СТРОЙБЛАТ

– Игра у вас нечестная, без правил, потому что главная цель буржуазии – нажива. А наши люди к обогащению не стремятся.

– Хватит, Рябушев! Мы не на политзанятиях, – оборвал пафосную речь батальонного комиссара полковник Свищёв. Воцарилась тягостная тишина.

Подполковник Кручина разлил по стаканам водку, обхватил тонкими пальцами гранёное стекло:

– За тех, кто освобождал Калинин, но так и не узнал о победе, оставшись в этой земле. Вечная память героям!

9.

– Наливай! – бесовские огоньки заиграли в зрачках воентехника 1 ранга Беленко и, преломившись сквозь линзы, отразились в висевшем на стене круглом зеркале.

Тот, к кому обратился Николай Антонович, – простоватый малый с «картофельным» носом, пухлыми руками и замедленными движениями, весело отозвался: – Слушаюсь, командир! – и, растеряв неспешность, расторопно разделил разведённый спирт на семь персон. Это был не кто иной, как Спиридон Ксенофонтович Рубакин, бывший бухгалтер строительной артели, в которой Беленко делал большие дела ещё в тридцатые годы. Встреча в его доме была вдвойне приятной: компания праздновала изгнание оккупантов из Калинина, благополучно закончившееся для всех знакомых и родных, в том числе для тёщи Николая Антоновича.

Кроме Рубакина и трёх братьев Беленко, за большим столом, на две трети покрытым выцветшей клеёнкой, сидели уклонившиеся от призыва в армию Фёдор Пустовойтов и Валентин Горелик, а также Леонид Медниченко, в начале сентября сорок первого научивший двух залётных из томской тайги профессионально играть в карты и на этом зарабатывать.

После почти трёхмесячной добровольной ссылки в Рамешки Виктору и Александру не терпелось резануться в секу, пусть даже не на деньги.

– Дядя Лёня, может, раздадим? – теребя колоду, спросил Саша.

– У вас же пустые карманы, – зевнул Медниченко, оголив ряд зубов с золотистыми коронками. Ему, как и Рубакину, не было и сорока, но половина коротко стриженных волос на яйцеобразной голове уже имела серебристый оттенок. Его длинные пальцы постоянно находились в движении, словно щупальца кальмара.

– А мы на интерес.

– На интерес не интересно, – заиграл словами карточный шулер, имевший, впрочем, и другие таланты. – Вот когда я с напарником оставил вас без штанов на базаре, это была игра!

– Но вы ведь всё вернули, когда Витя потаскал вас за грудки.

– Нашлось бы кому и Витю потрясти, как грушу, да понравились вы больно мне, ребята, потому и взял вас на учёбу.

– Спасибо за науку, дядя Лёня. Если бы не она, не знаю, как бы мы кормились до приезда Коли.

– Что вы там несёте не по делу, – завозился на табурете старший Беленко. – Спирт выдыхается. Предлагаю выпить за наши перспективы.

– Какие там перспективы, – вздохнул Фёдор Пустовойтов. – Сидеть нужно, как мышкам, чтобы в лагерь не загребли или, чего доброго, на фронт.

– Пьём за наше успешное будущее, – повысил голос Николай Антонович. – У меня есть хорошая идея.

Осушили до половины наполненные стаканы с разбавленным спиртом, дружно захрустели солёными огурцами.

– Что за идея? – хрипловатым голосом спросил Рубакин.

– Мы можем создать вполне легальную организацию. Воинскую часть.

– Создать часть? – усомнился Рубакин.

– Да. Не воюющую. Тогда и о дезертирстве можно позабыть. Изготовить бы печать и штампы. Но где и как?

– Спиря, – обратился к Рубакину Медниченко и ни с того, ни с сего отпустил: – У тебя резиновые сапоги есть?

– Ну есть…

– Неси.

– А на фига они тебе зимой?

– Вот и я думаю: на фига они тебе. Тащи, Спиря, тащи.

Рубакин занёс из сеней пару резиновых сапог. Медниченко взял один, достал из бокового кармана острый, словно бритва, ножичек с иглоообразным концом и в мгновение ока отхватил каблук.

– Ты что делаешь? – заорал Рубакин.

– Не трясись, – одёрнул его Медниченко. – К весне на десять пар такой обуви заработаешь. Я правильно говорю? – подмигнул старшему Беленко.

Тот, сразу раскусив задуманное карточным шулером, уверенно произнёс:

– Даже больше получит.

Беленко вынул удостоверение личности, раскрыл на странице с отметкой о присвоении ему звания воентехника 1 ранга и протянул карточному шулеру.

– Точило бы ещё, – попросил Медниченко. Успокоившийся Рубакин принёс зернистый брусок. Мошенник отшлифовал резиновую поверхность и, поглядывая на печать в удостоверении, принялся за творческую часть работы. Ни Медниченко, ни созерцатели действа и представить пока не могли, насколько далеко заведёт их джинн, выпускаемый проворными руками из рубакинского сапога.

Меньше чем через час в гладкую часть каблука въелись земной шар с серпом и молотом, колосья пшеницы, флаги союзных республик и пятиконечная звезда – все составляющие советского герба. Медниченко поднял глаза на Николая Антоновича:

– Как будет называться организация?

– Участок военно-строительных работ Калининского фронта. Увэсээр три.

Умелец ловкими движениями втиснул в ровный, точно прочерченный циркулем, круг громоздкое словосочетание, срезал лишние части каблука, сдул с изделия чёрные крошки и подал «печать» будущему руководителю. Беленко, поправив очки, с восторгом рассматривал тёплую резиновую шайбу с многообещающим изображением на аверсе, первую ласточку их гнезда, в котором стая будет нести золотые яйца.

– Фантастика! – выпалил Николай Антонович. – Бумагу! Чернила!

Хозяин дома притащил фиолетовый пузырёк и газету «Труд» за пятое мая сорок первого года. Беленко осторожно налил на лицевую сторону изделия жидкость, дал чуть-чуть подсохнуть; поднеся поделку ко рту, смачно хыкнул и с размаху вдавил её в желтоватое поле первой страницы – аккурат над шпигелем с заголовком: «Сегодня, 5 мая, – День большевистской печати».

Семь голов склонились над газетой. Затаив дыхание, соумышленники вглядывались в чудную графику, выполненную мастером на их глазах.

– Как настоящая! – воскликнул Саша Беленко.

– Что ни на есть, – подтвердил старший брат. – Теперь мне нужен штамп нашего учреждения.

– Только не сейчас, заупрямился Медниченко.

– Не будем гнать лошадей, – согласился воентехник 1 ранга. – Талант надо беречь. Давайте-ка лучше обмоем печать и обсудим наши дальнейшие действия.

Опять влили в глотки по полстакана горячительного. Немного закусив, Николай Антонович продолжил:

– Я сейчас перечислю, что нам нужно для работы: бланки договоров, продаттестатов, командировочных предписаний, опять же штамп – надеюсь, Леонид Макарович быстро сделает. Так… Обмундирование, личный состав, то бишь рабочие руки, и техника.

– Всего-то? – ухмыльнулся Рубакин. – А тебе не кажется, Антоныч, что нас сразу повяжут?

– Ты, Спиридон Ксенофонтыч, никак заячье сердце заимел. Артель помнишь? Не повязали же…

– Тогда войны не было. А сейчас, если разнюхают, сразу к стенке поставят.

– Хорошо, – пошёл навстречу старому приятелю Беленко. – Если нас возьмут, чего, я уверен, никогда не произойдёт, валите всё на меня. Мы, мол, устраивались в серьёзную организацию, и знать ничего не знали о каких-то нарушениях.

– И не из таких ситуаций выкручивались, – поддержал Медниченко. – Ну, а какая прибыль светит?

– Какая нам и не снилась. Ни затрат, ни налогов.

– Если Коля задумал – сделает, – добавил оптимизма Виктор Беленко.

Николай Антонович, помолчав секунд пятнадцать, продолжил:

– Теперь более конкретно. Военная форма пока только у меня. Где раздобыть обмундирование?

– Да на базарах можно купить, – оживился молчавший до этого Валентин Горелик. – Ради будущих доходов можно немного и разориться.

– Верная мысль, – похвалил воентехник. – Бланки… Бланки…

– У меня знакомый печатник в типографии есть. Такой мастак… Грамоту от Верховного слепит и глазом не моргнёт, – ещё больше ободрил Николая Антоновича Медниченко.

– А удостоверения для комсостава он сможет сделать? Потолкуй с ним, Леонид Макарович.

– Подкормить бы его.

– Сало и картошка этого типографа устроят?

– Надеюсь. Хотя, может, ещё тушняка подбросить?

– Сало и тушёнку беру на себя, с остальных – по мешку картошки, – распорядился Беленко.

– А что мы будем строить? – запереживал дезертир Пустовойтов.

– Работы – хоть отбавляй. Те же разбитые дороги можно восстанавливать. Песок, щебень да и асфальт найдём. Главное – разжиться техникой. Надо пошнырять по колхозам, предприятиям. Не может быть, чтобы для нас ничего не осталось. Авось и трофейные машины подвернуться. Итак, распределяем роли…

Пугливым крысиным помётом рассыпалась шайка Беленко по городу и окрестностям в поисках лучшей доли. Типографский заказ был выполнен на все сто. Печатник, кроме бланков, умудрился изготовить фальшивые удостоверения личности, и шестёрка беленковских подельников стала «офицерами», даже восемнадцатилетний Александр, которого досрочно «выпустили» из военно-инженерного училища, приписав пару лет к году рождения. Себе Николай Антонович присвоил звание военинженера 3 ранга.

На доме Валентины Ивановны спелым гранатом засияла вывеска с надписью «Участок военно-строительных работ Калининского фронта». Здесь же, во дворе, за дощатым забором, скопилась всевозможная похищенная техника: трактор с прицепом, бульдозер, экскаватор, отечественная полуторка и брошенный немцами трофейный грузовик «Рено». Подручные Беленко сумели где-то спереть даже асфальтовый каток.

Одновременно с «железными» проблемами решались не менее важные дела – бумажные. Как-то вечером Николай Антонович состряпал письмецо: «Коменданту Калининского гарнизона. В целях бесперебойного обеспечения работ по восстановлению разрушенных немецкими оккупантами военных объектов и дорог прошу направлять в наше учреждение для прохождения службы отставших от своих частей и выписанных из госпиталей красноармейцев. Некомплект – семьдесят человек. Командир УВСР-3 военинженер 3 ранга Н. Беленко».

Бумага с гербовой печатью возымела действие, и вскоре фальшивая часть стала пополняться личным составом. Заморочив головы доверчивым заказчикам, энергичный, интеллигентного вида военинженер 3 ранга заключил с ними подрядные договоры на выполнение дорожно-строительных работ.

В карманы предприимчивых дельцов потекли ручейки денег. Часть прибыли приходилось тратить на кормёжку ничего не подозревавших бойцов. Огромной дырой в кошельке учреждения зияла перспектива одевать и обувать пообносившихся рабочих муравьёв УВСР-3. Новые финансовые потери в планы Беленко не входили. В его голове рождались мысли – одна другой смелее.

Однажды Николай Антонович сумел найти подход к начальнику одного из эвакопунктов. Беленковцы сделали бесплатный ремонт строений, за которые отвечал военврач, после чего были зачислены на все виды довольствия. Под крышей эвакопункта исчезло и чувство тревоги.

Приостановка наступления советских войск в апреле 1942 года новоявленным строителям была на руку. Подопечные Николая Антоновича без всякого риска, спокойно гребли большую деньгу. Беленко понимал, что эвакопункт – лишь временное пристанище: его могли расформировать в любой момент. Нужно было пристраиваться под крыло более надёжной организации. И вскоре такой случай представился.

Как-то в августе у полевого лагеря УВСР-3 притормозила легковушка. Из неё вышел круглолицый, гладко выбритый, щеголеватый подполковник. Поправив новый, хрустящий ремень портупеи и осторожно, боясь запылить зеркала хромовых сапог, приблизился к орудовавшим лопатами бойцам.

– Что за часть? – сурово спросил подполковник.

– Третий участок военно-строительных работ.

– Что-то я не знаю такого. Кто командир?

– Военинженер… Третьего ранга… Э-э-э, – заблеял один из бойцов.

– Быстро его сюда! – рявкнул щёголь. На счастье Николая Антоновича, он в это время оказался именно здесь, в летнем штабе. Вышел вместе с братом Виктором. На шоссе их нетерпеливо ожидал переминавшийся с ноги на ногу возмутитель спокойствия.

Подойдя, Николай Антонович вскинул руку к фуражке:

– Командир увэсээр три военинженер третьего ранга Беленко.

– Подполковник Цыпленков, управление кадров фронта, – нехотя козырнул гость и уточнил: – Не Цыплёнков, а Цыпленков. У вас часть центрального подчинения?

– Нет, мы относимся к Калининскому фронту.

– А почему я вас не знаю?

– Может, информация не дошла. Мы недавно образованы.

– Штатное расписание есть?

Беленко замялся:

– Да… Всё подвезти никак не могут. По телефону сообщили численность личного состава, количество единиц техники.

– Что-то ты темнишь, военинженер, – окатил холодным взглядом подполковник и вперил колкие глаза в свои глянцевые сапоги. – Посмотреть, что ли, твоё хозяйство?

– Милости прошу, – шагнул на обочину Беленко. – За сапоги не беспокойтесь. Бойцы надрают так, что хоть смотри и брейся.

– Николай Антонович открыл дверь вагончика, пропуская подполковника, с ходу начал пудрить мозги:

– Документы у нас в порядке, печать, штампы имеются. Вот только…

Не договорив, военинженер схватил за рукав брата и зашептал ему в ухо:

– Быстро собери с наших как можно больше денег и – сюда!

Не прошло и получаса, как Виктор постучал в эту же дверь. Вышедший родственник, щурясь от яркого солнечного света, взял протянутый газетный свёрток:

– Сколько здесь?

– Семь двести.

Николай Антонович запустил пальцы в карман гимнастёрки, отсчитал недостающую сумму и нырнул в вагончик.

– Вот, Максим Борисович, задаток, – с полупоклоном и благоговением протянул кадровику пачку банкнот Беленко. – Здесь десять тысяч. Остальные двадцать передадим сразу же, как нас поставят на довольствие в РАБе.

– Договорились, Николай, – повеселел подполковник. Ладно, до встречи. Можешь не провожать.

– А сапоги-то! – крикнул с порога вагончика командир

УВСР-3.

– Шофёр почистит, – дружелюбно ответил кадровик и, теряя остатки спеси, задымил к шоссейке.

– Как тебе удалось с ним договориться? – спросил Виктор.

– Я подлецов за версту чую.

– И сколько же ты ему отдал? – спросил Виктор.

– Десять. Ещё двадцать – после того, как нас поставят на довольствие в районе авиационного базирования.

– Многовато, – покачал головой Виктор.

– Зато теперь у нас будет надёжное прикрытие.

– А, может, завалить его и не отдавать остальное?

– Мы за месяц в несколько раз больше заработаем. Убрать его никогда не поздно. А вдруг ещё пригодится? Такие деловые люди на дороге не валяются.

10.

За год, прошедший после убийства милиционера на станции Искитим, в жизни старшего лейтенанта Каткова мало что изменилось. То дерзкое преступление так и осталось нераскрытым и висело над райгоротделом милиции как хлёсткая, обидная пощёчина.

По сравнению с этой уголовщиной, кража двух кур у гражданки Федорцовой показалась детской шалостью. Пропажу, точнее её остатки, Павел сразу обнаружил в чугунке соседа бабушки – запойного мужичка, в промежутках между мертвецким сном вспоминавшем не только о возлияниях, но иногда и о закуске.

Куда более громкие дела пожирали большую часть служебного времени его сослуживцев. Тыл воюющей страны разъедала ржавчина бандитизма. На фоне успехов на фронте, нечеловеческих усилий работавших без выходных женщин и подростков вылазки головорезов не укладывались в голове, и каждый прокол в расследовании злодейств расценивался оперативниками как тактическое поражение, как мини-битва на Калке.

Уже четыре «висяка» не давали покоя начальнику райгоротдела милиции майору Шухринскому. Особенно сильно тяжкие думы глодали его душу сегодня, в годовщину гибели Лёши Фролова. Вместе со своими замом Кирюхиным, опером Катковым и ещё четырьмя милиционерами, оставив в отделе оперативного дежурного и его помощника, Аркадий Исаевич отправился на поминки.

Какое-то время мялись у фанерной двери двухэтажного деревянного дома, цветом напоминавшего шляпку скукожившегося маслёнка.

Пошли, что ли? – решился майор милиции. – Фуражки-то снимите. Застонали под хромачами приступки сбитой гвоздями-сотками лестницы. Кое-как разглядев четвёрку на двери, Шухринский трижды приложился костяшками пальцев к затёртой мешковине и уныло бросил в полутьму:

– Катков, ты бы лампочку здесь вкрутил…

Павел, недоумевая, промолчал. Живёт он не ближе всех к этому дому. Что имел в виду Аркадий Исаевич, его рост или то, что он последним видел Фролова в живых? Не прикончил убийцу? Не раскрыл преступление? Впрочем, какая разница? Не в тягость эта просьба-приказ.

Из открывшейся двери в ноздри хлынул запах ладана и пищи.

– Здравствуйте, Аня, – Шухринский опустил голову. – Соболезнуем вам.

– Заходите, – тихо ответила женщина. Синюшные разводы под глазами, прижившиеся на коже в августе сорок первого, делали её скуластое лицо ещё более худым.

– Вот, возьмите, это от нас, – майор протянул свёрнутые вдвое десятки.

– Спасибо, садитесь за стол.

На шум выдвигаемых табуретов из соседней комнаты выглянули четырёхлетние мальцы-близнецы и их младшая сестра – все постриженные под ноль. Беспокойные глазёнки забегали по синим мундирам в надежде на чудо: вдруг сейчас один из расположившихся к ним спиной развернётся, сползёт по скрипучей табуретке, сядет на корточки и скажет: «Ну что же вы, мои миленькие, стоите? Это же я, ваш папка!»

Шухринский простёр к малышам ладони, глотая солёный ком, родил подобие улыбки:

– Идите ко мне, ребятишки.

Привстал, запуская руку в карман галифе:

– У меня сладкие петушки на палочках есть.

Однокровки синхронно мигнули белёсыми ресницами и, словно встревоженные коршуном утята, метнулись в убежище – туда, где они находились до прихода милиционеров.

– Не обращайте внимание, – шумно вздохнула Анна и наполнила сорокаградусной сизоватые гранчаки. Все молча встали.

Шухринский, покхекав, зашевелил полными, как у женщины, губами:

– Год назад мы потеряли нашего товарища – Лёшу Фролова. Хорошего оперативника, смелого, честного человека. Мы тогда клялись, что найдём убийцу, но он – как иголка в стоге сена… Простите нас, Аня… За Лёшу. Пусть земля ему будет пухом.

Проглотили обжигающую пищевод жидкость.

– Берите картошечку, яичницу, помидорки. Кутью не забудьте, – голос вдовы дребезжал расстроенной гитарной струной, – вот-вот сорвётся на плач. Закуска в рот не лезла. Катков бегло оглядел неприметное жилище: ободранный платяной шкаф, выцветшие занавески на окне, неровные, недавно побеленные стены – голые, как в больнице. Ничуть не лучше, чем в его квартире. Но он жив, а Лёша…

– Вы, Аня, не думайте, что мы списали это дело в архив, – застенчиво прожёвывая кусок варёной картофелины, сказал капитан Кирюхин – обычно жёсткий, импульсивный, а тут – кроткий, как кролик. – Ищем. Должно же свершиться возмездие.

– Я уже не верю, – глаза Анны застлала пелена.

– Попадись мне эти сволочи… – заскрежетал зубами Катков; его захлёстывала волна гнева. – Нет, ну почему в нашей стране, при самом справедливом в мире строе, водится такое отродье? Да ещё когда война…

– Во время катаклизмов и всплывает вся пена, – принялся рассуждать Шухринский. – Вспомните, какой после революции разгул бандитизма был. Даже Ленин от него пострадал.

– Да ну… – удивился Кирюхин.

– Когда я учился в Москве, мне рассказывали, что в декабре восемнадцатого, вечером, Ильич ехал с сестрой Марией Ильиничной, охранником и шофёром на машине. У райсовета их остановили шестеро. Все с оружием. Выходите, дескать, из машины. Владимир Ильич возмутился, вытащил документы и говорит: «В чём дело? Я Ленин». А главарь ему отвечает: «Мне плевать, что ты Левин. Я тут ночью хозяин». Отобрали документы и браунинг. Машину угнали.

– Неужели такое могло быть? – не поверил лейтенант милиции Фокин, самый младший в компании.

– Это рассказывал старый чекист, которому нельзя не верить, причём не одному мне.

– Грабителей-то нашли? – поинтересовался Катков.

– Убили в перестрелке через полгода. А то ограбление могло ещё хуже обернуться. Когда бандиты отъехали, они вчитались в документы и поняли, кого упустили. Вышли взять Ленина в заложники, чтобы обменять его на бывших подельников из Бутырской тюрьмы, но у райсовета уже никого не было.

Кирюхин свёл густые брови:

– История правдоподобная, Аркадий Исаевич. Временное правительство в семнадцатом столько уголовников выпустило на свободу, что большевики эту кашу несколько лет не могли расхлебать. Но сейчас-то, после двадцати пяти лет Советской власти…

– Сталин же объяснял: чем дальше мы продвигаемся, тем больше возрастает сопротивление капиталистических элементов и обостряется классовая борьба.

– Какие там элементы… Классы… – потряс огромным кулачищем Катков. – Всякое отребье вылазит из нор и, боюсь, что и после нас будет.

Шухринский был сегодня в ударе:

– На то и мы с вами, чтобы его меньше вылазило. А вылезло – в расход. Плохо мы пока работаем. Изолируй раньше того стрелка, и не сидели бы здесь по скорбному поводу. Прости нас, Лёша…

Майор осушил полустакан и тишком прошагал в смежную комнату. Дети сидели на кровати, листали потрёпанную книжку русских сказок.

– Нате гостинец, – то, что ещё вчера было сахаром, притягивало взгляды малышей: прозрачные фигурки петушков играли золотисто-розовыми бликами, источали карамельный аромат. Первой к угощенью потянулась девочка, затем – почти одновременно – её братишки. Шухринский провёл ладонью по колючим затылкам и, хлопая повлажневшими ресницами, пошёл к столу…

На полпути к райгоротделу милиционеры увидели несущегося им навстречу помощника оперативного дежурного. Грудь младшего лейтенанта ходила ходуном:

– Това… Товарищ майор! Ограбление продмага на Обской! Про… Продавщица ранена. Налётчики в крайнем доме. Отстреливаются!

– Кто их прижал? – от волнения у майора Шухринского подрагивали руки.

– По… Пока не выяснили.

– Быстро к дежурному! Пусть высылает оперативную группу. А нам, ребята, – Шухринский обратился к побывавшим на поминках, – придётся протрезветь. Вперёд!

Что есть духу помчались на Обскую улицу. На окраине, там где покосившаяся избёнка почти нависала над крутым обрывом, рассыпавшейся фасолью лежали красноармейцы с винтовками. На пригорке, в разгулявшихся за лето сорняках, некрупный человек в командирской форме давал им какие-то указания. Милиционеры с разгона плюхнулись в заросли полыни и амброзии. Командир красноармейцев – почти мальчишка – повернул к Шухринскому перепачканное пыльцой лицо:

– Младший лейтенант Макеев, командир взвода охраны грузов. Вовремя вы, товарищ майор. Я уже собрался бойцов отводить. Мне потери ни к чему. Итак влетит за то, что не в своё дело влезли. Такой кипеж поднялся! Не удержался, полвзвода снял, и сюда. Они, кроме продавщицы, ещё кого из ваших зацепили. Он-то бандитов и подзадержал.

– Сколько их?

– Двое. Было, – младший лейтенант показал на распластанное в сотне шагов от избушки тело. – А второй бабой прикрывается.

В разбитом окошке маячили две фигуры. Шухринский встал в полный рост и вытолкнул из лёгких:

– Чего ты хочешь?

– А вот и мусора пожаловали, – со злорадством отозвался налётчик. – Хочу, чтобы вы с этими вояками отвалили отсюда на километр. Куда! Стоять! Я убью её! – пулемётной очередью застрекотал вдруг головорез, заметив, как к его обездвиженному напарнику подскочил высокий милиционер.

– Катков, не дури! – сорвавшимся голосом закричал Шухринский.

– Я ему медпомощь окажу, – громко, чтобы услышал уголовник, рыкнул старший лейтенант. Перевернул убитого на спину, задрал верхнюю губу с отвращением обтёр палец о мундир.

– Скоро здесь некому будет помогать! – сделав ударение на втором слове, заверещал бандюган. – Начальник, убери длинного! Пристрелю эту стерву вместе с недоносками! Даю минуту!

Шухринскому показалось, что бандит принялся таскать женщину за волосы. Она заревела белугой:

– Уйдите отсюда! Пожалуйста!..

Фигуры на какое-то время стали невидимыми, и тотчас, словно голодные котята, завопили дети: видно, подонок охаживал их пинками. Катков рванулся к избе. Сапогом сорок шестого размера выбил хилую дверь. Прикрывавшийся молодухой налётчик, не медля, выстрелил. Катков соломенным тюфяком осел у дверного проёма.

– Допрыгался? – осклабился стрелявший, склонился над опером и тут же получил пулю в лоб. Старлей выволок труп на крылечко.

Окровавленная голова свисала с нижней ступеньки. Рот с ошоколаденными чифиром зубами был открыт и, казалось, готовился повторить: «Допрыгался?»

– Не он, – прохрипел оперуполномоченный.

– Грубо работаешь, Катков! На хрена ты его вытащил? – зазвенели упрёки над ухом садившегося на крыльцо Павла. Он хотел что-то ответить Шухринскому, но из правого лёгкого донеслось бульканье – точно задремавшее болото вдруг проснулось и стало выталкивать на поверхность излишки газа.

– Начальник райгоротдела, наконец, заметил ранение:

– А ты, Паша, говоришь: фронт далеко…