Я пришёл дать вам победу

— Понятно. Собирайтесь. Поедите с нами и дадите показания в отделе. Вещи можете с собой не брать. Это ненадолго.

Бунин залез в автомобиль и, увидев на сиденье племянника, отодвинулся к двери.

Озёра Чаячьего блестели зеркальными блюдцами. Вдоль дороги тянулась поросль мелкого кустарника.

— Тормозни! — тронул Филина за рукав Сергей Ерофеевич.

— Припёрло, — пояснил он, увидев в глазах водителя немой вопрос.

— А-а! — понимающе осклабился Филин и свернул на край дороги.

Он не успел ещё заглушить машину, как раздался выстрел. Особенно громкий в малом замкнутом пространстве. Жгучая молния вонзилась Филину куда-то под вздох, он хватанул ртом воздух, но воздух не пошёл в лёгкие. Филин испуганно хлопнул глазами и ещё раз разинул рот. Нет. Это всё! Васюнин резко повернулся к сидевшим сзади пассажирам и выстрелил в Бунина.

— Дружбин! — позвал Сергей Ерофеевич притихшего Михаила, который ошалелыми глазами рассматривал мёртвого дядьку, — Вот что, брат, Дружбин! Жизнь так повернулась… Сейчас мы с тобой вернёмся в деревню. Машину бросим под горой. Ты… очень… — размеренно, с паузами, чтобы пассажир успевал воспринимать смысл слов, произнёс начальник гэпэу.

— Ты меня слышишь? — неожиданно рявкнул он, и Дружбин, вздрогнув, подскочил на сиденье.

— Д-да! Я слышу! — отведя взгляд от трупа, выдавил из себя парень.

— Прекрасно, — выталкивая Филина из машины под откос, продолжал Васюнин.

— Ты очень осторожно проберёшься домой. Соберёшь своих, необходимую мелочь и выйдешь так же осторожно к Чёрной забоке [7]. Так, чтобы вас никто не видел. Я ждать буду.

Машина дребезжала на кочках, слова Васюнина прерывались, но до Михаила начало постепенно доходить, что ему дали свободу. Не такую, о какой он мечтал, обнимая Алёну на свадьбе, но эта нынешняя свобода была много дороже. Это была свобода жизни. Он понял, что будет его семья теперь, скорее всего всю оставшуюся жизнь, беглой. Беглой, но живой. И рядом с ними будет этот человек. Спаситель... Васюнин...

... Ночь уже подмигивала звёздами, когда путники добрались до реки. Чарыш тихо шумел тёмными гребешками волн. Где-то, на другом берегу, незлобливо, словно желая всем спокойной ночи, тявкнула собачонка, ей лениво басовито откликнулась другая, и это всё, что нарушило беспокойную тишину. Здесь, именно у этого обрыва, в тихом закутке на мелководье, местные жители причаливали свои лодки после дневной рыбалки. Неожиданно с воды раздался едва слышный всплеск и звякнули уключины. Не торопясь, проблёскивая металлом вёсел, лунную дорожку на реке преодолевала небольшая плоскодонка.

— Ждите здесь, — прошептал Васюнин и осторожно стал спускаться с крутояра по тропинке к воде.

Он ступил на скользкую, омытую и утрамбованную волной, прибрежную глину как раз в тот момент, когда днище лодки зашуршало о мелководье.

— Доброй ночи, хозяин! — окликнул Васюнин гребца.

— Кого тут черти носят? — недовольно вскинулся мужик. — Не признаю по голосу... А ну, отыди дале, не искушай, человече! Не ровён час, зашибу! Чьих будешь?

— Да ты остынь, уважаемый, — как можно спокойнее сказал Сергей. — Я из органов. Начальник местный. Васюнин, слыхал небось?

— Ну дак как же не слыхать? Само собой слыхал. Кто ж не знает Сергея Ерофеича? Наслышан, — без особой радости пробурчал лодочник.

— Помощь твоя требуется, уважаемый.

— Эт чего-жь надать? — раздалось из лодки, и сверкнул огонёк спички.

Луна полужирным месяцем, не успевшим ещё нагулять бока, вырвалась из небольшой тучки и, обрадовавшись простору, заиграла бледным светом на волнах. Васюнин увидел, что в лодке стоял мужик годами крепко за шестьдесят. Нечёсаная борода клинышком торчала из-под капюшона дождевика.

— На ту сторону нам срочно надо переправиться, отец! Время не терпит.

— Хм! — взлохматил бородёнку мужик и осветил папироской крупный нос. — Эт можно, конечно, коль надать! Дык чёжь свету не дождатси? По ночи блукать, чай, не с руки?

— Дело важное, сам понимать должен! Стал бы я в темноте ноги бить? И если бы не срочность и не секретность, то и на машине бы доехали. Нельзя до утра тянуть, отец! Выручай!

Мужик тяжело засопел. Бросил окурок в воду, сел на доску.

— Добро! Полезай! Надать, так надать. По темени мотыляться туды-сюды, радости полные штаны, — забурчал он себе под нос.

— Не один я. Сейчас остальных кликну.

— Ишшо не лучче! — хлопнул ладонью себя по коленке мужик. — И сколь там вас?

— Так это, пятеро получается.

— Ишь как. Пятеро. И куды я вас сажать буду? Потопнем. Не паром у мине, чай.

— А если в два захода? Грести и мы сможем, чтоб тебя не утруждать. А, отец? Выручай.

— Та не хай! Волна вроде не велика. Борты я ишшо по прошлом годе нарОстил. Авось пронесёт. Кличь своих. Токась лодку давай сразу развертаем носом к тому берегу, чтобы не табанить с вами тут.

Васюнин ухватился за борт и, не дожидаясь, когда хозяин лодки вылезет, чтобы помочь ему, подогнал плоскодонку кормой к себе.

— Отец, а правильно ли это? Придётся через всю лодку проходить. Может, боком поставить?

— Не, борт наклонют и черпанём. Лучче по решётке тИхонько сзаду до переду.

Сергей Ерофеевич спорить не стал. Человек, проживший на реке не один десяток лет, лучше разбирается, что и как надо сделать. Ребятишки сидели, нахохлившись, как зяблики в ненастную погоду, втянув головёнки в плечи, приткнувшись к бокам Алёны. Заметив появившегося из-под яра Васюнина, Михаил поднялся и с тревогой посмотрел на него.

— Всё в порядке, — успокоил парня начальник ОГПУ, — договорился. Перевезут нас на тот берег. Собираемся живенько и пошли.

Он бережно поднял на руки одного из братьев, подхватил лежавшую на траве котомку с нехитрым скарбом, который успела собрать в дорогу Дружбина, и осторожно стал спускаться вниз.

— Тю, так вы с малятами, — пропуская Михаила с пацанятами, протянул мужик. — И носят вас черти. Не сидится дома. Видать и впрямь дело важное, коль с детьми прётесь в ночь. Ну, расселись, чё ли? С Богом, тронемся, — и осекся было, но поняв, что сотрудник из органов не зацепился за фразу, спокойно выдохнул.

Вёсла глубоко ушли в волну и лодка, дрогнув, отчалила от берега. Борта практически сравнялись с водой и мужик грёб аккуратно, без рывков. Плыли молча. Пацанята прижухли на корме на коленях Михаила, уткнувшись головёнками ему в плечи. Ноги немели, но Дружбин боялся пошевелиться, чтобы не опрокинуть лодку.

— Тут пристать то трудно, — нарушил тишину мужик. — Берег пологий. Отмель большая. Брести вам придётся. Хотя, погодь-ка. Тут рядышком коса серпом изогнутым идёт.

— Ничего. Чай не сахарные, не растаем, — откликнулся Васюнин.

— Ну, ну, — буркнул мужик и осторожно затабанил веслом, выруливая в заводь, образованную вклинившимся в русло реки песчаным клином. — Тут ловчее будет. Тихонько прыгай. Вишь, до берега чуток. Глядишь и не намокнете.

Стараниями гребца, действительно, удалось подплыть к небольшому песчаному языку. Поразительно, как он только увидел его в этом мистическом, чарующем свете луны. До сухого песка лодку отделяла полоска воды с полметра шириной.

Васюнин допрыгнул без труда. Лодка отчалила по инерции назад, и мужик подгрёб вновь.

— Давай ребятишек, — сказал Сергей Ерофеевич и протянул руки, принимая пацанят.

Даже Алёне удалось выбраться на берег, не замочив ноги.

— Спасибо, отец! Выручил. Незадача только, видишь, в том, что нет у нас ничего такого, чем можно было бы отблагодарить тебя, — сокрушённо произнёс Васюнин и похлопал себя по карманам.

— Вот, возьми, — протянул он начатую пачку папирос. — Не обессудь. Ей-ей, больше ничего нет.

— А я чё, за награды твои вас вёз, чё ли? — обиженно вскинулся мужик, но папиросы принял. — Прощевайте.

Звякнули вёсла в уключинах, и лодка, оставляя небольшие буруны за кормой, заплескала в темноту.

Ныло плечо, затылок долбил нудный дятел, но Васюнин, усадив на загривок одного из братьев, уверенно зашагал в сторону гор. Луна расщедрилась, пробивая муаровую дымку облаков, рассыпала тёплый, нежный свет. Казалось, что она, наполняя ночь волшебством, старательно успокаивала души путников. Однако тревога подгоняла Васюнина. Мужик, что переправил их через Чарыш, человек, может быть, и хороший, но искушать судьбу не следует. Лучше убраться от этих мест подальше. Отдыхать некогда.

Доверчивость прошлого раза, когда они заглянули в один из домов на окраине Красноярки попросить у бабки картошки, едва не обернулась их арестом. Бабулька была услужливо-сердобольной. Сочувственно всплеснула руками, увидев детей, подскочила к уставшим ребятишкам, прижала их к подолу. Подол пах парным молоком, и голод усердно потянул струнки желудка.

— Да чёй-то вам картошечку голую исти? К присидателю нашему давайте вас сведу. Он девкам указ даст, чёбы в колхозной столовой накормили, как подобат. Небось не объедите, — защебетала женщина.

— Хорошо живёт ваш колхоз. Хозяйственный, видно, у вас председатель. Столовую держите. Колхозников кормите. По нынешним-то временам это многое значит. С удовольствием бы перекусили, да только нет у нас часу — расхаживать, мать. В Пристань торопиться надо, — устало выдавил из себя Васюнин.

— А чегой-то пёхом? — с нарождавшимся подозрением приспросилась бабуля.

— Лошадь подкову сбила. У Чарышского в кузне кинули, — махнул рукой вдоль улицы Сергей Ерофеевич. — К обратному пути обещались копыто подправить и новую подкову изладить. Вы, бабушка, не волнуйтесь. Мы картошки немного возьмём и тронемся дале.

Хозяйка согласно закивала головой.

— Да–да–да! Картоху — это можно. Картохи-то чё ж не дать? Вон, в сенках, ведёрко стоит набратое. Оттуль и нагребите, сколь хочете.

Алёна стянула с головы платок и протянула Михаилу. Он сноровисто стал выкладывать картофелины из ведра. Бабулька нежно гладила головёнки братишек.

— Намаялись, сердешные, дидятки. Не жалеють вас дядьки с тёткой. А ты, мил человек, — встрепенулась она, обращаясь к Васюнину, — у присидателя нашего спросил бы лошадёнку. Небось не откажет с ребятами-то малыми — отвезут в Пристань.

— Сейчас каждая кобыла в хозяйстве задействована. Отрывать от производства нам совесть не позволит. Ничего, потихоньку и пешком напрямки доберёмся, — матерясь в душе на дотошную старуху, ответил начальник гэпэу.

Уходили, озираясь. Хозяйка стояла у плетня и провожала подслеповатым взглядом из-под ладони.

Удалившись метров на двести от деревни и укрывшись за невысоким курганом, беглецы торопливо развели костерок и бросили в угли клубни. Дожидаться, когда картошка пропечётся, не хватило терпения. Михаил палкой выкатил картофелины из костра и, подув на них, поперекидывав с ладони на ладонь, немного тем самым остудив, протянул ребятне. Молодые зубы вонзились в грязную, хрустящую кожуру клубней. Васюнин улыбнулся.

Удалившись метров на двести от деревни и укрывшись за невысоким курганом, беглецы торопливо развели костерок и бросили в угли клубни. Дожидаться, когда картошка пропечётся, не хватило терпения. Михаил палкой выкатил картофелины из костра и, подув на них, поперекидывав с ладони на ладонь, немного остудив, протянул ребятне. Молодые зубы вонзились в грязную, хрустящую кожуру клубней. Васюнин улыбнулся.

— Что, вкусно?

Мальчишки утвердительно мотнули головой.

— Сергей, посмотрите туда, — протянула руку в сторону деревни Алёна.

Васюнин резво вскочил на ноги. Вдоль ветхих плетней цепочкой растекались тёмные фигурки.

"Какая же ты умница, Алёна, что вовремя обратила внимание на это направление".

— Уходим. Это за нами.

Все вытянулись в струнку и уставились в сторону деревни.

— Быстро, быстро, — подгонял Васюнин, запихивая в платок оставшуюся картошку. — Вот, карга старая! Сдала всё-таки, стерва!

Они успели уйти. Подбежавшие к костровищу недолго потоптались рядом с ним, но преследовать не решились. Или просто не понимали, в какой стороне искать беглецов, и махнули рукой, предоставив эту возможность другим — в следующих деревнях. Рано или поздно бегунки должны где-нибудь объявиться. Голод не тётка.

Сейчас Сергей Ерофеевич решил подстраховаться и, не думая плохого о переправившем их через реку мужике, поспешил поскорее покинуть прибрежную зону. Путники медленно углублялись в предгорье.

— Надо двигаться в сторону Чемала, — высказал своё решение Васюнин.

— Чемал? — переспросил Михаил.

— Да. Это в Ойротии. Мне один арестант рассказывал про это место. Благодатное, говорил. Климат там мягкий. Эх, карту бы нам. Но по моим расчётам Ойрот-Туру мы уже стороной обходим, это у них столица автономии, а дальше по-над рекой и до Чемала дойдём. Горами, конечно, ближе будет вёрст на тридцать, чем вдоль трассы, но там по ходу посмотрим, как парнишки себя чувствовать будут.

Васюнин устало опустился на поваленное дерево. Бережно снял с плеч уснувшего Стёпку и, бросив на траву мягкий узел с одеждой, уложил на него мальца.

— Название чуднОе какое-то, — хмыкнул Михаил. — Как будто вопрос задаёшь: «Чё мал?» Ну, вроде, чё не вырос?

Сергей Ерофеевич, осторожно помяв пальцами плечи, в блаженстве вытянул гудевшие ноги.

— Чемал, если перевести с алтайского, это — муравейник, — объяснил он. —Понимаешь, на месте села паслись огромные стада овец и коз. Сверху они казались муравьями. Вот отсюда и пошло название. Там есть миссионерский стан. И храм на острове Патмоса. Надеюсь, что нас приютят на время и не сдадут.

Алёна устало клевала носом. Сон разморил всех, но Васюнин безжалостно толкнул женщину сапогом в ботинок.

— Пора. Встаём. Ещё с часок пройти надо, потом отдохнём подольше.

Михаил разбудил братьев. Ребятишки закуксились, но, посмотрев на усталые лица старших, умолкли и медленно пошли вслед за Сергеем.

Горы упорно не хотели приближаться. Казалось, протяни руку — и вот они. Но тонули в вечности минуты, оставались позади цветочные ковры, а первые взгорки с неумолимым постоянством почему-то убегали прочь.

Всадников заметили поздно, когда они вынырнули из ложбины и намётом припустили в сторону путников. До спасительной рощи беглецов отделяла широкая луговина плачущего седого ковыля. Спотыкаясь о кочки, нарытые кротами, путаясь в белёсых метёлках травы, люди бежали под защиту густых зарослей дикой облепихи.

— Михаил! Дуйте в горы, не останавливаясь. Я их задержу, — бросив узелок с вещами на землю, крикнул Васюнин.

— Да как же? — остановился Дружбин.

— Твою Не время цацу из себя строить. Сказал — спасай шибздиков, — и, увидев, насколько испуганные и печальные глаза у Алёны, добавил:

— Я догоню вас Ну, правда!..

Дружбины стояли. Было уже слышно, как хрякали под седлом взмыленные лошади.

— Я постараюсь. Бегите! — и, не оглядываясь, пригнувшись поспешил навстречу преследователям.

Выстрел хлестко шибанул по перепонкам Михаила. Заорали, спешиваясь, всадники. Ответно забухали их карабины.

Васюнин стрелял прицельно, не торопливо, размеренно. Прятаться было бессмысленно и негде. Он перекатывался в шёлковых нитях ковыля, стараясь как можно чаще менять месторасположение. Главное — не предоставить удовольствия стрелкам поймать себя в прицел.

С каждым шагом дышать становилось всё труднее и труднее. Наконец-то пошёл затяжной пологий предгорный подъём. Рот хватал разреженный воздух. Кислорода не хватало. Сердца бешено колотились.

Дружбины бежали через боль. Звук выстрелов резко оборвался и наступила гнетущая тишина. Михаил остановился. Где-то внизу и уже далеко тревожно ржали лошади. Людей слышно не было.

Ребятишки и Алёна загнанно повалились на траву. Михаил рухнул рядом. Он понимал, что надо встать и идти дальше. И он мысленно поднимал себя на ноги, подгонял в горы, но побороть усталость не мог.

«Надо дождаться Васюнина», — убеждал он себя, оправдывая свою задержку. И между тем он прекрасно осознавал, что Сергей Ерофеевич не придёт. Он понимал, что это свинство по отношению к своему спасителю со стороны Дружбиных, если они не поднимутся сейчас и не двинутся дальше. Великой ценой им было даровано время, чтобы оторваться от преследования. И если они не используют возможность уйти и их догонят, то гибель Васюнина станет бессмысленной жертвой.

Пересилив томную сонливость, которая незаметно подкралась и повесила пудовые гири на веки, Михаил поднялся. Присел два раза, разминая ноги, подпрыгнул, размахивая руками и тихонько потрепал за плечи братишек.

— Степан! Иван!

Дружбин – старший старался показать братьям, что считает их взрослыми и значит вести себя они должны тоже по-взрослому.

— Вставайте. Идти надо. Отдохнём попозже.

Пацанята нехотя, но молча, поднялись и ухватились вдвоём за узелок с вещами.

Горы медленно вплывали в сумеречный туман. Казалось, будто солнце зацепилось игривым лучиком ненадолго за краешек горы, потрепало им на прощание замшелые камни, и усталое, обессиленное рухнуло на ночлег в невидимые отсюда покои.

Ночь упала сразу. В недалёкой вышине заморгали, просыпаясь, звезды. Ещё намедни луна была крутобокая, а вот теперь, погляди ж ты, продрал глаза остророгий месяц и лениво озарил, отдававшую небесам тепло, землю. Где-то в горных трущобах глухо протрубил рогач — марал. Может, зазывал на бой соперника, а может — искал убежавшую маралиху.

Испуганно вспорхнула из кустов пичуга, и к костру, раздвинув ветки неизвестного Михаилу кустарника, стоявшего плотной стеной, вывалился бородатый мужик.

Искорки костра, словно стремясь познакомиться, потянулись к слипшейся бороде незнакомца.

— Вот ишшо. — недовольно буркнул тот, отмахнувшись, ловко скинул заплечный мешок, взбил его слегка и сел на него.

— Судьба погнала, али люди спровадили? — обратился мужик к Михаилу. — Да вы не тушуйтесь. Не тушуйтесь, — успокаивающе произнёс он, и достал из-за пазухи листок бумаги.

Разгладил его на колене и, водя грязным пальцем по строчкам, зашевелил губами.

— Вот грамотку по деревням расклеили. За убийство сотрудника госорганов разыскивается семья Дружбиных.

Алёна испуганно зажала рот ладонью.

— Сказал же: — не тушуйтесь, — успокоил мужик, увидев реакцию женщины. — Зовут меня Фрол. И, я так кумекаю, что буду я вам полезен, чада.

* * *

Провёл отец Демид обряд крещения новых поселенцев и стал Михаил Дружбин Мефодием, а жена его Алёна — Милицей. Одного мальца — Степана крестили именем Евсей, а другого — Ваньшу — Елизаром. Община пополнилась новыми людьми, надо было строить дополнительное жильё.

Лес заготавливали километрах в тридцати от поселения. Лиственницы стояли ровненькие, звонкие. Двумя лошадёнками, которые были найдены вдалеке от мирских поселений и приведены Фролом месяцев семь назад, брёвна стащили к месту застройки за месяц. Месяц ставили дом и к октябрю супружескую пару с детьми заселили.

----------------------------------------------------------------------------

[1] Пузики — растение называется ластовень сибирский, полевые огурчики.

[2] Чернышев Василий Васильевич — 1930—1937 г.г. — Командующий войсками Дальневосточного пограничного округа.

[3] Кубасов Борис Васильевич - в 1933-1935 секретарь Барнаульского горкома. Арестован - 16 августа 1938 г. Осуждён - 17 января 1940 г. Дело прекращено по реабилитирующим обстоятельствам, из-под стражи освобожден

[4]В реальной истории расстрел происходил в 1933 году.

[5] Михаил Евгеньевич Хабаров - председатель Барнаульского городского Совета рабочих и крестьянских депутатов. В 1938 году Михаил Хабаров был репрессирован.

[6] Печурка — (также встречаются названия горнушки или гарнушки) — неглубокие ниши в корпусе русской печи. Такие ниши служат для сушки посуды, грибов, трав и др.

[7] Забока — Лесок, роща по берегам рек или озера.

--------------------------------------------------------------------------

Эпизод десятый. Год 1998

Соловьёв откупорил вторую бутылку водки, наполнил стаканы и посмотрел на Стёпу.

Степан отрешённым взглядом уставился в банку с маринованными домашними огурцами и не видел ничего вокруг.

— Главное, что сам живой, — вставляя стакан в руку Глумову, произнёс Соловьёв.

Кинолента событий последней недели прокручивалась в сознании Степана.

Начиналось всё, как нельзя лучше. Искусственные цветы в Новосибе он купил с таким изумительным дисконтом, что не мог представить себе даже в самых дерзких мечтах. Прибыль вырисовывалась солидная, даже при условии, что часть товара ему придётся скинуть по оптовой цене, чтобы по быстрому запустить вырученные деньги организацию выезда поискового отряда, пока позволяли погодные условия на местах раскопок. Приближалась Троица. Не будут справляться продавцы на рынке, можно будет выставить точку на кладбище. Спрос на цветы будет — товар проверенный.

Утром Глумова разбудил телефонный звонок. Ещё без истерики, но трясущимся голосом, продавец Галина спросила:

— Степан Сергеевич, Вы что, товар вчера не привезли?

Степан сел на диване.

— Почему не привёз?! Гараж забит под завязку. Перечень и ценники у входной двери на полочке, как обычно. Разбирайте с Ниной, сортируйте по палаткам.

— Степан Сергеевич, гараж пусто-ой, — завыла Галина. — Пришла сейчас — замок закрыт. Открыла дверь, а тут пусто.

Шутить Галина была не обучена. Тем более, когда дело касалось денег.

— Вызывай милицию. Я — скоро!

Местный «Пинкертон» лет двадцати двух, выбрасывая, как цапля, свои длинные худые ноги-ходули, важно прохаживался у дверей гаража.

— Куды прёшь? — заорал он на Степана, когда тот попытался подойти к своему складу.

— Это — хозяин, — поднялась с полосатого баула зарёванная Галина.

— Что ж Вы, гражданин, этак то? Ни сигнализации, ни охраны. Тут можно было от соседей запитать энергию и поставить тревожную кнопку, — приступил к нравоучениям следователь.

— Всё упёрли, Степан Сергеевич. Вот, только перчатки в бауле остались, — хлюпала носом Галина.

— Я уж и не знаю даже, как теперь воришек искать. Подходи — бери, кто хочешь. Дурак не воспользуется, а мне теперь, что прикажете делать?

Минут двадцать Глумов слушал лекцию, потом отвернулся к Галине:

— Галина Викторовна, закончите с... милицией, пожалуйста. Я — к местным авторитетам побегу. От них пользы явно больше будет, чем от лектора.

— Вы Вы Да я, — забрызгал слюной сыскарь, но Степан, не обращая на него внимания, молча сел в машину и уехал.

Он не успел доехать до «Масла», местного авторитета, как зазвонил мобильный.

— Привет, Стёпа, — раздался в трубке приветливый, наполненный жизненной энергией, голос.

Это был голос довольного жизнью человека. Человека, которому удалось что-то совершить, и от этого совершённого он находится в ожидании получить ещё большее удовлетворение.

— Узнал? Это я — Паша. Синица на хвосте принесла — у тебя проблемы. Или врут?

— Разберёмся, — как можно спокойнее, придавая голосу тональность безразличия, ответил Глумов.

— Ну-ну! Желаю тебе успехов в этом нелёгком деле... Я, собственно, чего тебе звоню-то? Понимаешь ли, какой напряг случился - мне денюфка завтрема нужна будет.

— Почему завтра? — припарковался у обочины Степан. — Мы с тобой договаривались, что деньги ты даёшь на месяц. Прошло только десять дней.

— Планы изменились, дружище. Вот бывает же такая зараза, прикинь? Бац — и планы меняются. Да и в чём вопрос? Денюфка моя? Моя-а! Я хозяин своему слову? Хозя-яин! Кады хочу — даю его, а кады хочу — забираю. Бумажки у нас промеж собой есть? Не-ету, Стёпа-а! Так что — завтра жду! — твёрдым и злым голосом закончил Павел.

«Вот урод», — Степан со злостью отбросил «сотик» на сиденье.

«Ладно, об этом с Маслом тоже перетру», — подумал он, успокаиваясь, но авторитет отдыхал в Горном Алтае. В «офисе» сообщили, что «шеф» должен вернуться дня через два. Если не переиграет чего и не решит подзадержаться. Но, понимая, что ситуация у «терпилы» неординарная, предложили ему рассмотреть вопрос с Кузей, который при Масле был «бригадиром». Надо отдать должное, Кузя выслушал Степана внимательно, прикинул, какой размер доли упадёт в случае положительного исхода в общак, и подошёл к решению проблемы ответственно:

— Значитца так... Я парней сейчас заряжу, чтобы они пошустрили, процинковали чё к чему, а ты, давай, послезавтра подгребай часам к трём. И Масло подтянется к тому времени.

Вывод из всей речи «бригадира» Степан сделал один: основные розыскные мероприятия начнутся не ранее того, как состоится встреча именно с Маслом. Сейчас же получена просто отметка о проникшившихся существующей проблемой братках, чтобы обратившийся не бегал больше по каким-либо другим адресам. Ему дали понять, что «займутся».