. Голоса. Поэтому и сейчас лишь устало закрыл глаза.

— Очередное наваждение... — Еле слышно пробормотал он. Но звук повторился. На этот раз ближе. Более отчетливо. Металл негромко звякнул о металл. Затем... Послышались настоящие шаги. Неторопливые. Уверенные. Не призрачные. Каждый из них отдавался в каменном коридоре именно так, как и должен был. Не громче. Не тише.

Чан Вэй резко открыл глаза. Он неподвижно уставился на дверь камеры. Тяжелая створка молчала. Ничего не происходило. Несколько долгих вдохов... И вдруг... Скрип. Едва различимый. Старые петли протяжно вздохнули. Дверь медленно приоткрылась. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы внутрь мог проскользнуть человек. Чан Вэй даже не сразу поверил увиденному. За все время заключения дверь открывали лишь тогда, когда приносили пищу. И никогда полностью. Лишь небольшое окошко. Сама же дверь... Она оставалась закрытой. Всегда.

Сейчас же темная фигура бесшумно вошла внутрь. И сразу же осторожно прикрыла створку за собой. Лицо вошедшего скрывал глубокий капюшон. Лишь спустя мгновение Чан Вэй заметил под плащём темно-серую форму стражей Академии. На левом плече тускло поблескивала вышитая серебряной нитью эмблема. Скрещенные ключ и меч. А над ними — узкая горизонтальная полоса. Знак старшего стража. Заметив который Чан Вэй невольно напрягся.

— Кто?..

— Тише.

Чужой голос прозвучал едва слышно. Но в нем чувствовалась привычка отдавать приказы. Страж уже оказался рядом. Его движения были быстрыми. Отточенными. Без единого лишнего жеста. Он опустился на одно колено перед молодым культиватором. Лишь теперь Чан Вэй заметил, что в руке незнакомца находится небольшой темный ключ, испещренный тонкими духовными письменами. Страж осторожно вставил его в массив, выгравированный на тяжелом браслете, охватывавшем запястье заключенного. Тихо прошептал несколько коротких слов активации. Руны на металле вспыхнули слабым голубоватым светом. Послышался негромкий щелчок. Браслет раскрылся. Впервые за все время заключения. Холодный металл соскользнул с руки Чан Вэя. Тот машинально потер запястье, на котором осталась глубокая красная полоса. И в тот же миг почувствовал... Пусть совсем немного. Пусть лишь слабый отголосок. Но духовная энергия внутри тела словно перестала упираться в невидимую стену. Печать, сдерживавшая остатки его сил, исчезла. Конечно, массивы башни продолжали вытягивать Ци. Его духовное ядро по-прежнему было истощено. Меридианы — повреждены. Но ощущение полной скованности исчезло. После долгих недель неподвижности даже эта крошечная перемена показалась почти невероятной. Он поднял удивленный взгляд. Страж уже вытаскивал из складок одежды небольшой мешочек-хранилище. Старый. Потертый. Без каких-либо украшений. Затем быстро сунул его Чан Вэю в руки.

— Держи.

Юноша машинально сжал ткань. И сердце парня вдруг забилось так сильно, что он чётко услышал собственный пульс.

— Что происходит?..

Страж не ответил. Он лишь коротко оглянулся на дверь. Будто проверяя, не приближается ли кто-нибудь по коридору. Потом резко схватил Чан Вэя за локоть.

— Поднимайся.

Ноги молодого культиватора едва слушались. После долгого заключения тело ослабло настолько, что первая попытка закончилась неуклюжим падением на колено. Страж тихо выругался сквозь зубы. Подхватил его под руку. Практически поставил на ноги силой.

— Быстрее! Мы уходим.

Чан Вэй всё ещё ничего не понимал. Все происходило слишком стремительно. Ещё несколько мгновений назад он был уверен, что эта ночь ничем не отличается от сотни предыдущих. А теперь... Теперь дверь его камеры стояла открытой. Запирающий браслет лежал на полу. В руках находился мешочек-хранилище. А старший страж тянул его прочь из каземата.

Они выскользнули в темный коридор. Дверь за спиной почти беззвучно закрылась. Страж даже не стал вновь запирать её. Лишь ускорил шаг. Его движения выдавали человека, прекрасно знавшего каждый поворот этой башни. Каждую тень. Каждый участок, где звук шагов отражался сильнее обычного. Чан Вэй несколько раз попытался заговорить с тем, кто вывел его из этого проклятого места. Но страж каждый раз лишь коротко качал головой. Наконец, когда они свернули в особенно узкий проход, скрытый между двумя массивными опорными стенами, мужчина едва слышно прошептал:

— Не задавай вопросов.

Он на мгновение сжал локоть юноши крепче.

— Твой дед... — Короткая пауза. — Старейшина приказал вывезти тебя за пределы Академии. Меня зовут наставник Хэ…

Эти слова прозвучали почти беззвучно. Словно человек боялся, что даже сами стены способны их услышать. Чан Вэй замер на месте. В его глазах вспыхнуло неверие. Потом — надежда. Та самая надежда, которую тюремная башня медленно уничтожала день за днем. Она еще была слабой. Хрупкой. Почти болезненной. Но впервые за долгое время ему показалось, что впереди вновь существует не только темнота казематов, но и путь, ведущий наружу. Тяжелая дверь каземата бесшумно закрылась за их спинами. Наставник Хэ даже не оглянулся. Он лишь на мгновение замер, прислушиваясь. Тишина. Глухая, вязкая тишина тюремной башни, нарушаемая лишь далеким падением капель воды.

Он медленно выдохнул. Затем едва заметным жестом приказал Чан Вэю следовать за собой.

— Ни слова. — Прошептал он так тихо, что голос почти растворился в холодном воздухе. — Иди точно за мной.

Юноша молча кивнул. Он ещё не до конца верил, что все происходящее — не очередное наваждение, вызванное истощением. Первый коридор оказался длинным и совершенно пустым. Вдоль стен тянулись древние духовные печати, мерцавшие слабым зеленоватым светом. Их отблески делали лица людей бледными, почти призрачными. Наставник Хэ двигался уверенно. Не быстро. Именно уверенно. Человек, десятилетиями служивший в башне, прекрасно знал каждую ее особенность. Где под ногами скрипнет древняя плита. Где звук шагов разносится дальше обычного. Где расположены сторожевые массивы. А где можно пройти почти бесшумно. Иногда он даже менял положение стопы, наступая лишь на определенные участки каменного пола. Будто давно выучил невидимую карту безопасных мест.

Чан Вэй старался повторять каждое движение. Однако ослабевшие ноги плохо слушались. После нескольких недель заключения даже обычная ходьба превратилась для него в испытание. Каждый шаг отзывался тупой слабостью во всем теле. Дыхание быстро сбивалось. В груди ощущалась неприятная пустота.

Дойдя до первого перекрестка, наставник резко поднял руку. Останавливая спутника. Сам же осторожно выглянул из-за угла. Долго всматривался в темноту. Потом столь же медленно отступил назад. Ещё несколько мгновений они стояли неподвижно. Наконец мужчина едва заметно кивнул. Можно. Они пересекли проход. Повернули. Снова пошли вперед. Ни одного лишнего движения. Ни одного лишнего звука.

Так продолжалось довольно долго. Иногда они проходили по широким коридорам. Иногда протискивались через узкие служебные переходы, где потолок почти касался головы. Несколько раз наставник открывал неприметные двери, за которыми скрывались тесные лестницы, уходившие вверх под крутым углом. По ним почти никто не ходил. Ступени покрывал толстый слой пыли. Лишь редкие следы говорили о том, что ими иногда пользовались стражи. Чан Вэй постепенно начал понимать. Этот путь явно не был случайным. Наставник Хэ избегал главных переходов. Обходил посты. Не приближался к местам, где обычно несли службу другие охранники. Будто заранее продумал весь маршрут. До последнего поворота. До последней двери.

Сам наставник тоже ощущал, как сильно колотится сердце. Он прожил в этой башне больше двадцати лет. Именно поэтому прекрасно понимал цену каждой ошибки. Достаточно одного случайного свидетеля. Одного не вовремя вышедшего патруля. Одного вопроса. И назад дороги уже не будет. Поэтому он не позволял себе торопиться. Лучше потерять несколько лишних минут. Чем встретить кого-нибудь лицом к лицу.

К удивлению Чан Вэя, за все время пути они действительно никого не увидели. Ни одного стражника. Ни одного дежурного наставника. Лишь пустые коридоры. Закрытые двери. И бесконечные стены, покрытые древними печатями. Будто сама башня этой ночью неожиданно опустела. Юноша даже поймал себя на мысли, что подобное кажется невероятным. Наставник Хэ словно заранее знал, когда и где не окажется ни единой живой души.

Наконец впереди появилась тяжелая наружная дверь. Массивная. Окованная черным металлом. Наставник приложил ладонь к одной из печатей. Та коротко вспыхнула. Послышался негромкий щелчок. Дверь медленно приоткрылась. В лицо сразу ударил прохладный ночной ветер. После затхлого воздуха башни он показался почти опьяняющим.