Я пришёл дать вам победу

— Дядь Семён, ты чего? — растерянно посмотрел на Бунина племянник. — Жрать то малым надо чего-то. Я ж не для себя. На себя и на Алёнку уж давно рукой махнул. У них вон брюхо к хребту прилипло. Они-то за что одну крапиву да пузики [1] трескают?

Михаил распалился, побагровел. Челюсти сжались так, что крупные желваки загуляли по скулам. Он резко рубанул рукой, рассекая воздух.

— Ворую, говоришь? Да, ворую! Что, обеднел твой колхоз от горстки зерна? Нартов - любимец твой и собутыльник, председатель недоделанный, харю нажрал такую, что лошадь, бедняга, издыхает в коляске, его жопу еле тянет. Хребет у неё прогибается, суставы трещат и ноги трясутся. С каких таких барышей он жирует? Не из общих ли, колхозных запасов тянет? Или это у вас по-другому называется: содержание ценного сотрудника на особом довольствии? Этому члену партии брюхо ноздри чешет, а Неплюевы, эвон, уже шестые в деревне, кто дитёв своих от голодухи хоронют. Ты хошь, чтоб и наших на луговину снесли? Это ж племяши твои. Кровь от крови…

Бунин зыркал опьяневшими глазами, соображая, что ответить на прозвучавшую отповедь племяша, и, не найдя ничего лучшего, как вернуться к своему изначальному визгу, вновь заблажил:

— Хучь ты мне и сродственник ! Хучь и кровь от крови мы с тобой

Бунин спешно плеснул в стакан самогон, закинул спиртное в глотку и, сграбастав куцый картуз с лавки, выскочил из избы. Михаил обречённо опустил опухшие от косовицы руки

Алёна мелко вздрагивала плечами, глотая слёзы. Пацаны, проглотив картофелины, сладко посапывали на печи. Михаил нервно курил у двери, едва приоткрыв её, чтобы дым вытягивало в сени.

В сенях жалобно заскрипели половицы. Запах свежего гуталина ворвался в жильё, опережая хозяев надраенных сапог. Дружбин слышал, что Васюнин был вообще - то не зверствующим сотрудником доблестных органов. Мужики, опасливо озираясь, судачили на перекурах, что в день, когда постучат в твою дверь, лучше было бы, если стучащим оказался бы Васюнин. Сергея Ерофеевича выдвинули в кресло начальника окружного ОГПУ по прибытии на родные земли, после того, как он упросил Блюхера отпустить его из армии на покой. Стали сказываться старые раны Гражданской. Временами конвульсивно дёргало порванное осколками плечо...

* * *

... — Обидно, Сергей Ерофеевич! Такого начальника погранотряда мне на твоё место подобрать будет сложно. Может, потянешь ещё годик — другой. В погранучилище приметил я не так давно мужика смышлёного. Видно, что не из-за формы лямку армейскую тянет. Не пустоголовый. Чернышёв [2] приглашал меня на учения погранцов своего округа и там я наблюдал за этим командиром. За дело радеет, и о бойцах думает. Он готовый начальник отряда. Его учить — только портить. Как выпустится, к себе планирую забрать. С ГПУ, думаю, вопрос утрясу. Вот ему и твоих ребят доверить не боязно. Дождись его, а?

— Василий Константинович, ты меня знаешь. Не припёрло бы — даже не заикнулся бы со своей просьбой. Пойми, сам за себя боюсь: голову клинит. Контузия, наверное, проснулась. И плечо так рвёт, что готов зубами руку напрочь оторвать... В глушь уйду. Старики у нас на Алтае — знатные травники. Авось подлечат.

Блюхер задумчиво посмотрел на дернувшееся в непроизвольной конвульсии плечо Васюнина и твёрдой ладонью обхватил израненную руку комэска.

— Ну что ж! Быть по сему. Давай, обустраивайся в лесах сибирских. Неровён час и мне приткнуться надо будет, — криво усмехнулся и добавил: — На лечение.

* * *

... Васюнин прибыл в Барнаул аккурат к Октябрьским праздникам. Город готовился к демонстрации.

На центральном проспекте крепили транспаранты, прославлявшие величие народной революции.

Радостные, разгорячённые предпраздничной суматохой люди воодушевлённо развешивали на домах красные флаги. Казалось, что всё население города высыпало на улицы и занималось украшением фасадов. Работать на производстве было некому.

— Да-ра-го-ой! — раскинул в объятиях руки секретарь горкома, встречая Васюнина у порога своего кабинета. — Доложили, доложили! Такогочеловека в наши края… Это… Ты даже сам не представляешь, насколько это большая удача… Пограничник с боевым опытом. Чекист с чистыми руками и горячим сердцем. Это мы, можно сказать, как будто тайменя захлестнули… Ха-ха!

Складки на переносице секретаря собрались в узкую линию.

— Ты даже сам не знаешь, каков подарок ты мне сделал. Ты же… Эх, Сергей Ерофеевич! У меня ж гэпэу без головы. Данилова в Запсибкрайком отозвали, а вместо него Филина оставили.

Кубасов [3]обречённо махнул рукой.

— Филин этот… Ни сова, ни ястреб… Ни город не тянет, ни районам помощи от него.

Борис Васильевич резво подскочил к Васюнину, схватил его за изувеченную руку и потащил к карте. Сергей поморщился от боли, но секретарь не обратил внимания.

— Ты посмотри, какие просторы… А знаешь, сколько врагов на этих просторах ошивается?.. Причём, заметь, внутренних... Вон, недавно на овчинном заводе беляки производство развалили. Данилов расковырял их. Взяли «субчиков». Камягин, Твердохлебов, Пестерев. А как маскировались? Не мужики — золото! Ни за что не подумаешь на них чего худого. Чуешь? А такого Данилова у меня теперь нет. Хороших всегда забирают туда, где повыше.

Васюнин неопределённо пожал плечами.

— Это ни для кого не является секретом, что на местах нет-нет да проявляются различные ячейки, состоящие из бывших офицеров, кулацких элементов, не признавших и ненавидящих советскую власть. И это не только на Алтае. На Дальнем Востоке, где я служил, такое тоже имеет место быть. Что и говорить, какого региона не коснись, повсеместно они пакостят, вредят, наносят различными способами ущерб народному хозяйству. Отстреливают руководство колхозов, сельсоветов и районов. В некоторых областях стараются побольше уничтожить командирский состав подразделений, погранзастав.

— Вот то-то и оно… Ты и сам всё прекрасно понимаешь... Повылазили недобитки... Распоясались от безнаказанности... Жуть!.. Короче, что я тебя тут убалтываю, как девку красную на греховные действия? — направляясь к столу, решительно произнёс Кубасов и что-то быстро записал на отрывном календаре. — Назначение твоё я согласую без проволочек. Сейчас Хабаров придёт — это наш Предгорсовета. Не сомневайся, он тоже будет за твою кандидатуру. При тебе позвоним в Новосибирск и все нюансы согласуем. Да что там Новосибирск? Если потребуется, то я и до товарища Менжинского дойду! С твоим-то опытом ты кого надо быстро прищучишь. Можешь хоть сегодня кабинет занимать. Всё здание огэпэу в твоём распоряжении.

Васюнин изумлённо посмотрел на секретаря.

— Ну, во-первых, я вообще-то, зашёл на партийный учёт встать. Из рядов Рабоче-Крестьянской Красной Армии списан по состоянию здоровья. И на ближайший год планов по трудоустройству никаких не строил. Направляюсь в Белоглазовский район. Лечиться буду у местных знахарей. А во-вторых, о каком таком моём опыте в борьбе с этими преступными элементами Вы, товарищ секретарь, ведёте речь? Я — пограничник.

Секретарь с непреодолимой грустью в глубине глаз посмотрел на Сергея Ерофеевича.

— Ну вот что прикажешь мне делать? Как быть? Ты — лечиться. Данилов — на повышение в Новосибирск. Остальные — из рабочего набора. Среди них с образованием надлежащим… А – а! — бросил обессиленно руку Кубасов. — Ну не Филина же мне на гэпэу оставлять, право дело. А помощник Начальника Барнаульского Оперсектора огэпэу Аксёнов... Это отдельная страница... Говорить о нём не имею не малейшего желания.

Секретарь умоляющим взглядом пронзил Васюнина, тяжело вздохнул и как-то устало прошептал:

— У меня же тогда от округа людей не останется… Они же на пару всех без разбора пересажают ради ромбика в петлице... Любого, кто косо взглянет, по этапам погонят... А иных и под расстрельную... Войди в положение… Прошу… Вот, полюбуйся на... труды Аксёнова. У этих процесс применения «революционного закона» исчерпывается понятием «ликвидация».

Кубасов вынул из папки, лежавшей на столе листы и протянул их Сергею Ерофеевичу. Васюнин нехотя начал читать и в процессе лицо его посерело.

«Акт. 1932 года, Сентября 28-го дня. Я, пом. Нач. Барнаульского Оперсектора ОГПУ АКСЕНОВ, составил настоящий акт в том, что сего числа в 12 часов 30 минут ночи, совместно с оперативным составом Сектора: т.т. ШОРР, ДЕНИСОВЫМ, БОЛЬШАКОВЫМ, ТАРАСОВЫМ, АТНАШЕВЫМ, ТУРЧАНИНОВЫМ, ЛУЧИНСКИМ, НОСОВЫМ, ХРАМОВЫМ, ИСАРОВЫМ, КЛЕЙМЕНОВЫМ, УЛЬЯНОВЫМ, МИХАЙЛОВЫМ, ЕВСЕЕВЫМ, БОЖОК и др. в числе 37 человек, на основании решения тройки Полномочного Представительства ОГПУ по ЗСК, от 21 апреля сего года – протокол 381 по следственному делу Барнаульского ОС ОГПУ – Вредительства в сельском хозяйстве – расстреляли следующих осужденных…» [4]

Васюнин в эти мгновенья, казалось проживал жизнь каждого из трёхсот двадцати семи расстрелянных в эту страшную ночь. Он скрипел зубами от злобы и не замечал этого. Строчки с фамилиями плясали перед глазами.

«Куксин Григорий, Шукшин Макар, Шукшин Игнатий, Шукшин Михаил. Целые семьи вредителей».

— Ну как, впечатлило? Тридцать девять человек из села Сростки приговорены к высшей мере. Четырнадцать из соседнего села Быстрянка... — аккуратно вытянув из рук пограничника листы Акта, выдохнул секретарь. — Я пытался разобраться, когда увидел доклад со списками арестованных. У меня волосы на голове шевелились. Съездил в Сростки и поговорил с населением. И знаешь, что выползло наружу? Эти, так называемые вредители, пахали как лошади на благо колхоза. Они в страду в буквальном смысле спали стоя у косяка, чтобы не уснуть крепко и не проспать зерно. Один из списка на собрании получил грамоту «Ударнику первой пятилетки»и на следующий день должен был получить в кассе премию в размере семидесяти рублей, но ночью за ним пришли и арестовали. За одну ночь взяли сразу тридцать одного человека. Вредителей. А потом объявили, что все они — члены подпольной контрреволюционной группы, которые собирались на Первое мая поднять восстание с целью свержения советской власти. Но вот доблестные чекисты сорвали этот вражеский замысел. Поговорил я и с председателем сельсовета Барановым, чьи писульки стали основными обвинительными материалами. Так вот он мне поведал, заявив, что говорит об этом лишь мне и в другом месте от своих слов откажется:«Страх толкнул. Боялся быть репрессированным, поэтому характеристики на арестованных писал под диктовку. Что прикажут, то и писал»... Мне оттуда, - Кубасов ткнул пальцем в потолок, - рот заткнули... Ну вот, теперь ты имеешь хотя бы поверхностное представление о том, что тут творится. Но это, как ты понимаешь, лишь верхушка айсберга. На самом деле всё намного страшнее. Карательные функции тройки политизировались. Она превратилась в главное средство расправы с кулаками, священниками, нарушителями государственной хлебной монополии. В состав её постоянных членов — работников Полномочного Представительства огэпэу вошли Заковский — председатель, члены — начальник секретного отдела пэпэ огэпэу Кузьмин и заместитель пэпэ огэпэу Лернер, а представитель надзора, краевой прокурор Кунов, ставит свою подпись не под грифом «согласен», а как «присутствующий». И партию затянули в эту грязь. В заседаниях тройки регулярно участвует один из руководителей отдела крайкома ВКП(б) Шварц. Какую роль представитель партии призван исполнять на тройке и есть ли у него вообще какая-либо роль? Шварц молчит, и мы не знаем. Единственное, что можно предположить, так это то, что в ходе «ликвидации кулаков» жертвами ОГПУ неизбежно оказались многие сельские коммунисты, и их судьбу на тройке следует решать с учётом мнения крайкома ВКП(б). А укороту этим опричникам нет. Ведь они, по сути, напрямую вмешиваются в традиционное правосудие. Однако настойчивый протест со стороны работников краевого суда поддержки не получил, хотя письмо наркому юстиции Янсону направила сама председатель Сибкрайсуда Веденяпина. Она указала, что эскалация внесудебного порядка в Сибири характеризуется как немотивированный шаг и просила наркома, чтобы были приняты меры к отмене фактически уже введённого, но пока ещё не совсем оформленного порядка внесудебного рассмотрения дел о бандитизме. Видишь, насколько всё увязло...

Васюнин молча достал папиросу, помял её пальцами, постучал гильзой о ноготь и, решительно засунув её обратно в пачку, сказал:

— Хорошо! Но оговорюсь сразу, не занося ногу через порог. Чтобы потом между нами не возникли недопонимания и ненужные споры. Произвола сотрудников, фабрикации расстрельных дел на всевозможных «вредителей» и повальных «белогвардейских заговоров» ради выполнения спускаемого сверху плана, ради очередной «галочки» в отчётах, извращения законов, фальсификации и поголовных арестов я у себя не допущу. Буду служить честно. По совести, а не по заказу. По-другому не умею. Нравится вам это или нет, но по-другому не будет. Это моё условие. Если Вас устраивает такой подход, тогда давайте попробуем. Я, конечно, до конца ещё не совсем уверен, что у меня получится служба в гэпэу, но попробовать готов.

— Мне нравится Ваша позиция, товарищ Васюнин, — раздалось от двери, косяк которой широкой спиной подпирал тихо вошедший мужчина в сером пиджаке.

На вид ему было лет тридцать пять - сорок. Открытое лицо, прямой взгляд широко раскрытых глаз, формирующаяся, но ещё не отросшая борода и аккуратные усы.

— Хабаров,[5]— представился он и протянул руку.

Васюнин ощутил крепость рукопожатия.

— Так вот, повторюсь, Сергей Ерофеевич, мне нравится Ваша позиция и я обеими руками за неё. Но если по совести, то давайте по совести во всём, с самого начала. Ответьте честно: Вы не боитесь, что с таким Вашим подходом к делу и таким настроем Вы и сами попадёте под жернова? Как Вы могли понять, Авгиевы конюшни чистить придётся основательно. Борис Васильевич свою попытку использовал. Безуспешно... Благо, что ещё из кабинета под руки не вывели и ночью домой не завалились.

Васюнин посмотрел на Кубасова, затем на Хабарова. Они напряжённо ждали его ответа.

— Отчего же не боюсь? Я ведь не дурак. Всё прекрасно осознаю. И более того, я уверен, что доносы на меня полетят в ваши кабинеты и в верха по линии гэпэу сразу после первого же моего разбирательства с особо ретивыми сотрудниками, которые признания из арестованных выбивают ногами... Боюсь, конечно... Да и по совести опять же: честно отслужив столько лет на благо своего народа, не хочется по итогу уйти в небытие с клеймом: «Враг народа. Контрреволюционер». Но вы знаете, о чём я думаю, товарищи? Думаю я о том, что, если мне удастся за то время, которое мне отпущено, оградить хотя бы десяток простых колхозников, граждан, от произвола, я буду готов пойти под эти жернова.

— А ты не допускаешь, что твои труды окажутся напрасными? Вот ты выпустишь человека, а после твоего, тьфу-тьфу, ареста его опять закроют, — прищурился Кубасов.

— И такое вполне возможно, – спокойно ответил Сергей Ерофеевич. — Но я буду знать одно точно: я хотя бы попытался, а не закрыл банально на беспредел глаза.

— Ну... будем надеяться, что нас всех минует сия печальная чаша, — потёр подбородок Кубасов, кинул взгляд на Хабарова и продолжил: — Могу сказать однозначно, Сергей Ерофеевич, что ты можешь быть уверен в том, что с нашей стороны… – он опять посмотрел на Хабарова и, увидев его кивок в знак согласия, закончил: – получишь нашу полную поддержку. Пока это будет в наших возможностях. Мы ведь тоже ходим по лезвию... И вот ещё что: знахарей для тебя мы любезно пригласим сюда, на полный пансион. Пусть поживут у тебя и поправят тебе здоровье... Полагаю, что такой вариант будет неплохим. Закрываем сразу два вопроса: ты трудишься, это в наших интересах, и лечишься, как ты и планировал на текущий год для себя. В завершение прошу тебя: возьми особо под свой личный контроль Барнаульский и Рубцовский округа. Напряжённо в них.

* * *

Дружбин протёр впалые от усталости и недоедания глаза и откинул дверной засов.

Васюнин приехал с Филиным. Сергей Ерофеевич пытался отвертеться от сопровождающего, искал причину отправить помощника куда-нибудь в район, но не смог ничего придумать и вынужден был взять Филина с собой.

Филин сразу же по-хозяйски, не удостоив даже мимолётным взглядом Михаила, прошмыгнул в избу, решительным рывком откинул занавеску на печи, перешевелил ручищей головёнки спавших ребятишек и, нагнувшись, дёрнул кольцо подполья. Васюнин грустно вздохнул и устало опустился на скамью у входа.

— Вот, гражданин Дружбин, поступило на Вас донесение!

Из погреба высунулась фуражка Филина, потом, кряхтя вывалилось всё тело. Он нервно срывал с лица прилипшую паутину.

— Нету тут ни шута. Ветер празднует победу.

Васюнин обвёл взглядом скудную обстановку жилища.

— Зерно куда спрятали?

Михаил обречённо посмотрел на Алёну и достал из печурки [3]миску с пшеницей.

— Вот. Сушить поставил.

Филин тупо уставился на жёлтые зернышки.

— Ты чё, издеваешься? Это всё?

Михаил дёрнул плечом.

— Всё. Да Вы у дядьки-то моего спросите. Он же сам видел. Зачем напраслину возводить? Я и принёс-то только то, что в сапог через голенище насыпалось, когда по гурту ходил - зерно ворошил, чтобы сохло лучше. Не вру. Ей-богу! – и осёкся.

Уловили… Не пропустили... Васюнин оставил без внимания, но Филин вскинулся, как наскипидаренный.

— Ей бо-огу? Комсомолец? Богом кроешься, вражина?

Серей Ерофеевич поморщился. Кинул взгляд на поникшего разом Михаила. Опёрся ладонями в колени и рывком встал.

— Собирайтесь, Дружбин. Поедем! Будем разбираться... По совести, — и, обернувшись к своему помощнику, с выраженной неприязнью, бросил: — Филин, не забудь этот тяжеленный мешок с пшеницей прихватить. Вещественное доказательство как-никак.

Алёна заломила в молчаливой истерике руки. Кинулась к Михаилу. Он растерянно озирался по сторонам, не соображая, что же нужно сделать. Он понимал, что его забирают, но не мог сосредоточиться и построить очередность своих действий.

«Собирайтесь. А что брать-то?»

Что могла собрать мужу Алёна, когда в доме и так нет ничего? Шаром покати. Положила пяток картофелин, одно яйцо варёное, исподнее чистое, портянки сухие. Васюнин толкнул дверь и вышел в сенки. Противна была ему процедура увода людей из их насиженных мест. Особенно ненавистно было ему отрывать от насиженного гнезда мужика-лапотника, у которого в избе гуляет ветер и нищета с голодом. Что по сути сделал этот парень? Своровал? Можно и так сказать. От хорошей жизни он пошёл на эту хитрость? А если рассудить, то парнишка мог ведь и не обратить внимания на попавшее в сапоги зерно. Обнаружил дома и что? Собрать и отнести обратно в гурт? Когда соизмеряешь масштаб воровства чинов, обличённых властью, и вот таких «горсточников», душа кипит от гнева. Буквально вчера взяли начальника ОРСа в городе, у которого изъяли тринадцать тонн муки, девять тонн гречихи, двенадцать коробок тушёнки и сорок литров подсолнечного масла. Сахар и папиросы на фоне остального были каплей в море.

Он стоял у крыльца и нервно курил, мелко затягиваясь и с силой, со свистом выталкивая сизый дым из ноздрей. Со стороны колхозной конторы по улице, спотыкаясь, спешил секретарь парткома. Шаг его мог бы быть расторопнее, но мешала бывшему партизану подбитая колчаковцами нога.

Рядом с ним, пытаясь на ходу пожаловаться на кого-то, семенила Марчиха. Женщина она была дородная, невысокая, и юбка у неё была объёмная, словно купол, оберегающий накрытое вокруг её личное пространство. Пылил подол Марчихи прилично, издалека можно было принять за шлейф от двуколки председателя правления. Васюнин понял, что спешат по его душу и, дабы облегчить страдания инвалида, шагнул на встречу Юдину.

— Товарищ Васюнин! Товарищ Васюнин! — ещё на подходе заголосил секретарь запыхавшимся голосом. — Звонят Вам Звонят Из городУ Быстрее

Сергей Ерофеевич оглянулся на избу Дружбина. Филин ещё не вывел Михаила.

— Садись в машину. Сейчас поедем.

В дверном проёме показался Дружбин с небольшим дорожным узелком в руках. За ним, зычно сморкаясь, вынырнул на ступеньки Филин. Следом, прижав к глазам платок, появилась Алёна.

— Так! Быстро все в машину. Город на проводе, — объяснил Васюнин Филину.

Звонил Горлов, старинный знакомый Васюнина. Они не были друзьями, но Горлов, как и Васюнин, прошёл армейскую школу и в органы попал так же по приглашению секретаря горкома партии, поэтому они старались по возможности поддерживать, подстраховывать друг друга.

— Слушай внимательно и не перебивай.

Голос звучал взволнованно и зажато. Телефон трещал. Напряжённость терялась частично по пути, но тревога чувствовалась в каждом слове даже на расстоянии.

— Дома тебе появляться не следует. Твоя чрезмерная лояльность к некоторым товарищам и резкость в общении кое с кем кое-кому пришлись не по нраву. Писулек разных накопили много, и копились они не только в Новосибирске, а ещё где-то повыше. Есть те, кто готов с превеликой радостью закрыть глаза на законность и довести дело до нехорошего для тебя финала. Отдельный пламенный поклон можешь отвесить своему Филину. Ты меня понял?

На этом разговор закончился. Сергей Ерофеевич не стал благодарить Горлова. Он прекрасно понимал, что Горлову это, собственно, и ни к чему. А ещё он отчётливо понимал: то, что сейчас сделал для него Горлов, нельзя измерить никакими словами благодарности. Горлов дарил Васюнину жизнь. Понимал он и то, чем рисковал при сложившихся обстоятельствах и сам Горлов. Если кто проведает о звонке,Горлову не поздоровится... Как теперь будут выкручиваться Кубасов с Хабаровым? Определённо к ним тоже придут с вопросами. Ведь он, Васюнин, их ставленник. Не доглядели. Не раскусили? Или не хотели? А может быть, заодно с ним? Эх, товарищи! Простите, но на мне вины нет. Я работал, как и обещал, - по совести.

— Тэк-тэк! — задумчиво протянул Сергей, протирая ладонью мокрую от пота трубку телефона.

Решение сформировалось в голове быстро и он кивнул сам себе, словно соглашаясь с родившимся вариантом.

— Т-э-эк! Филин! Придётся тебе, брат, баранку сегодня покрутить, — выглядывая в окно конторы обратился Сергей Ерофеевич к своему заму, курившему на крыльце. — Савчук! — крикнул он водителю.

Савчук с трудом вынул своё тело из машины и притрусил к окну конторы.

— Я! — вскинул он руку к козырьку.

— Остаёшься в деревне. Скоро должен прибыть наш войсковой отряд. В Войково кулачьё вздыбилось. Приведёшь красноармейцев туда. Заходить будете через Чупинский бор.

— Сергей Ерофеевич, — подошёл Филин, — да какое там кулачьё в Чупино? Их там и не осталось вовсе. Мирошниченко рази чё, Никола. Дак и то, он свою хату под контору колхозную добром отписал. Сам пришёл и предложил. И лошадь с коровой, и инвентарь — всё в колхоз сдал. Без утайки. Я лично проверял. А остальных чупинских я ещё до твоего назначения определил в Колыванскую комендатуру на спецпоселение. Там и жильцов-то осталось три калеки.

Васюнин прожёг подчинённого ненавидящим взглядом.

— Три не три, я того не знаю. Подробностей дежурный не сообщил. Сознательные товарищи оповестили. Может, залётные какие нагрянули и местных взбаламутили. Нам информацию донесли — значит, должным образом надо отреагировать. На месте всё прояснится.

— Ну, эт конечно. Это само собой. А мы то с Вами куда? И с энтим чё теперь делать? — мотнул головой в сторону Дружбина Филин.

— А мы с тобой - прямиком в Шипуново. Отряд идёт из Ильинки. Крюк немалый. Хоть они и не пешком, а на телегах обозом, но пока дойдут до Чупино, мы с тобой арестанта успеем доставить на станцию. Поезд как раз по времени должен подойти из Рубцовки. Отправим его с кем-нибудь из шипуновских милиционеров в округ. Когда вернёмся после операции в Барнаул — допросим. Ничего, посидит, подождёт. Из подвала не сбежишь. В Шипуново прихватим с собой пару пулемётов в машину и сюда вернёмся, — на ходу изворачивался Васюнин.

— Понято! — вытянулся Филин, поддёрнул локтями галифе и втиснулся на место водителя.

— Постой, — высунулся из автомобиля Васюнин и крикнул стоявшему у крыльца секретарю парткома, — Где Бунин проживает?

— Дак Вы у Миньки-то спросите, он Вам дорогу укажет, — прихрамывая, подошёл Юдин и указал кивком головы на Дружбина, — Ему-ль не знать, где дядька рОдный живёт. Чай не чужой какой человек.

— И то верно, — согласился Сергей Ерофеевич, — Показывай, парень, куда рулить.

Бунин блаженствовал в тени раскидистых яблонь и пил самогон. Он сильно изумился, когда увидел в саду перед собой начальника гэпэу. Страх мигом выбил из головы хмель.

— Интересно, а почему Вы не на работе, гражданин Бунин? — ледяным голосом поинтересовался Васюнин.

— Дак мне на молоканку после вечёрошной дойки, — оправдался мужик.