СТРОЙБЛАТ

Начальник штаба ворвался в палатку, как разъярённый зверь:

– За такие шутки морду…

А Беленко был уже в тыловом пункте управления. Напористым шагом приближался к легковушке, в которой позёвывал сержант Домовец.

– Костя, заводи! – издалека замахал рукой воентехник 1 ранга. Подошёл, ноздри раздуваются, бусинки пота, трансформируясь во влажные полоски, ныряют за шиворот. Машина уже гудит. – Командировочка нам предстоит длинная-предлинная. Поехали!

Сентябрьское солнце яичным желтком падало на сереющую сковороду горизонта. Бархатный занавес пурпурных облаков, казалось, был последним штрихом драматичного дневного спектакля. С каждой десятой долей секунды воентехник и сержант на пару метров отдалялись от гигантской сцены, на которой главные роли играли, увы, пока не части Красной Армии.

Движок «эмки» ещё не успел нагреться, как с юго-запада донеслись выстрелы танковых пушек и автоматная трескотня. В ответ застучали пулемёты ДШК, заухали 85-миллиметровые орудия.

– Как вовремя… – в задумчивости произнёс Беленко.

– Что, Николай Антонович? – не расслышал водитель.

– Я говорю, вовремя мы отсюда убрались, – подмигнул Домовцу воентехник. Дьявольские огоньки заиграли в его серых глазах, преломились в стёклах очков, разбрызгались серебряной росой по салону. – Жить ведь хочешь, Костя?

– Конечно, хочу.

– Вот и я не собираюсь раньше времени сыграть в ящик. Видишь, что творится? Промедли чуть-чуть – всё, крышка!

– А куда командировка-то, Николай Антонович?

Беленко хитровато усмехнулся:

– В Калинин.

– В Калинин? Так ведь я же оттуда! Николай Антонович…– шофёр мимикой выразил восторг.

Воентехник продолжал ухмыляться:

– Думаешь, это случайность? Я ведь давно эту командировку планировал. Специально тебя, калининца, подобрал в шофера.

– А надолго мы?

– Насовсем.

Водитель машинально сбросил газ, машина дёрнулась. Лицо парня перекосилось от ужаса; губы дрогнули, задвигались на юношеском лице, точно попавшие в миску со сметаной вареники гоголевского Пацюка.

– Да ведь это же трибунал, товарищ военный техник пер…

– Трибунал ты заработал, считай, ещё до Калинина. Где полк и где мы? Ладно, не дрейфь, Костя. Я всё устрою, как надо. Небо в клеточку тебе не грозит.

А в это время небо над покинутой дезертирами частью затягивалось клубами дыма от горевшей техники. Тяжёлые гаубичные снаряды, точно грифы добычу, рвали землю в расположении полка полковника Луканина. В этом грохоте свист пуль не был слышен, и они смертельно жалили незаметно, исподтишка.

Как и предполагало командование полка, гитлеровцы организовали фланговый удар. До пятнадцати танков и усиленный пехотный батальон огненным копьём вспарывал оборону луканинцев.

Перед этой вечерней, последней за сегодня вражеской атакой – ночью немцы не воевали – командир полка успел перебросить на танкоопасное направление несколько стрелковых подразделений и артиллерийскую батарею. Расчёты замаскированных в кустарнике пушек в первые же минуты подбили три танка, но при этом раскрыли свои огневые позиции.

Багряные высверки срывались со стальных хоботов крестоносных чудовищ – грохочущих когтистыми лапами, вертящих квадратными башками-башнями; монстры останавливались, чтобы отправить в кусты очередной огненный плевок, и снова срывались с места, стремясь растоптать, размазать по желтеющему дёрну тех, кто посмел посягнуть на их величие и мощь.

С нового наблюдательного пункта, наскоро оборудованного на одной из высоток, в бинокль хорошо прочитывалась вся фабула боя.

– Четвертый, четвертый! – кричал в трубку полевого телефона подполковник Луканин. – Поддай им!

Корректировщики сработали чётко: гаубичный залп из-за холма спутал наступающим все карты. Хорошо стасованная колода под огневым валом лишилась козырей и рассыпалась. Потеряв ещё четыре танка, гитлеровцы повернули назад. На НП это вызвало восторг: окружения не будет!

– Получили своё! – по-мальчишески радовался этой победе подполковник Кручина. Расстроенный выходкой Беленко, вскоре после неуместного розыгрыша в палатке исчезнувшего, начальник штаба теперь приободрился, в воспалённых глазах проглянуло озорство. Командир полка бросил взгляд на запад: над серой далью ещё маячило полсолнца. Обернулся к Кручине:

– Не пляши раньше времени.

А дальше началось то, чего опасался Луканин, – вынырнувшая из-за облаков четвёрка бомбардировщиков Ю-87 организовала стремительный хоровод над местом неудачного для немцев боя. «Юнкерсы» поочерёдно ныряли в пике и освобождались от смертоносного груза. Бомбы сыпались на противотанковую и гаубичную батареи, уродовали свежевырытые окопы стрелков.

Это звено пикирующих бомбардировщиков сменило другое. А третье выбрало целью наблюдательный пункт. Опрокинутая стена фугасов выросла над высоткой и всей своей тротиловой тяжестью рухнула на командование полка. Улетевший на дно окопа от тычка Луканина начальник штаба через мгновение охнул под упавшим на него командиром. Взрыв. Боль. Тьма…

Периодически озираясь, Беленко представлял, что творится сейчас в десяти километрах от них. Автомобиль удалялся от этого ада, а казалось, грохот не ослабевал.

– Похоже, от войны мы ещё не убежали, – проговорил вдруг воентехник и заорал в ухо шофёру: – Гони к лесу!

Домовец вдавил в полик педаль акселератора. Машина понеслась по кочкам как испуганная лошадь. Боясь оказаться на траве, Беленко влажными от холодного пота руками вцепился в ручку. Неужели сейчас очередь с неба перечеркнёт все его планы? До перелеска каких-то двести метров… Гул нарастал. Воентехник не решился оглянуться: вдруг он увидит глаза своей смерти?

Фонтаны пыли забили в шаге от машины, ровной полосой выстроились до самой кромки леса. Самолёт круто развернулся, пошёл на второй заход. Палец стрелка на гашетке – как ствол пистолета на затылке. Успеет? Не успеет? До спасительных деревьев – рукой подать.

Беленко рывком открыл дверцу, встал на подножку, оттолкнулся и задёргал в воздухе ногами – будто бежит. Болью в стопе и позвоночнике отозвалось приземление. Воентехника закрутило по ковылю словно упавшую на пол катушку с нитками. Оттолкнулся, помогая себе руками, и тотчас распластался на рыжей хвое. Краем глаза заметил, как машина без шофёра под аккомпанемент пулемётной очереди, чудесным образом проскочив между двух сосен, уткнулась в третью.

Когда стихло, Беленко встал, отряхнулся и окликнул шофёра. Подошли к машине. Вовремя они выпрыгнули из неё: от задка до капота зияли четыре дыры в палец толщиной, и одна из них – в сиденье воентехника.

– А ну-ка заведи, – сказал Беленко, пытаясь поставить на место вывернутую дверь. Костя почесал макушку, прихрамывая, подобрался к водительскому месту, сел. Поставив рычаг на нейтралку, повернул ключ. Двигатель весело заурчал, будто радуясь спасению ездоков.

– Глуши! – приказал воентехник. – Поедем, как стемнеет. Хватит с нас приключений. Очки вот потерял. Это хреново.

– Щас найдём, Николай Антонович, – приободрил начальника Домовец. И действительно скоро вернулся с фуражкой, пилоткой и целёхонькими очками.

– Это хороший знак, – повеселел Беленко. – Значит, всё у нас получится.

В десять вечера беглецы, не включая света фар, выехали на просёлок и медленно, на ощупь, точно выбирающиеся из нор кроты, покатили на восток.

Утром за деревней с ласковым названием Орешки машину остановил красноармейский патруль. Сердце у Беленко замерло: вдруг что не так… Старший лейтенант, тараща глаза на искривлённый бампер и пробоины от пуль крупнокалиберного пулемёта, попросил документы. Бойцы ходили вокруг машины, просовывали в дыры пальцы, цокали языками.

Командировочное не вызвало никаких подозрений. Возвращая документы и уважительно глядя в мужественное, с боевым шрамом, лицо воентехника 1 ранга, начальник патруля спросил:

– Как там, на передовой?

– Как видишь, – Беленко вскинул руку к капоту. Отверстие на нём почему-то оказалось самым широким. – Несладко там, брат. А у вас-то, наверное, тихо.

– Да как сказать, – пожал плечами старлей. – Бомбят иногда.

– Ну уж заправки-то, поди, не разбомбили. Бензином бы нам разжиться, а то до Калинина не дотянем.

– Тут недалеко замаскированные склады гэсээм, – начальник патруля махнул рукой на северо-восток. – Не знаю, дадут ли.

5.

Костя лихо зарулил во двор срубового дома, обшитого досками ядовито-зелёного цвета. Здесь, в жилище тёщи, Николай Антонович был всего раз – в сороковом году, но цепкая память не подвела: сразу нашёл нужную улицу, о существовании которой сержант Домовец, уроженец Калинина, и не подозревал. Беленко тихонько вошёл в веранду.

«Добрались ли?» – червь сомнений грыз сердце, но что-то подсказывало: «Здесь, здесь», отчего сладкая истома обволакивала тело точно банный пар.

Воентехник осторожно, без скрипа, открыл дверь. Валентина Ивановна в красной вязаной кофте суетилась у печки-голландки. Не пополнела. Разве наберёшь вес, когда война? Видно, почувствовала взгляд – обернулась и чуть не села на поленья:

– Коля… Не сон ли это?

– Сон, Валентина Ивановна. Вещий сон, – засмеялся зять. Подошёл к пятидесятилетней, медленно расстающейся с молодостью, женщине, обнял, поцеловал в щеку. – Приехали мои?

Тёща лукаво улыбнулась и сию же минуту со спины Беленко обвили знакомые руки. Подкравшаяся кошкой жена, осыпая голову офицера поцелуями и твердя: «Коленька, Коленька», повернула его и закрыла рот губами. Наконец оторвалась от мужа, держа его за пальцы, отошла на шаг:

– Ты такой красивый.

– Ну а ты-то, Ксюша, вообще не изменилась. – Николай Антонович ласково провёл ладонью по щеке супруги. – Принцесса моя.

– За три месяца не стареют, – сверкнула жемчужными зубами Ксения. – Хотя пока выбиралась с Мишей из Киева, думала, поседею.

– Где он? – заозирался по сторонам Беленко.

– В нашей комнате, там, где у нас была первая брачная ночь, – Ксения увлекла за собой мужа. На самодельной деревянной кроватке, раскинув пухлые ручки, спал их сын.

– Мишутка, – склонившись к нему, с умилением произнёс воентехник. – Подрос. Как вовремя вы уехали из Киева. Теперь там немцы. Что будет с квартирой?

– Я самое ценное забрала. Два кольца и брошь уже продала. Пока на хлеб хватает.

– Ничего, я деньжат и продуктов привёз – не оголодаем.

– А ты надолго, Коля? – с надеждой на лучший ответ спросила жена.

– Как принимать будете! – Беленко уловил пронизывающий, с хитрецой, взгляд тёщи, появившейся рядом осторожной тигрицей – хороши половицы, не бракоделы клали.

В выражении лица Валентины Ивановны стало ещё больше плутовства.

– А ведь ты, Коля, после Ксюши с Мишей приехал к нам не первым.

– Как это? – Беленко попытался уловить ход мыслей тёщи.

– Витя и Саша здесь! Вторую неделю уже.

Серые глаза Беленко округлились, он замер, наморщил лоб, будто соображая, кто такие Витя и Саша.

Ксения хохотнула:

– Забыл уже, как братьев зовут?

– Да нет, думаю, как смогли сюда добраться.

– Ты же давал им мамин адрес, – напомнила жена.

– Да я не об этом, – пряча в кладовые души чувство тревоги, произнёс Беленко и пояснил: – Паспорта даже в обычных сёлах не дают, а у них там, в Сибири, вообще поселение. Вот и удивляюсь, как из такой дали приехали. А где они сейчас?

– На базаре, – ответила тёща. – Скоро придут. Легки на помине, – отреагировала на шаги в веранде. В дверь постучали, она приоткрылась, и все трое увидели голову сержанта Домовца.

– Здрасьте, – кивнул женщинам шофёр и обратил молящий взор на Николая Антоновича. – Товарищ военный техник первого ранга, разрешите к своим – сердце прямо разрывается.

– Чего прилип к двери? Зайди, – пригласил в дом сержанта Николай Антонович, повернулся к тёще и жене: – Мой шофёр Константин Домовец. Хлебнули мы с ним на фронте лиха. Теперь немного отдохнём от войны в командировке. Но дел и в Калинине хватит. Завтра в восемь утра, Костя, ты здесь. Нигде не светись. Давай, езжай. Занеси только мою шинель и вещмешки.

Пыхтя под тяжестью беленковских припасов, вскоре вернулся. Стащил с плеч четыре вещмешка, положил на скамейку в прихожей. Лыбясь, бодро вскинул руку к пилотке:

– Разрешите идти?

– До завтра, Костя. Родне – ни слова лишнего о «командировке». И смотри – без излишеств. Со свежей головой чтобы был, – дал напутствие подчинённому воентехник. Со двора послышались звуки отъезжающего автомобиля, а Беленко тем временем развязывал крутогорбые, точно набитые кирпичами, рюкзаки.

– Принимайте гостинцы, – в две пары женских рук перекочёвывали банки с тушёнкой и кашами, пачки сахара, соли, фляжки со спиртом… За этим занятием семью Беленко и застали двое вошедших родственников. Оба – в широких тёмных брюках, заправленных в кирзачи, в пиджаках, надетых на хлопчатобумажные рубашки. Тот, что покряжистей, сразу снял клетчатую фуражку. Нервно замял её в руке. А худощавый, с русыми, зачёсанными, как у брата назад волосами, непонимающе уставился на гору жестяных банок.

– Ну, и кто из вас Витя, а кто Саша? – сделав нарочно глупый вид, спросил Николай, уже смекнувший, кто есть кто.

– Я – Витя, – крепыш протянул руку. Воентехник стиснул её, а потом, заграбастав брата в объятия, оторвал от пола. Через полминуты заболтал ногами в воздухе младший – Саша.

– Сколько же мы не виделись, братишки? – протирая носовым платком стёкла очков, осведомился Николай. Виктор, не раздумывая, ответил:

– С тридцать первого. Десять лет уже, Коля.

– Уже десять… – задумчиво протянул офицер, ощущая, как в нём просыпается чувство вины. Он отогнал от себя мысли, угнетавшие его с начала тридцатых годов.

– Как там родители, сёстры?

– Копаются в этой глухомани, как жуки в навозе. Пихтовое масло в артели бьют. Мы с Сашей сырьё заготавливали – ветки срезали. А как пришла мне повестка, решили не дожидаться второй и дёрнули оттуда. Я-то до тридцать девятого, пока не ввели три, два года отслужил на Дальнем Востоке. Как говорится, подготовленный боец. А Саньку – девятнадцатый. Ухлопают пацана ни за что ни про что. Да и сам я не горю желанием в герои посмертно записываться. Хрен вам, думаю, а не передовая. Берите на фронт тех, кого не ссылали, кому эта власть нравится.

Виктор замолк – спохватился, что сказал лишнее: старший брат служит и, судя по пайку, который они увидели, как сыр в масле катается. К кому – к кому, а к нему судьба благосклонна. И при этой власти устроился лучше всех из родни. Но то, что он услышал от старшего брата, словно током ударило.

– А я ведь тоже дезертир. Хватит, отвоевался, – тихо, с оглядкой на занятых консервами женщин, прошелестел Николай.

– Как же мы теперь… Все… – бессвязно залепетал Виктор.

– А вот так! – резковато ответил Николай; видимо, болезненная зависимость Виктора от обстоятельств вызвала у него досаду. Но беленковский первенец тут же смягчил тон. – Выкарабкаемся. Мы ещё скажем своё слово в этой войне. А ты чего всё молчишь, Сашок? – обратился к младшему.

– Не встреваю, когда старшие говорят, – зашевелил плотными, как у отца, губами Александр.

Ответ развеселил Николая. Он похлопал Сашу по плечу, обернулся к Виктору:

– А ты говоришь – пацан. Видишь, какой дисциплинированный. Чем не боец? Как добрались-то?

– И по рекам плыли, и по болотам шли, и на поездах ехали. Столько приключений… А под Новосибирском так вообще… – Александр осёкся.

– Да ладно, чего уж там. Говори, – откровенность старшего брата открыла в Викторе шлюзы бдительности.

– В общем, – продолжил Александр, сели мы в Новосибирске на товарняк. Проехали километров тридцать. На какой-то станции Витя решил проверить, куда мы едем. Соскочил с площадки, пошёл по перрону посмотреть вывеску на вокзале и нарвался на милиционера. Тот – документы, дескать, гражданин, а Витя – бежать. Милиционер выстрелил. Витя в него – из обреза и, видать, попал – закричал милиционер дико. Откуда ни возьмись – второй, огромный такой. И этот из пистолета палит. Ну, Витя и по нему… Наверно, промахнулся – гнался за нами с полкилометра. Здоровый, как лось. Еле ноги унесли.

– Ну вы, братцы, даёте, – покачал головой Николай, но укоризны в его словах не чувствовалось, наоборот, тихой речной волной накатила гордость за среднего брата, который из-за фразы: «Как же мы теперь…» ещё пять минут назад казался слюнтяем. – Обрез-то где взяли?

– Мы же там, в тайге, все охотники, – опять заиграл главную скрипку в диалоге Виктор. – Отпилили приклад у двустволки, обточили. Дорога-то длинная, мало ли что… Обрез потом от греха подальше в Оби утопили. Двое суток на западную ветку выбирались. Скакали с товарных поездов на пассажирские, попутные машины останавливали. Почти месяц мыкались.

– Без труда не вытащишь рыбку из пруда, – блеснул знанием народной мудрости Николай. – Зато это путешествие вас закалило, – усмехнулся: – Обстрелянные вы теперь, и с делами посерьёзней управитесь.

– Мужчины, к столу! – послышался из кухни голос Валентины Ивановны. Вошла Ксения с малышом на руках. Опустила его на пол:

– Где папа?

– Вот папа, – мальчонка указал пальчиком на Николая и вразвалочку, точно утёнок, засеменил к отцу. Беленко подхватил сына на руки, прижал к груди тёплое, пахнущее детским потом тельце, зачмокал губами по сияющей от счастья мордашке. Миша вдруг отстранился, прикрыл ладошками щёки.

– Что, папа – колючий? – засмеялся Николай. Мальчик провёл ручонкой по двухдневной щетине.

– Папа – ёзик.

– Этот ёж нам столько припасов заготовил… – просияла Ксения.

– Пора освободиться от лишних, – Николай сделал жест в сторону кухни.

Все прыснули от смеха и в предвкушении сытной трапезы стали рассаживаться за стол. Николай разбавил спирт, разлил по стаканам:

– За встречу семьи Беленко на тверской земле. Отсюда мы начнём путь к нашим победам!

Под солёные огурцы и тушёночку пошёл незатейливый разговор: мысли о будущем, роясь в голове Николая, складывались, как силикатный кирпич, оставляемый для постройки чего-то грандиозного, величественного, монументального, – скоро придёт время, когда нужно будет засучивать рукава.

Братья с Николаевой тёщей ещё сидели за столом, а он, молниеносно сбросив с себя обмундирование, заныривал под одеяло к истосковавшейся по его ласке жене. Молодое тело Ксении трепетало в предчувствии сладкой, будоражащей воображение истомы; полные, вишнёвого цвета губы шептали: «Ой, не могу уже, Коленька». Беленко провёл рукой по заостренным, сохранившим девичью твёрдость грудям, два раза наткнувшись на преодолимые препятствия – поднявшиеся фасолинкам соски, впился в горячие уста и, подмяв под себя Ксению, нащупал нетронутое с начала лета лоно. Через мгновение она охнула и зашлась в неистовой скачке…

6.

Старший лейтенант Катков без стука открыл дверь с табличкой: «Начальник райгоротдела милиции»:

– Разрешите, товарищ майор?

– Заходи, Паша, – уже с утра уставший от работы человек лет сорока указал на стул.

Оперуполномоченный нагнулся, боясь удариться головой о косяк: ростом он был под метр девяносто, широк в плечах, статен. Милицейская форма сидела на нём как влитая и подчёркивала достоинства его спортивной фигуры. Несмотря на кажущуюся медлительность в движениях, он имел первый разряд по лыжным гонкам, а в тридцать третьем году, в возрасте двадцати трёх лет на первенстве войск НКВД Западносибирского края «ножницами» перемахнул через планку на высоте ста семидесяти пяти сантиметров.

Служебный путь Каткова от рядового охранника лагеря не был простым, что засвидетельствовала ранняя седина, разгулявшаяся не только на висках, но и на зачёсанным направо, волнистом, как у казака, чубе. Красоте носа и волевому подбородку Павла могли бы позавидовать даже истинные арийцы, и его можно было бы назвать красавцем, если бы не слегка оттопыренные уши и узковатые губы, которые в моменты раздумий он имел привычку поджимать.

Рука майора утонула в Павловой пятерне.

– Как предплечье? – поинтересовался он.

– Всё нормально, полмесяца ведь уже прошло. Что такое две пробоинки – так, пустяк, будто на пару гвоздей накололся.

– Повезло, – вздохнул майор, а если бы в упор… Ушли, гады. А ведь мы весь район на уши поставили, перекрыли барнаульское направление. Не обнаружили твоего фиксатого и его дружка – как сквозь землю провалились.

– Да они за ночь могли с полста километров отмахать: молодые, здоровые. И кто знает, в сторону Барнаула ли ехали.

– Ты прав, Паша. Мы ориентировки по всему Транссибу дали, а толку нет. Одной фиксы для зацепки маловато. Ты с чем-то новым по этому делу пришёл?

– Я рапорт принёс.

– На отпуск по ранению? Сейчас… Прошу отправить меня на фронт… – вполголоса забубнил начальник райгоротдела, потянулся к опоясывающему тёмно-синюю гимнастёрку ремню, задержал на миг руку у сердца, а потом дёрнул кисть кверху и расстегнул две верхние пуговицы. Завертев головой, мрачно пошутил: – Да с твоим ростом тебя там ни одна пуля не пропустит, – и уже серьёзнее: – Чего это ты вдруг засуматошился?

– Перед соседями неудобно: почти всех мужиков позабирали, а я как дерьмо в проруби болтаюсь.

– Ты лучше о работе думай, Катков, – перебил майор, – о том, как изловить этих сволочей. Здесь не фронт, что ли? Тебя вон ранили, Фролова убили. Наша задача – чистить тылы от всякого сброда. Дерьмо не ты, Паша, а те, кто мешает людям помогать Красной Армии, – бандитьё, дезертиры.

– Фролова жалко, – голос Павла дрогнул. – Не отомстил я за него: всю обойму опустошил – и не попал. Выходит, никудышний я оперативник, мазила. На фронте, в атаках, надо мастерство оттачивать.

– Ты эти панические настроения брось! На бегу ведь стрелял и в темноте. Я твои мишени с дырявым «яблочком» не раз видел, поэтому не надо на себя всех собак вешать. И разговоры насчёт фронта прекрати. У нас в отделе и так людей не хватает. Пока не поймаешь убийцу Фролова, ни о каких рапортах даже не заикайся!

– Где же его ловить-то, Аркадий Исаевич? Время упущено.

– Некоторые преступления годами раскрываются. Но, может, тебе повезёт. Дела будешь вести другие, а это, так сказать, в нагрузку. Всё, – майор нагнал на себя грозный вид. – Иди, Паша. Задачи получишь у Кирюхина.

Катков толкнул дверь заместителя начальника райгоротдела. Она оказалась заперта. Тогда он отправился на своё рабочее место, вытащил из сейфа заявление гражданки Федорцовой о краже кур из её сарая. Оно было датировано концом августа, а на дворе уже давно властвовал сентябрь. Павел нахмурился, плотно прижал верхнюю губу к нижней. Какого чёрта его четырнадцать дней держали в палате? Именно этими курами он должен был заняться наутро после происшествия на вокзале, которое в планах оперуполномоченного, разумеется, не значилось.

На станции Искитим Катков оказался неслучайно: из Омска приезжала его вторая жена Мария, ездившая навестить мать. В Омске-то он с ней и познакомился – был тогда на срочной службе в полку НКВД. Камнем на шее Павла висел его первый брак с односельчанкой Матрёной. Любви не было: поженили молодых в 1930 году, не спрашивая согласия. Для крестьян-середняков Катковых женитьба Павла была выгодна – родители Матрёны держали восемь лошадей и пятнадцать коров. Но легче от этого, что ли, девятнадцатилетнему парню, если не лежит душа к избраннице родителей – пусть даже привлекательной? Поэтому призыв на службу в том же тридцатом стал для Павла своего рода отдушиной.

Из письма Матрёны солдат узнал, что у них родился сын – назвали Андреем. Катков остался на сверхсрочную и домой, в алтайское село, вернулся только для разведки. Ох и наслушался энкавэдэшник обвинений, причитаний, насмотрелся на слёзы! Однако не ёкнуло сердце, не подточили солёные ручейки на Матрёниных щеках тот повешенный на него камень.

У Павла уже была зазноба – омичка Маша. В тридцать четвёртом Мария – добрая душа – сама предложила мужу попроведовать сына: Матрёна завалила почтовый ящик душещипательными письмами. Катков купил Андрейке качающегося деревянного коня и двинул на Алтай. Наигрался вдоволь с сыном, а потом вдруг словно под пресс угодил – жалость так сдавила сердце, что не дохнуть. Ночью заплаканная Матрёна затащила Павла в кровать. Так был зачат второй сын, Иван. Годом позднее у Каткова и Марии родилась дочь Алла, а перед самой войной – Элла.

В общем, Павел Филиппович являлся многодетным отцом, хотя и непутёвым, как говаривал начальник Искитимского райгоротдела милиции майор Шухринский. «Ты, Паша, на горло своей карьере наступаешь, – учил уму-разуму Каткова Аркадий Исаевич. – Четвёртый десяток пошёл, а ты только недавно старлеем стал».

«Я же не из рабочих, вот и не поднимаюсь по ступенькам. Моя участь – на первых этажах ковыряться, ближе к земле», – отшучивался оперуполномоченный.

Служебному росту, как казалось Каткову, мешало и то, что на самом деле он был не Павел Филиппович, а Парфён Филимонович. Он это, как мог, скрывал, но куда от кадровиков денешься…