Я переродился в эроге... кем-кем?!!! - Часть1

Если колесо больше, легче ли толкать?

Я замер.

— Пап, это мне кто-нибудь задавал как учебное задание?

Ричард наклонился через плечо, внимательно посмотрел на рисунок и покачал головой.

— Не помню. Возможно, преподаватель естественной философии.

Марта заглянула с другой стороны.

— Нет. Это после поездки в деревню. У телеги сломалось колесо, и вы весь следующий день приставали к кучеру с вопросами, почему передние колёса меньше задних.

Я медленно перелистнул страницу.

Дальше шёл рычаг.

Потом колодец.

Потом рисунок дверной петли.

Никаких правильных расчётов или чудесных знаний, которые можно было бы списать на какую-то мистику, там не было. Просто ребёнок видел телегу, колодец или дверную петлю и пытался понять, почему они устроены именно так.

От этого по спине почему-то прошёл холодок.

— Ну прекрасно, — пробормотал я таким тоном, что Ричард всё равно нахмурился.

Ричард нахмурился.

— Что?

— Ничего. Очень познавательная тетрадь.

Он явно расслышал первое, но решил проявить отцовское милосердие.

Я открыл следующую.

Здесь рисунки стали аккуратнее, появились размеры, правда, в тех самых местных пальцах, ладонях и прочей метрологической ереси, которую я последние дни пытался уничтожить.

Я усмехнулся.

— С одной стороны, приятно видеть интерес к технике. С другой — прошлую себя всё равно придётся переучивать пользоваться нормальной системой измерений.

— Вы спорите с собой тринадцатилетней? — спросила Марта.

— Да. Она первая начала.

Марта покачала головой.

Я перелистнул ещё несколько страниц и снова увидел окно из зимнего сада: первый вариант, второй, несколько исправлений. А рядом, уже другим почерком, было написано:

Если хочешь изменить вещь, сначала узнай, почему её сделали именно так.

Я замер настолько резко, что Ричард сразу наклонился ближе. Почерк был не Летиции — я уже видел его на старых письмах, и от этого простая фраза вдруг стала неприятно знакомой.

Почти теми же словами я совсем недавно объяснял Марте, почему не собираюсь сразу переделывать насос.

Совпадение могло быть абсолютно нормальным: мысль простая, до неё рано или поздно доходит любой человек, который хоть раз пытался что-то улучшить. Но разумное объяснение почему-то не помогло.

— Это мама? — спросил я, не отрывая взгляда от строки.

Ричард долго смотрел на запись, а потом медленно кивнул.

— Да. Это её почерк. После истории с окном она написала тебе это прямо в тетради, но говорил ли кто-нибудь потом те же слова вслух, я уже не помню.

Я медленно провёл пальцем под строкой, не касаясь чернил.

— А я когда-нибудь повторяла что-нибудь похожее после её смерти?

Ричард задумался, Марта тоже нахмурилась, перебирая воспоминания, но оба в конце концов покачали головами.

— Не помню, — признался отец.

— Я тоже не слышала, — добавила Марта.

Я продолжал смотреть на запись, пытаясь вытащить из головы хоть какую-нибудь нормальную шутку, но ничего не приходило. Ричард это заметил и осторожно коснулся моего плеча.

— Летиция?

— Всё нормально. Просто странно читать мысль человека, которого не помнишь, и обнаруживать, что сам пришёл почти к тому же.

Отец чуть сжал пальцы.

— Твоя мать многому тебя учила.

Именно это и пугало сильнее всего: я всё чаще обнаруживал внутри себя последствия обучения, которого совершенно точно не помнил.

***

Мы сидели на полу почти час, и произошло это совершенно естественно. Сначала я устроился возле стола, потом тетради переместились на ковёр, Ричард зачем-то принёс кресло ближе, но через несколько минут сам сел рядом, потому что постоянно наклоняться оказалось неудобно. Марта сначала пыталась сохранить достоинство и осталась на стуле, однако после третьей найденной детской записки тоже сдалась.

В какой-то момент Ричард совершенно машинально взял одну из тетрадей, провёл большим пальцем по обложке, словно стряхивая пыль, которой там не было, и только потом сам заметил этот жест. Ничего не сказал, просто открыл следующую страницу.

В результате герцог, его дочь и экономка сидели среди старых бумаг на полу спальни покойной герцогини и спорили, действительно ли шестилетняя Летиция собиралась сбежать из дома или просто хотела «посмотреть, куда идёт дорога».

— Здесь буквально написано: «Возьму хлеб и пойду до моря», — сказал Ричард, показывая маленький листок. — Это побег. Я не знаю, как ещё можно трактовать столь подробный план.

— Это экспедиция. Побег предполагает намерение не возвращаться, а здесь исследователь явно оставил себе варианты.

Марта забрала записку и дочитала конец.

— «Если до ужина не вернусь, не ждать». Боюсь, формулировка всё-таки несколько компрометирует вашу версию, миледи.

Я задумался.

— Зато предусмотрительно. В шесть лет человек уже понимал, что сроки могут сорваться.

Ричард посмотрел на неё.

— И ты сейчас на её стороне?

— Я всего лишь восхищена качеством планирования для шести лет. Это не означает, что план был хорошим.

— Спасибо, Марта. Наконец здесь есть объективный человек.

— Я только что сказала обратное.

— Не порть момент.

Ричард смеялся так, как я ещё ни разу не слышал. Не как герцог и не как отец, осторожно радующийся выздоровлению дочери, а просто как человек, который впервые за много лет позволил себе вспоминать смешное, не проваливаясь сразу в то, чем всё закончилось.

И от этого мне становилось одновременно легче и тяжелее.

Потому что ему было хорошо.

И потому что я всё ещё не понимал, сколько права имею на этот момент.

Я долго молчал, хотя видел, что оба ждут продолжения. В руках всё ещё лежала детская тетрадь, и вдруг стало трудно даже смотреть на неё.

— Иногда мне кажется, что я у вас что-то краду, — сказал я наконец. — Все эти истории, папа, который помнит меня ребёнком, Марта, которая узнаёт мои каракули через шесть лет… Я этого почти не помню, а вы всё равно отдаёте мне эти воспоминания обратно, будто они по-прежнему мои. Иногда чувствую себя человеком, который вернулся в чужой дом после очень долгого отсутствия и обнаружил, что остальные почему-то помнят его лучше, чем он сам.

Ричард не ответил сразу. Он только медленно положил ладонь на закрытую тетрадь между нами, и от этой простой паузы стало ещё хуже.

— После падения с лошади ты несколько недель говорила, что больше никогда не станешь прежней, — произнёс он наконец. — После смерти матери действительно стала другой. Теперь изменилась снова. Я не знаю, сколько из прежней Летиции ты со временем вспомнишь и какой станешь дальше, но мне не нужна дочь, которая обязана оставаться одинаковой только ради моего спокойствия.

Вот теперь стало совсем плохо.

Потому что такие вещи значительно проще переживать, когда человек говорит пафосно и неправдоподобно.

Ричард говорил спокойно.

Как очевидную вещь.

Я опустил глаза.

— Ты сейчас очень мешаешь мне поддерживать внутреннюю драму.

Он улыбнулся.

— Прости. Постараюсь в следующий раз быть менее разумным.

— Ничего. Я как-нибудь справлюсь.

Марта, сидевшая напротив, тихо добавила:

— К тому же вы совершенно точно всё ещё способны спорить с его светлостью, поэтому часть личности сохранилась прекрасно.

Я посмотрел на неё.

— Спасибо. Очень тонкая эмоциональная поддержка.

— Я учусь у вас.

Я засмеялся.

Наверное, именно этого она и добивалась.

***

Последняя тетрадь лежала отдельно, в глубине нижнего ящика. Почерк на обложке был уже взрослым, ровным, почти таким же, каким Летиция писала письма перед болезнью. Внутри почти не осталось рисунков: история домов, танцы, этикет, списки гостей, аккуратные записи без вопросов на полях. Именно эта правильность и пугала сильнее детских каракулей, потому что здесь будто исчезло всё, что раньше заставляло её спорить с миром.

На последней исписанной странице находилась короткая запись.

Я сначала прочитал её про себя.

Потом ещё раз.

Папа говорит, что мама хотела бы, чтобы я снова делала то, что люблю. Но я не знаю, чего я люблю теперь. Наверное, ничего. Это удобно.

Я перечитал запись дважды, и только потом понял, что слишком сильно сжал край страницы. Никакой красивой трагедии, никаких слёз и даже жалобы толком не было. Просто девочка однажды обнаружила, что если ничего не хотеть, тебе нечего запрещать, нечего отнимать и не из-за чего спорить. Для окружающих — охуительно удобный человек. Для самого себя, правда, от тебя постепенно остаётся всё меньше.

Ричард заметил, что я остановился.

— Что там?

Я не ответил сразу, а потом молча протянул тетрадь.

Он прочитал запись и долго сидел неподвижно. Я видел, как он несколько раз открывал рот, будто хотел что-то сказать, но в итоге только осторожно закрыл тетрадь.

— Я не знал, — произнёс он наконец, и голос прозвучал так хрипло, что мне сразу стало тяжело.

Я осторожно коснулся его руки.

— Пап, только не начинай сейчас разбирать последние четыре года и искать ту единственную минуту, когда надо было сказать что-то другое. Так не работает. Ты потерял жену, она потеряла мать, и вы оба, судя по всему, хреново понимали, что делать дальше. Тут нет одной детали, которую можно заменить и получить правильный результат.

Ричард слабо улыбнулся.

— Иногда ты говоришь так, словно тебе далеко не восемнадцать.

Внутри мгновенно всё подобралось, как раньше при случайном звуке там, где никакого звука быть не должно.

Вот же сука. Только что сам руками полез проверять растяжку.

Я замер всего на мгновение, потом заставил себя пожать плечами.

— После болезни ощущаю себя значительно старше.

Отговорка была уже настолько затёртой, что даже мне стало стыдно.

Но Ричард не стал цепляться.

Он снова посмотрел на тетрадь.

— Забери её.

Я удивился.

— Ты уверен?

— Она твоя.

На языке уже почти появилось «нет», потому что эта тетрадь принадлежала совсем другой Летиции — той, которая писала эти строки ещё до моего появления. Но объяснить подобное отцу было невозможно, поэтому я только осторожно взял тетрадь обратно.

— Хорошо.

Ричард собрал остальные в стопку.

— Остальные тоже можешь забрать, если хочешь.

— Не все. Некоторые пусть останутся здесь.

Он посмотрел на меня с вопросом.

Я сам не сразу понял, почему сказал именно так.

— Они были у мамы. Значит, часть, наверное, должна остаться у неё.

Ричард медленно кивнул.

— Хорошо.

***

Когда мы вышли, я неожиданно почувствовал усталость сильнее, чем после мастерской, хотя физически почти ничего не делал. Марта шла рядом молча, Ричард остался закрывать комнату, а я держал под мышкой две тетради: детскую с окнами и последнюю.

У лестницы Марта наконец спросила:

— Жалеете, что пошли?

Я подумал.

— Нет. Но теперь лучше понимаю, почему насосы мне нравятся больше людей. Если насос не работает, его хотя бы можно разобрать и увидеть причину. С человеком разбираешь, разбираешь, а потом выясняется, что половина деталей вообще спрятана в ящике четырёхлетней давности.

Марта чуть улыбнулась.

— Очень поэтично.

— Как умею.

Мы спустились на первый этаж, и я уже почти решил, что на сегодня вселенная исчерпала запас эмоциональных сюрпризов. Видимо, именно эту мысль нельзя было формулировать даже мысленно, потому что навстречу тут же вышла Эмма с серебряным подносом и конвертом под королевской печатью.

— Только скажи, что это счёт, — попросил я.

Эмма посмотрела на герб, потом на меня и уже начала улыбаться.

— Боюсь, счета обычно не запечатывают королевской печатью.

— Тогда, может быть, торговая палата наконец решила прислать нормальный эталон длины?

— От его высочества, миледи.

Я тяжело вздохнул.

— Конечно. Потому что одного эмоционального кризиса на сегодня было недостаточно.

Марта чуть приподняла бровь.

— Его высочество всего лишь написал письмо.

Я забрал конверт и покрутил его в пальцах.

— У меня вообще начинает вырабатываться плохая реакция на письма от красивых мужчин. Никто из них пока не сделал ничего плохого, и именно это настораживает больше всего. С каким-нибудь откровенным идиотом всё было бы проще: сразу понятно, куда его мысленно послать.

Марта едва заметно улыбнулась.

— Возможно, вам просто непривычно, что потенциальные женихи ведут себя прилично.

— Вот именно. Очень подозрительное поведение.

Я вскрыл конверт.

Письмо было коротким. Адриан писал, что рад известию о моём выздоровлении, надеется увидеть меня на балу и просит заранее оставить ему один танец, если здоровье позволит.

Я дошёл до просьбы оставить ему танец и уже открыл рот, чтобы назвать происходящее сюжетным флагом, но в последний момент вспомнил Марту и захлопнул его обратно.

Она заметила.

— Что?

— Ничего.

Марта посмотрела на меня с явным недоверием.

— Вы собирались сказать то самое выражение.

Я уставился на неё с искренним возмущением.

— Это уже нарушение личных границ. Я даже не произнёс.

— Зато лицо произнесло.

Я прикрыл глаза.

— Вот ведь.

— А вот это, как ни странно, звучит значительно спокойнее.

Я рассмеялся.

После сегодняшнего дня даже письмо наследного принца казалось почти нормальной проблемой: мужчина попросил танец, я мог согласиться или отказаться, а последствия хотя бы примерно понимал. Только игра прекрасно помнила, что именно этот танец открывал одну из первых важных сцен маршрута Адриана, и игнорировать такое знание было бы глупо.

Я посмотрел на королевский конверт, потом на две тетради под мышкой. До бала оставалось пять дней, игра уже аккуратно выставляла передо мной знакомые события, а настоящая Летиция тем временем всё сильнее вылезала из тех мест, которых в игре вообще не существовало.

Получалась странная херня: чем лучше я узнавал сценарий собственной будущей смерти, тем меньше понимал человека, чьё место в этом сценарии занял.

И где-то посередине стоял я — тридцативосьмилетний мужик в теле восемнадцатилетней герцогской дочери, с двумя карманами, незаконченными расчётами по насосам, детскими тетрадями под мышкой и обещанным танцем с наследным принцем.

Если мне когда-нибудь ещё предложат переродиться в эроге, я сначала потребую документацию.

Полную.

С отдельным разделом «побочные эффекты и скрытые сюжетные механики».

Потому что разработчики, суки, явно очень многое забыли указать в описании.

Глава 12. Один танец — это просто один танец

За пять дней до бала я искренне считал, что времени ещё полно. За три дня выяснилось, что календарь работает примерно как плохо замеченная растяжка: пока не трогаешь — вроде ничего не происходит, а потом внезапно оказывается, что времени нет, отступать поздно и виноват, в общем-то, сам.

К утру самого бала дом Арденов окончательно превратился в штаб перед операцией, только вместо оружия по коридорам таскали коробки с украшениями, горячую воду, свёртки ткани, цветы и такое количество мелких вещей, назначение которых я даже не пытался запоминать. Слуги двигались с сосредоточенными лицами людей, от которых действительно зависит судьба государства, и временами начинало казаться, что если одна из шпилек в моей причёске окажется вставлена под неправильным углом, королевство немедленно падёт.

Я честно пытался не мешать, но примерно через час стало ясно, что само моё присутствие уже считается фактором риска, потому что мне всё время хотелось либо что-нибудь потрогать, либо спросить, зачем оно нужно.

В восемь утра госпожа Бернель прислала окончательную версию платья. В девять Марта проверила её лично с выражением человека, принимающего фортификационное сооружение после ремонта. В десять появилась Эмма и сообщила, что волосы перед балом надо вымыть ещё раз, хотя я прекрасно помнил, что делал это вчера.

Вот на этом месте я впервые за утро попытался оказать организованное сопротивление.

— Объясните мне хотя бы техническую необходимость, — потребовал я, стоя возле приготовленной ванны и с подозрением рассматривая полотенца. — Я вчера был чистым, ночью не ходил в шахту, утром не ползал под насосом и вообще несколько часов вёл себя образцово. Что именно успело произойти с волосами за восемь часов?

Эмма открыла рот, явно собираясь что-то объяснить, но Марта её опередила. Она проверила температуру воды, вытерла пальцы полотенцем и спокойно ответила:

— Сегодня несколько сотен человек будут стоять достаточно близко, чтобы рассмотреть ваши волосы, лицо, платье и всё остальное. Поэтому да, миледи, сегодня мы перестраховываемся.

— То есть если со мной за ночь ничего не случилось, меня всё равно надо помыть ещё раз? Всё больше убеждаюсь, что королевский бал — не светское мероприятие, а санитарная обработка населения.

Эмма отвернулась, но по задрожавшим плечам было понятно, что она смеётся. Марта выдержала паузу, потом всё-таки улыбнулась.

— Если совсем не знаете, о чём говорить, всегда остаётся погода.

Я посмотрел в окно на совершенно обычное ясное небо и пожал плечами.

— Нормальная погода.

Марта ещё несколько секунд ждала продолжения, а потом медленно уточнила:

— И всё?

— А что ещё? Собеседник стоит рядом и тоже видит окно. Зачем пересказывать ему окружающую среду?

Эмма всё-таки рассмеялась вслух.

— Хорошо, — сказала Марта, покачав головой. — Погоду пока исключаем вместе с насосами, калибрами, взрывами и промышленной революцией.

— Между прочим, если из человека последовательно убрать насосы, калибры, взрывы и инструменты, от личности уже остаётся подозрительно мало.

— Именно поэтому я очень прошу вас сегодня вечером не выяснять, сколько именно.

После этого сопротивление было официально подавлено, и меня всё-таки вымыли.

К самому факту, что новое тело регулярно обслуживают другие люди, я уже успел немного привыкнуть, но нормальным это всё ещё не стало. Особенно когда Эмма совершенно профессионально занялась волосами, другая служанка раскладывала полотенца и одновременно обсуждала маленькое покраснение возле плеча так, словно обнаружила опасный дефект перед отправкой изделия заказчику.

Я немедленно повернулся к зеркалу.

— Где?

— Вот здесь, миледи.

Я наклонился ближе, обнаружил крошечную красную точку и несколько секунд пытался понять, не издеваются ли надо мной.

— Человек, который заметит это с трёх метров, должен немедленно идти в артиллерию наблюдателем. Такой ресурс нельзя тратить на светские сплетни.

Марта рассмеялась первой, хотя тут же попыталась замаскировать это кашлем.

Часа через два меня усадили перед зеркалом, и началась причёска. Вот это уже оказалось настоящей проверкой нервной системы. С волосами работали одновременно две женщины: разделяли пряди, поднимали, закручивали, закрепляли, потом распускали одну из них, потому что локон якобы лежал неправильно. Первые десять минут я ещё пытался понять технологию, потом честно признал, что никакой практической пользы полученные знания мне не принесут, и достал из кармана домашнего платья записи Хольта.

Марта заметила тетрадь почти сразу, подошла и молча протянула руку.

— Даже не начинай, — предупредил я, прижимая записи к груди. — Я только читаю. Голова всё равно занята снаружи, внутри мощности простаивают.

— Именно поэтому я забираю её сейчас, пока эти мощности не решили, что вам срочно надо повернуться и что-нибудь записать. Эмма в этот момент держит у вашего виска три шпильки.

Эмма мгновенно застыла.

— Я не воткну!

Марта даже не повернулась к ней.

— Я знаю. Но угроза прекрасно работает.

Я посмотрел на экономку уже с искренним уважением.

— Ты быстро учишься управлять персоналом.

— У меня перед глазами исключительно хороший пример.

Пришлось отдать тетрадь.

Дальше оставалось только сидеть и наблюдать, как из привычного уже отражения постепенно делают герцогскую дочь.

За последние дни лицо Летиции перестало каждый раз ощущаться чужим. Оно всё ещё не было моим в том смысле, в каком я тридцать восемь лет привык считать своим прежнее лицо, но уже перестало быть лицом незнакомой девушки. Я знал его мимику, видел, как оно меняется от моих эмоций, и от этого граница становилась всё менее удобной.

Сегодня отражение шаг за шагом становилось именно тем образом, который я слишком хорошо помнил.

Волосы подняли, открывая шею, несколько светлых прядей оставили у лица, на кожу нанесли совсем немного косметики, подчёркивая глаза и губы. Потом принесли платье — тёмно-синее, с серебряной вышивкой, то самое, которое я несколько дней доводил до состояния, пригодного для нормальной эксплуатации.

Когда всё закончили, я встал перед зеркалом и неожиданно некоторое время просто молчал.

Платье действительно было красивым настолько, что даже привычная внутренняя ирония не сразу нашла, к чему придраться. Тёмный шёлк делал кожу светлее, серебряные ветви и мелкие листья уходили по лифу и юбке вместо стандартных роз, которые, судя по местной моде, женщины обязаны были любить примерно с рождения. Юбка лежала тяжёлыми складками, но не мешала шагать, лиф держал форму, не перекрывая воздух, а по обеим сторонам имелись два великолепных, полноценных, функциональных кармана.

Цивилизация всё-таки победила.

Я немедленно сунул в них руки.

Госпожа Бернель издала тихий звук человека, чьё профессиональное терпение снова начали проверять на прочность.

— Миледи, пожалуйста, хотя бы на балу не стойте так.

Я посмотрел на неё через зеркало.

— А что не так? Вы сделали прекрасные карманы, логично ими пользоваться.

Она на секунду растерялась.

— Пользоваться можно. Просто… незаметно.

Марта подошла сзади, спокойно вытащила мои руки из карманов и разгладила складки.

— Карманы предназначены для вещей, а не для демонстрации их существования всему двору.

— Мужик может засунуть руку в карман или за жилет, встать с умным лицом — и его сразу можно рисовать на государственном портрете. Я делаю то же самое, и внезапно под угрозой весь общественный порядок. Где справедливость?

— На сегодня у вас уже достаточно способов пошатнуть общественный порядок, — сухо ответила Марта. — Не обязательно придумывать новые.

Госпожа Бернель рассмеялась, а я снова посмотрел на отражение.

И вот тут стало не смешно.

Не потому, что на мне было женское платье, и даже не потому, что весь вечер придётся провести среди людей, которые будут оценивать мою внешность, происхождение и брачные перспективы. С этим я уже хотя бы примерно понимал, что делать.

Проблема заключалась в другом.

До этого я ещё мог убеждать себя, что всё происходящее идёт где-то рядом с игрой, но не по ней. Сегодня отмазка закончилась: именно этот вечер я помнил почти покадрово.

Летиция входит в зал, встречает Рейнара, танцует с наследным принцем, позже сталкивается с Элианом на галерее, и три основные ветки окончательно становятся доступны.

После чего игрок выбирает.

Я смотрел на собственное отражение и только через несколько секунд заметил, что пальцы сжались на ткани юбки.

Марта, конечно, заметила раньше.

— Платье где-то тянет? — спросила она мягче обычного.

Я покачал головой и разжал пальцы.

— Нет. Госпожа Бернель всё сделала отлично. Просто до этого бал был через неделю, потом через пять дней, потом завтра, а теперь внезапно выяснилось, что он действительно будет сегодня.

В глазах Марты мелькнуло понимание, хотя понять настоящую причину она, конечно, не могла.

— Обычно именно для этого его и готовят несколько недель.

— Очень смешно.

Она не стала расспрашивать дальше и только поправила маленькую складку у плеча.

За это я был ей благодарен.

***

Ричард ждал внизу.

Когда я начал спускаться по лестнице, он поднял голову, улыбнулся и вдруг замер настолько заметно, что я сам машинально проверил комплектность.

Платье на месте, туфли тоже, украшения есть, молотка нет.

Вроде всё нормально.

— Что? — спросил я, остановившись на последней ступеньке. — Только не говори, что мы забыли ещё какой-нибудь обязательный элемент аристократки.

Отец несколько секунд не отвечал. Потом медленно выдохнул.

— Ты очень похожа на мать.

Он сказал это тихо, и по тому, как на секунду дрогнули пальцы у подвески, стало понятно: сейчас перед ним стою не только я. На какое-то мгновение он увидел другую женщину в похожем цвете, в похожем свете, и мне снова стало неловко за то, что я невольно участвую в его воспоминании.