Империя в лето 1825 года

Поставив табурет рядом с кроватью, Максим взял руку женщины и с минуту отслеживал пульс, проверяя наполнение. В это время в дверном проёме показался какой-то дед в рубашке с кушаком, с длинными волосами, расчёсанными на пробор и слегка взъерошенными. По тому, как он задыхался, можно было определить, что он бежал. Старик поклонился помещице:

– Доброго здоровья вам, графиня – матушка! Уж так я молился, чтобы Серафим Петрович донёс до барина случившееся и тот прислал лекаря. Евдокия ведь сама лечила всю деревню, у неё весь двор и сени увешены травами. Если она помрёт, кто лечить нас будет? – дед опустился на колени и поцеловал руку хозяйке поместья. Та, подняв его, спокойно, но строго спросила:

– Как же ты допустил такое, Нил Тимофеевич, ведь Павел Иванович запретил мужикам избивать своих жён, нам нужны здоровые женщины, рожающие детей, а не инвалиды и жмурики.

– Виноват, матушка, давно бы этого пьяницу Игната нужно было сдать в рекруты [1], а я всё жалел его кровопивца, верил его словам. Прикажите, запрягу меринка, возьму двух мужиков и отвезём его окаянного в усадьбу. Там решите, что с ним делать?

– Давай, Нил Тимофеевич, так и сделаем, только сам тоже поезжай и по дороге глаз с него не спускай, чтобы ни сбежал.

– Всё сделаю, матушка, графиня, – староста вышел за дверь.

Подойдя к доктору, хозяйка поместья спросила:

– Как думаете, Максим Денисович, выживет женщина?

– Сейчас послушаем сердце и лёгкие, – он вынул из сумки стетоскоп и две склянки, последние поставил пока на стол. Тихонько переворачивая женщину, он долго слушал её, затем с облегчением выдохнул. – Сердце у неё здоровое и лёгкие не отбиты, работают неплохо, будем надеяться, что она вытянет. Сейчас потихоньку посмотрю, нет ли переломов костей и рёбер.

«Да, я была права, он не такой, как мы, говорит другим языком», – вновь подумала графиня, любуясь молодым доктором. В это время тот, закончив осмотр, взял первую склянку, открыл пробку и поднёс к лицу женины; через несколько секунд она поморщилась и, открыв глаза, негромко застонала, испуганно глядя на стоящих перед ней, попыталась стыдливо прикрыть голые ноги.

– Вы не должны меня бояться, я доктор и пытаюсь вам помочь, – как можно мягче произнёс Максим. – Вот выпейте этого, вам станет легче, – он дал ей сделать несколько глотков красного вина и присел рядом на край деревянной кровати. Действительно, вскоре женщине полегчало, и она слабым голосом произнесла:

– Матушка, графиня, извините, что я в таком виде перед вами! Ей-богу не могу встать, а то бы оделась в сарафан, и платок повязала. Бил он меня сильно, ногами пинал, а за что? За то, что я Демьяну Фролову ходила помощь оказывать, иначе тот загнулся бы от лихоманки. Если останусь жива, как мне дальше жить с Игнатом, не знаю? От лечения людей я отказаться не могу.

– Лежи, Евдокия спокойно и не думай об этом, больше ты своего мужика не увидишь, – графиня перевела гневный взгляд на забившегося в угол Игната. – А тебе, милейший, я скажу: твоё счастье, что мы с Павлом Ивановичем никогда не порем крепостных, а просто выгоняем всякую мразь из поместья. Тебе же это не светит за твоё дикое зверство, пойдёшь в рекруты на двадцать пять лет, да ещё письмо губернатору направлю, чтобы с тобой там по всей строгости обошлись. Если надумаешь сбежать, поймаю, в железа закую и отправлю на каторгу.

Максим стоял и слушал гневные эскапады графини, отмечая про себя с большим удовлетворением, что Россия с крепостным правом не такая уж и мрачная и даже есть помещики, для которых человеческое отношение к людям – ни пустой звук. В это время дверь отворилась и в избу вместе со старостой зашли ещё два коренастых мужика в перепоясанных рубахах и лаптях. Подойдя к трясущемуся от страха Игнату, они быстро заломили ему руки и связали их верёвками. Графиня махнула рукой, и они вывели его за дверь. Максим хорошо услышал, как за окном заскрипела телега и, не желающий спокойной жизни крепостной, отправился искать то, чего заслужил. Графиня вновь склонилась над женщиной:

– Максим Денисович, Евдокии вроде значительно легче, давайте делайте ей что-нибудь со ртом, ну что она останется обезображенной. Видите, какая она стройная, ей всего сорок лет.

– Сам по себе не зарастёт, сильно разорванный, будет гноиться и потом начнётся заражение. Нужно непременно зашить, а через неделю снять швы. Всё это время её придётся кормить бульоном с ложки. Для больной нужна сиделка, так как первые три дня она вообще не сможет встать. Подумайте, что можно сделать?

– А что здесь думать, сейчас схожу в соседнюю избу и заставлю Лукерью Фролову помимо мужа за соседкой ухаживать, ведь из-за её мужика Евдокия пострадала. На неделю освобожу её от барщины, потом отработает. Как думаете, недели достаточно?

– Вполне.

Помещица ушла. Доктор, дав пострадавшей ещё немного вина, ласково попросил потерпеть и достал из сумки мешочек с комбинированными нитками и иголками, которые обработал спиртом. Когда он производил болезненную процедуру зашивания практически не обезболенного участка лица, из глаз женщины градом катились слёзы, но она терпеливо молчала, видимо, это было всё же терпимее побоев мужа – садиста. Вскоре швы были наложены, причём сделано это было очень аккуратно, так как доктор сильно старался, ему было искренне жаль эту ещё молодую и красивую женщину. Вошедшая в сопровождении соседки и её взрослой дочери графиня была просто изумлена этой ювелирной работой. Она подвела Лукерью с Полиной к Евдокии и приказала:

– Один из вас должен день и ночь находиться около этой моей крепостной в течение недели. Ухаживайте за ней, кормите и смазывайте ей побои на теле заваренными травами из тех, что она укажет. Через неделю мы с доктором проверим и не дай бог…

– Смилуйся, матушка – графиня, – Лукерья опустилась на колени, – как же Полинке успеть-то везде? Демьян ещё не встаёт, и мне барщину отработать надо. Подскажи, как быть мне сейчас?

– Ничего, дорогуша, – улыбнулась графиня. – Эту неделю я освобождаю тебя от повинности, потом отработаешь. Только смотри, Евдокию голодом мне не замори. Вижу на лугу у твоей избы козы, привязанные пасутся и следы от коровьих копыт, значит, и коровёнка есть. Скажи только прямо хлебушек-то есть?

– Пшенички не хватило матушка, а то бы я соседке пирогов со щавелём и ватрушек напекла, быстро тогда встала она на ноги.

– Хорошо, Лукерья, приеду в усадьбу, распоряжусь выделить тебе пару пудов, Нил Тимофеевич поедет назад и захватит.

– Благодарствую, кормилица! – крестьянка вновь принялась целовать руки помещице. Максим, наблюдающий со стороны эту сцену, едва не взорвался от такого раболепства, но, вспомнив, где он находится, терпеливо молчал, силой воли сдерживая эмоции.

– Так что, уважаемый доктор, дело здесь мы поставили на нужный лад, нужно нам с вами возвращаться, – при этом хозяйка поместья как-то по-особенному поглядела на молодого человека, взгляд её сделался глубоким и томным. Женщина взяла со стола ранее положенную на него шляпу и направилась к выходу. Дав Лукерье необходимые рекомендации по уходу за больной, доктор собрал инструменты с препаратами в свою сумку и тоже вышел.

Вынув из пристёгнутой к седлу сумки карманные часы, графиня сообщила, что уже три часа дня и не мешало бы подкрепиться перед обратной дорогой, она села на лошадь и направилась к избе старосты, выделяющейся из всех остальных тесовой крышей и резным петухом под коньком. Пока не спеша ехали вдоль порядка, Максим, едва сдерживая смех, наблюдал крестьянские строения с завалинками[2], под соломенными крышами и с окнами, затянутыми рыбьим пузырём. Наблюдать такое представителю XX века, конечно, было чудно. Остановившись у избы с краю, она спросила:

– Доктор, вы, наверное, привыкли к идеальной чистоте, может, не побрезгуете пищей простолюдинов в их скромном жилище?

– Да я что, обыкновенный человек, а вы дворянка.

– Знаете, Максим Денисович, давайте сразу расставим все точки над I. Я не считаю простых людей свиньями, как многие другие помещики. Господь дал мне их под руку, чтобы заботилась, а не просто благоденствовала от результата их тяжёлого труда, поэтому я должна точно знать, как живут мои люди и чем питаются. Так что если вы не против, то идёмте.

Они вошли в довольно светлую избу с застеклёнными окнами, где у разрисованной русской печи, находящейся посредине, хлопотала хозяйка лет шестидесяти. Перекрестившись на образ Богородицы, висевший в углу, графиня поприветствовала хозяйку:

– Здорова будь, Ефросинья, привечай гостей.

Женщина поклонилась в пояс и тоже приветствовала:

– Будьте здоровы, матушка – графиня и вы, господин, – она поклонилась и стоявшему рядом доктору. – Прошу вас присесть, – она протёрла простоватые, но всё-таки резные стулья чистой тряпицей и пригласила сесть к столу и смотрела выжидающе.

– Устали мы, а нам ещё обратную дорогу ехать, давай угощай, – добродушно засмеялась помещица. – Наверняка наготовила.

– С утра Нил Тимофеевич проверял норды[3] на реке, принёс двух щук, вот сварила ушицу, хотела накормить его. Вдруг он приходит, говорит, что нужно Игнашу кровопивца в усадьбу вести. Когда теперь он вернётся и что с ушицей делать? Прошу вас, гости дорогие, отведайте, уж так я старалась! Я сейчас чистые плошки из горницы принесу, уверена, вам очень понравится.

Через несколько минут душистая уха в глиняных плошках стояла перед гостями, и они стали, не спеша хлебать её деревянными ложками вприкуску со свежеиспечённым хлебом.

Максим в своём мире читал о полной натуральности пищи в этом времени, кроме, может быть, соли. Сейчас ощущал это применительно к себе и, надо признать, был очень удивлён такой вкуснотище: приготовленная в русской печи пища была замечательной, а в своём мире он не пробовал даже такого хлеба!

Видя, что гости заканчивают снедать, хозяйка дома заботливо положила на край стола перед каждым по чистому льняному полотенцу, чем они и воспользовались по окончании трапезы.

Поблагодарив хозяйку за вкусную уху, графиня спросила:

– Как ты успеваешь всё: и приготовить, и в доме убраться? Смотрю, и половики у тебя не затёртые, и стены выскоблены с потолком, чистота идеальная. Как тебе удаётся это в твои годы?

– Как удаётся? – Ефросинья облокотилась ладонью о стол. – Так ведь не одна я, четверо сыновей у меня, приходят, помогают с огородом и избу подновить. Намедни даже отхожее место на дворе из досок для нас обустроили, да так быстро все вчетвером-то. Снохи тем временем в доме мыли всё и бельё стирали. Так живём.

– Счастливая ты, Ефросинья, – вновь улыбнулась помещица.

– Правда ваша, матушка – графиня, счастливая, скрывать не буду. Муж у меня ещё очень хороший, дай бог ему здоровья!

– Я знаю, Нил Тимофеевич добрый человек и староста хороший, в вашей деревне самая низкая смертность, поэтому мы сразу и явились сюда, чтобы искоренить появившееся зло.

– Не посчитайте меня льстивой, матушка, но таких господ, как у нас, по всей Рассеи трудно сыскать. Тем, кто из крестьян не ленится и трудится много, живётся очень хорошо!

Хозяйка поместья кивнула и задумалась, прищурившись, будто задумала спросить ещё что-то очень серьёзное:

– А скажи откровенно, Ефросинья, вот ходят слухи среди дворянства, что некоторые хотели бы отменить крепостное право и дать крестьянам волю. Допустим, мы дадим её, куда пойдёте?

У крепостной, аж глаза оказались навыкате от удивления, такое от своей госпожи она слышала впервые. Подумав, она ответила:

– Может, те крестьяне, у которых помещики забивают насмерть родных и близких, а сами кутят и развратничают в городах и хотят сменить свих господ, но таких не очень много. Всё-таки большинство господ заботятся о своих крепостных. Да много ли она даст, эта воля на бумаге? Я говорила с несколькими государственными крестьянами, не могу сказать, что они живут лучше крепостных. А тем более нам, вообще грех на судьбу обижаться. Как говорится в народе: от добра добра не ищут.

– Спасибо за откровенность и хорошие слова, Ефросинья, ты успокоила мою душу. Значит, мы с Павлом Ивановичем на правильном пути. Это очень даже хорошо!

[1] Лицо, отправленное на воинскую службу по повинности

[2] Выполнялись из земли вместо фундамента

[3] Плетёные из прутьев приспособления

Часть V

С минуту помещица о чём-то размышляла:

– Вот я тебя ещё о чём попрошу: оклемается Евдокия, пусть в виде барщины один раз в неделю заготавливает для Максима Денисовича – нашего доктора травяные сборы и с Нилом Тимофеевичем привезёт их в усадьбу. Будем стараться лечить всех крестьян в деревнях и сёлах, столько лекарств не запасёшься.

– Не переживайте, матушка – графиня, всё исполню.

– Вот и отлично! Ещё раз спасибо тебе, нам пора отправляться.

Когда выйдя и взобравшись в сёдла, отъехали немного, Максим обернулся: Ефросинья, сняв платок, махала удаляющимся вослед.

Несмотря на начало лета, солнце палило нещадно и, проскакав вёрст пять, и всадники, и тем более кони вымотались изрядно. Нужен был отдых, и Екатерина Сергеевна, как только заехали в лес, предложила найти подходящую поляну. Лес был превосходным и незасоренным, вскоре путники выехали на небольшую поляну, пестреющую различными цветами, и пока женщина привязывала и располагалась под молодой раскидистой берёзой молодой, человек успел привязать своего Барса и собрать целый букет благоухающих нежным запахом цветов. Поднеся цветы женщине, он скромно вручил их ей и присел рядом на расстеленное покрывало. Понюхав цветы, женщина закрыла глаза и улыбнулась. По всему было видно, что ей было очень приятно! Молодому человеку очень нравилась женщина, сидящая рядом и несмотря на то, что она была старше его в два раза, сильно желал её. Но, будучи человеком сдержанным и культурным, старался сдержать свои чувства, добиваясь лишь хорошего расположения к нему. Графиня каким-то чутьём поняла внутренние переживания сидящего рядом парня, и сама пошла на полное сближение. Сняв шляпу и распустив волосы, она откинула их назад своими длинными пальчиками, но на этом дело не кончилось. Быстро сняв сапоги, она, чуть привстав, сняла и белые обтягивающие брюки, обнажив превосходные ноги с изящными стопами. Но и это был ещё не конец?! Расстегнув пуговички, она сняла и лёгкую блузку, оставшись лишь в коротких шёлковых панталончиках на манер современных кюлотов. Улыбнувшись, женщина уставилась на сидящего рядом парня своими огромными глазами выжидая.

– Что, дорогой наш доктор, так и будете потом обливаться, или всё же разденетесь, – наконец негромко произнесла она.

Мысли лихорадочно неслись в голове молодого человека:

«Откажись я сейчас от близости с ней – приобрету злейшего врага, оскорблённые женщины долго помнят обиды; возьми я её – поставлю подножку и оскорблю хорошего человека, приютившего меня. Вот, ёлки зелёные, попал между двух огней. Как быть?»

Женщина ласково погладила его по плечу и вновь улыбнулась:

– Оставьте ваши переживания на потом, даю слово, в дальнейшем всё подробно обсудим, а сейчас просто осчастливьте женщину и больше ничего от вас не требуется. Будьте смелее, – она вздохнула, и сама начала снимать с его рубаху…

Распластавшись на покрывале, красавица с тёмно-русыми волосами чувственно извивалась под лежащим на ней обнажённом великолепным парнем, который не останавливаясь ласкал и ласкал её стройное нежное тело. Пик сдержанности был давно пройден, и партнёры всецело отдались сексуальной близости, удовлетворяя свои чувства. Ему был приятен не только её удивительный внешний вид, но и нежный запах, исходящий от губ и волос. Он с чувством целовал её шею, покусывал мочки ушей, доставляя ей ни с чем не сравнимое удовольствие. Она, сильно возбудившись, сама целовала его в лицо и губы, затем попросила поласкать ей грудь. Максим приподнялся на руках и присел рядом с ней, попросив сесть, напротив. Когда партнёрша это сделала, придерживая одной рукой её за спину, другой стал несильно мять то одну грудь, то другую. Женщина глухо застонала и закрыла глаза, но партнёр не останавливался, покусывая сосочки грудей. «Больше не в силах терпеть, – выдохнула она. – Бери меня, иначе лишусь рассудка!» Молодой человек освободив её от остатков нижнего белья и, повалив на покрывало, овладел ей. Когда это произошло, он почувствовал, как оргазм наступил, и очень сильный, женщина при этом чувственно застонала и, запрокинув голову назад, вцепившись ногтями ему в плечи. Максим терпел, понимая это её состояние, при этом сам сильно расслаблялся. Так продолжалось около минуты, затем она в изнеможении откинула руки, и он отчётливо услышал, как сильно бьётся её сердце, а тело покрылось испариной.

«Что происходит с ней, почему она так оказалась возбуждена, ведь у неё есть прекрасный и нестарый муж? – задавал себе вопрос Максим, наблюдая, как женщина легла рядом с ним и затихла. – Значит, я был прав в своих предположениях: Павел Иванович болен запущенной формой простатита, возможно, уже перешедшего в гиперплазию, и исполнять свои супружеские обязанности не может. Екатерина Сергеевна, напротив, полна сил и энергии, поэтому так сексуально озабочена. Отдаться каким-то знакомым мужчинам, или открыто искать их на стороне она не могла, уважая мужа. И здесь появился я, молодой и привлекательный, опустить такой шанс она, естественно, не могла. Да, драматично всё это получается. Вот только не покидает мысль, что за её таким поведением ещё что-то стоит серьёзное», – так думал наш герой, лёжа рядом с почти бесчувственной красавицей.

Повернувшись на спину, Максим смотрел в синее небо с плывущими по нему небольшими кучевыми облаками. Берёза своими раскидистыми ветками защищала от солнцепёка, было приятно и легко. И здесь он неожиданно почувствовал, что внутренне смирился со своей такой необычной судьбой и никакого возвращения в свой прежний мир уже не хочет. Молодой человек с глубоким удовлетворением понял, что он нужен этому миру и здесь его настоящее пристанище. Даже эта интрига, в водоворот которой он окунулся, придавала ощущение некой надёжности его положения и необычного интереса к жизни, несмотря ни на что.

Неожиданно он ощутил на своей щеке прикосновение её тёплой, нежной руки, затем услышал негромкий, глуховатый голос:

– О чём задумался, мой герой, надеюсь, не сожалеешь ни о чём? – она перешла на «ты», что ещё больше обнадёживало и радовало.

Он повернулся лицом к ней и улыбнулся:

– Сожалеть о близости с такой потрясающей женщиной может только дурак или трус, но меня беспокоит другая сторона медали.

– Понимаю, ты не хочешь оказаться неблагодарной свиньёй, если о нашей с тобой близости каким-нибудь образом узнает мой муж. Пусть тебя это не тяготит. Павел Иванович бескорыстный и добрейшей души человек, если он не способен на что-то, не будет упрекать в этом близкого ему человека, разумеется, что факт не будет предан огласке. Будем надеяться, мы здесь одни на поляне.

– Здесь мы одни, иначе бы лошади почуяли другой запах. Но я, честно говоря, страшусь больше другого? Работа моя связана с постоянным риском кого-то не вылечить: или болезнь окажется неизлечимой, или я допущу ошибку, бывает и то и другое. Вот возьмусь его лечить и не справлюсь. По этой причине он может просто расторгнуть договор со мной, и ты ничего не сможешь сделать. Для меня будет катастрофа, если я расстанусь с такой великолепной женщиной, узнав её так близко! Понимаешь меня?

Графиня несколько минут лежала молча, затем потихоньку приподнялась и села, согнув ноги в коленях; она размышляла, покручивая на указательном пальце прядь волос, затем ответила:

– Есть надёжный способ избежать такого исхода.

– Какой? Я весь, внимание.

– Тебе нужно обратить внимание на мою дочь и сдружиться с ней, это сделает ситуацию необратимой при любом исходе.

«Ох и умна! – подумал наш герой. – Как издалека зашла и все ниточки в единый узелок завязала. Бесподобная женщина!»

– Откровенно говоря, за всё это короткое время, что я у вас, ни разу не подумал об Анастасии Павловне, – попытался уйти от такого развития событий Максим. – Ухаживать же без чувств…

– Ты просто мало её знаешь. Может быть, она не так сексуальна, но ведь она ещё очень молода, у неё всё впереди. Зато она очень умна и начитана, в совершенстве владеет английским языком. Вот увидишь, с ней тебе будет очень интересно и нисколько не скучно. Погоди, ещё меня ревновать заставишь.

Спорить с такой женщиной в этой ситуации было глупо, парадигма отношений была очерчена весьма конкретно. Он лишь спросил:

– А вдруг отношения по инициативе другой стороны приобретут серьёзный характер, не потеряю я в твоём лице хорошего друга? Он ведь в моём положении очень нужен.

– Знаешь, как бы мне ни тяжело оказалось впоследствии, я никогда не сделаю ничего против дочери, а значит, и против тебя.

Он размышлял: «Что он может сделать сейчас такое, очень приятное ей?» – любые слова в этот момент будут неуместны.

Поднявшись, он протянул ей руку, она с удивлением подала свою. Легко подняв женщину на руки, он, не спеша, понёс её по поляне. Ей было это действительно приятно, она, обхватив его крепкую шею, любовалась его мужественным лицом и сильной мускулатурой. Он же испытывал неимоверную приятность от её стройного нежного тела. Стороннему наблюдателю такая сцена однозначно показалась бы обычной гармонией в отношениях двух любящих друг друга людей. Здесь же всё было гораздо сложнее.

– Ты меня обнажённую так и понесёшь до дома? – наконец улыбнулась она ему, давая понять, чтобы он возвратился к берёзе.

– Тебе не терпится одеться?

– Хотя бы панталончики, а то немного неудобно. К тому же ещё и пить что-то очень хочется, – он возвратился в сонм дерева.

Прикрыв заветное место нижним бельём, она подошла к лошади и отстегнула от седла походную сумку, поставив её на покрывало. Там оказалась литровая бутылка с клюквенным морсом и большой румяный калач, разломив который она предложила половину ему. Они сидели и уплетали вкусную домашнюю выпечку, поочерёдно запивая её морсом из бутылки.

Наш герой очередной раз поймал себя на мысли, что ему очень хорошо здесь! Великолепная женщина, сидящая напротив, и приветливо улыбающаяся, отличная погода с приветливым, немного жарким солнцем, птичка, сидящая на берёзе и мелодично насвистывающая на все лады. Всё создавало атмосферу комфорта.

Графиня уловила душевное состояние своего возлюбленного:

– Ты весь цветёшь и пахнешь, такая радость в глазах! Может, откроешься, кто ты на самом деле? Уж больно взгляд необычный.

«Быстро она меня раскусила. Хотя, чему здесь удивляться, женщины – они очень чувственны и у них сильно развита интуиция. И всё же открываться пока не следует, всё равно не поверит, только всё дело себе испорчу, да слух потом пойдёт», – так подумал он и повернул разговор совсем в другое русло.

– Знаешь, я настолько натерпелся всяких лишений, пока учился, столько видел гадостей, приходилось постоянно подрабатывать за копейки. Поэтому то положение, в которое я сейчас попал, воспринимаю, как дар Божий, за все мои страдания. Тебе сложно меня понять, ты полностью всем обеспечена.

– Да где уж мне, – засмеялась графиня. – Ты просто ничего не знаешь. Мне было, как и моей дочери двадцать пять, когда родители полностью разорились – у них в Зарайске была ткацкая мануфактура. Мама не выдержала и скончалась скоропостижно, а папа запил и вскоре тоже ушёл. Я полностью лишилась средств к существованию, по нескольку дней ничего не ела, пока случайно не встретила на рынке, где торговала вышивками, Павла Ивановича – своего будущего мужа. Я ему обязана всем и никогда его не брошу, хотя он совершенно уже не может из-за болезни справлять супружеские обязанности. Такие вот дела.

Он смотрел на её и удивлялся, насколько близки их судьбы. В то же время вдруг он почувствовал некую тоску от понимания объективной невозможности им быть вместе. И дело здесь было совершенно не в возрасте. Единственным возможным решением было согласиться на её вариант и сблизиться с её дочерью. При этой мысли он представил, как дело, возможно, дойдёт до брака… Сможет ли та, пусть более молодая, заменить ему в душе эту, которая сидит сейчас рядом? Такую понятную и близкую по духу.

– Как ты посмотришь, если мы тронемся снова в путь? – предложил он ей, чтобы переключиться с тяжких размышлений.

– Я сделала что-то не так, чем-то досадила тебе?

– Нет, что ты! Я просто хочу вернуться до наступления ночи, чтобы исключить всякие кривотолки, могущие опорочить тебя.

Она понимающе кивнула:

– Пожалуй, ты прав, нам нужно быстрей возвращаться.

Через полчаса они уже ехали рысью по дороге, идущей сквозь лес, и вскоре выехали к вспаханному полю, засеянному рожью. Молодые побеги, расстилающиеся по обеим сторонам дороги, приятно радовали молодой зеленью глаз. Несмотря на другой век, жизнь шла своим обычным чередом. Неожиданно графиня, скакавшая рядом с доктором, попросила притормозить коней: