Я переродился в эроге... кем-кем?!!! - Часть1

— Можно посмотреть?

Марта не ответила сразу, и именно эта пауза заставила меня остановиться раньше, чем я успел придумать, где находится стол и сколько времени займёт поиск.

— Марта?

Она медленно сложила руки перед собой.

— Комнаты вашей матери закрыты уже четыре года. Его светлость почти туда не входит.

И только после этой паузы до меня окончательно дошло, что речь идёт не о складе старых бумаг и не о комнате, где случайно могли сохраниться полезные рисунки. Это была спальня умершей жены моего отца, которую он четыре года почти не открывал.

Я аккуратно сложил рисунки обратно в папку.

— Тогда без папы туда не полезем. Сначала спрошу его, а дальше уже как он решит.

Марта посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Я умею иногда не лезть туда, куда меня не приглашали, — сказал я, заметив этот взгляд. — Да, понимаю, после насоса доказательная база слабая, но в комнату умершей жены собственного отца без разрешения я точно не полезу.

Её лицо чуть смягчилось.

— Спасибо.

И произнесла она это совсем не своим обычным сухим тоном.

После этого я окончательно понял, что решение правильное.

***

Ричарда я нашёл вечером в кабинете.

После визита графа Рейвена на его столе заметно прибавилось бумаг, а выражение лица говорило, что хотя бы часть документов хотелось немедленно бросить в камин и потом долго смотреть, как они горят.

Я постучал костяшками по косяку.

— Если спасение государства снова в процессе, могу прийти позже. Сегодня хотя бы без насосов.

Он не поднял головы.

— После слов «без насосов» мне почему-то стало тревожнее. Обычно это означает, что появилось что-то новое.

— Никаких механизмов. Честно.

Ричард наконец отложил перо и посмотрел на меня.

— Тогда заходи. Теперь мне действительно интересно.

Я подошёл к столу и положил перед ним рисунок окна.

Отец сначала просто взглянул на лист, потом лицо изменилось. Совсем немного: пальцы, которые до этого лежали расслабленно, сжались на краю бумаги, а взгляд остановился на маленькой подписи в углу.

— Где ты это нашла?

— Госпожа Бернель принесла мои старые эскизы. Этот случайно оказался среди платьев. Марта рассказала про зимний сад.

Ричард взял рисунок в руки и некоторое время рассматривал его молча. Потом уголок рта едва заметно поднялся.

— Твоя мать тогда три дня притворялась сердитой. На самом деле её больше всего смешило, что ты сначала затопила половину стены, а потом потребовала от плотника объяснить тебе физику дождя.

Я невольно улыбнулся.

— Нормальный вопрос. Если вода оказалась внутри, значит, где-то в конструкции была ошибка.

Ричард поднял на меня глаза.

— Ты и сейчас говоришь почти так же.

Я сел напротив.

— Пап, до маминой смерти я часто занималась такими вещами? Не обязательно окнами. Вообще — лезла к мастерам, пыталась что-то менять, спорила, если мне объясняли, что «так принято»?

Он не стал поправлять странную формулировку и ответил не сразу. Сначала провёл большим пальцем по краю рисунка, словно вспоминал не само окно, а день, когда оно появилось.

— Постоянно. Причём совершенно бессистемно. Неделю могла рисовать цветы и таскать их портнихе, потом вдруг решила, что седло сделано неудобно, и замучила конюха вопросами. Однажды потребовала переставить два шкафа в библиотеке, потому что между ними оставалось «бессмысленное пространство». После истории с окном я несколько месяцев всерьёз боялся оставлять тебя одну рядом с мастерами, потому что ты обязательно находила что-нибудь, что, по твоему мнению, можно улучшить.

Я невольно улыбнулся, но внутри вместе с этим появилось странное облегчение.

— Значит, кузница не совсем с неба свалилась.

Ричард посмотрел на меня дольше обычного.

— Нет. Наверное, нет. Поэтому, если честно, первые дни после твоей болезни я иногда ловил себя на ощущении, что не вижу перед собой совершенно другого человека, а будто кто-то вернул ту часть тебя, которую я давно считал потерянной.

От этих слов внутри неприятно сжалось. На секунду даже захотелось сразу сказать ему, что он ошибается, что я вообще не та дочь, которую он думает вернуть, но язык не повернулся. Я всё ещё был собой: у меня были тридцать восемь лет собственной жизни, служба, война, травма, четыре года в кресле, память и опыт, которых у Летиции просто не могло быть. И всё же новое тело постепенно переставало ощущаться случайной оболочкой, которая просто досталась мне вместе с титулом и длинными волосами.

Совпадений становилось слишком много, и мне это не нравилось именно потому, что я пока не понимал, что они значат.

— А потом что изменилось? — спросил я уже тише, хотя ответ, кажется, и так знал.

Ричард не сразу посмотрел на меня. Сначала положил рисунок на стол и разгладил ладонью угол бумаги, который начал загибаться.

— Твоя мать долго болела. Почти год мы все понимали, чем это закончится, но делали вид, что времени ещё много. Ты сначала продолжала жить как раньше, потом стала всё чаще сидеть возле неё, помогала, читала ей, приносила цветы из сада. А после похорон будто решила, что больше не имеешь права быть трудной. Не спорила, не требовала, не злилась. Вернулась к танцам, этикету, истории домов, соглашалась почти со всем, что тебе предлагали. Все вокруг говорили, что ты стала серьёзной и наконец повзрослела.

Он замолчал.

Я видел, как напряглась его челюсть.

— А ты?

Ричард выдохнул через нос и откинулся на спинку кресла.

— Какое-то время тоже пытался в это верить. Мне было удобно думать, что ты просто стала старше и разумнее, потому что другой вариант означал бы признать, что моя дочь перестала спорить не потому, что выросла, а потому, что у неё просто не осталось сил чего-нибудь хотеть.

— То есть стала удобнее.

Ричард резко поднял взгляд.

— Я никогда не хотел, чтобы ты становилась удобной, Летиция. Если бы тогда кто-нибудь сказал мне это такими словами, я бы, наверное, ещё и оскорбился.

Я покачал головой.

— Я не говорю, что ты этого хотел, пап. Иногда люди вообще делают всё из лучших побуждений, а потом оглядываются и обнаруживают, что получилось совсем другое.

Он долго смотрел на меня, потом опустил глаза на рисунок и очень тихо признал:

— Да. Пожалуй, именно так и получилось.

В кабинете стало очень тихо.

Я смотрел на рисунок окна и слишком хорошо представлял тринадцатилетнюю девчонку, которая заплатила плотнику свои деньги, затопила стену, получила нагоняй, а вечером всё равно пошла выяснять, что именно сделала неправильно. Через несколько лет та же девчонка превратилась в человека, который заранее соглашался с чужими решениями, чтобы никого не расстроить.

А потом в её теле проснулся я и в первый же день потребовал брюки, кофе и кузницу. Если смотреть со стороны, картина получалась настолько убедительной, что я сам почти мог поверить: никакого нового человека здесь вообще не появилось, просто лихорадка каким-то образом выбила давно застрявшую пробку.

Ну заебись.

— Пап, — позвал я после паузы.

— Мм?

— Когда я сейчас веду себя как ненормальная, тебе поэтому иногда так весело?

Ричард сначала удивился, а потом рассмеялся, хотя смех всё равно вышел тяжеловатым.

— Иногда. Потому что ты снова споришь. Иногда, поверь, мне хочется запереть мастерскую, выбросить все насосы в реку и заставить тебя хотя бы один день спокойно полежать. А потом вечером ты приходишь ко мне, садишься вот сюда и сорок минут совершенно счастливо объясняешь, почему какая-то кожаная прокладка внезапно важна для северных рудников. Я половины не понимаю, Летиция, но очень хорошо понимаю другое: давно не видел, чтобы тебе настолько хотелось проснуться следующим утром и продолжить.

Я поднял палец.

— Уплотнение.

Он нахмурился.

— Что?

— Не прокладка. Уплотнение. Это разные вещи.

Ричард несколько секунд смотрел на меня совершенно неподвижно.

— Вот сейчас я снова хочу выбросить насосы в реку.

Я не выдержал и рассмеялся.

Он тоже, и тяжесть в комнате немного отпустила.

Когда смех стих, я снова посмотрел на рисунок.

— Можно мне посмотреть мамины вещи? Не тайком и не сегодня. Просто когда ты будешь готов. Может быть, там сохранились мои старые рисунки или записи, а я хочу понять, что ещё делала раньше.

Улыбка с его лица сошла, но он не закрылся, и это уже было хорошим знаком.

— Зачем тебе это настолько важно?

Я помолчал.

Потому что хотел понять, чей именно голос иногда отзывался в теле быстрее, чем моя собственная мысль. Потому что настоящая Летиция всё меньше походила на пустое место, которое я случайно занял. Потому что если её движения сохранились, то, возможно, где-то внутри осталось что-нибудь ещё.

Но всего этого отцу пока было не объяснить.

— Я не знаю, как нормально это объяснить. Я вроде бы помню себя, но почти ничего не помню о той Летиции, которой меня здесь считают. И чем больше мне про неё рассказывают, тем меньше хочется собирать её только из чужих слов. Мне хочется увидеть, что она сама рисовала, что записывала, чем интересовалась. Хотя бы понять, какой была, когда никто не смотрел.

Я немного помолчал и уже тише добавил:

— И желательно найти что-нибудь полезнее сведений о красивых глазах Элиана. Этой частью моей биографии Марта уже любезно поделилась.

Ричард неожиданно улыбнулся.

— Боюсь, некоторые сведения о твоей прошлой жизни будут именно такого качества.

— Вот этого я и опасался.

Он снова посмотрел на рисунок, потом медленно кивнул.

— Хорошо. Завтра после обеда пойдём вместе.

Я почувствовал, как внутри одновременно стало легче и тревожнее.

— Договорились.

— Но ничего там не разбираем.

Я возмущённо посмотрел на него.

— Пап.

— Я решил уточнить заранее.

— У тебя отвратительное мнение обо мне.

— За неделю ты потребовала кузницу, полезла в шахтные отчёты, разобрала насос и начала вводить стандарты для мастерских. Моё мнение основано исключительно на наблюдении.

— Насос разобрал Хольт.

Ричард чуть склонил голову.

— Это существенно меняет дело.

— Очень.

Он улыбнулся.

Я уже поднялся, когда отец неожиданно окликнул меня:

— Летиция.

Я обернулся.

Он всё ещё держал рисунок окна в руках и смотрел не на меня, а на маленькие стрелки возле петли.

— Она бы обрадовалась.

Я не сразу понял.

— Кто?

Ричард поднял глаза.

— Твоя мать. Тому, что ты снова чем-то горишь.

В груди неожиданно стянуло так сильно, что пришлось на секунду задержать дыхание. Я только кивнул. Шутка уже привычно появилась где-то на подходе, но впервые за последние дни я сознательно не выпустил её наружу.

Я вышел молча.

***

Марта ждала в коридоре.

Разумеется.

Я закрыл за собой дверь и посмотрел на неё.

— Ты когда-нибудь уходишь домой?

Она спокойно поправила манжету.

— Я живу в этом доме, миледи.

— Не разрушай красивую драматическую сцену бытовыми подробностями. Я только что очень достойно вышел из кабинета, не сказав ни одной глупости.

Марта посмотрела на меня и, заметив, что я действительно не очень настроен шутить, ответила мягче обычного:

— Тогда я постараюсь сохранить свидетельские показания в вашу пользу. Хотя бы до лестницы.

— Ты становишься опасной.

— Учусь у окружения.

Мы пошли к лестнице, и только там я сообщил:

— Завтра идём в комнаты мамы. Вместе с папой. Он согласился.

Марта на полшага замедлилась. Движение было почти незаметным, но я уже слишком хорошо её знал.

— Хорошо, — сказала она после короткой паузы.

По голосу было понятно, что для неё это тоже не просто прогулка по закрытым комнатам.

— И я ничего там не буду разбирать, — добавил я.

Она повернула голову.

— Я не спрашивала.

— Папа уже спросил вместо тебя. Решил сэкономить время всем участникам.

Марта слегка улыбнулась.

— Его светлость быстро учится.

— Это заразно. Скоро весь дом начнёт заранее запрещать мне вещи, о которых я ещё даже не подумал.

На лестнице пришлось подобрать юбку одной рукой, чтобы не наступить на край. Второй я машинально сунул руку в карман и сразу нащупал тетрадь с карандашами.

Это почему-то снова подняло настроение.

У прежней Летиции, как выяснилось, тоже была странная привычка лезть туда, куда никто особенно не просил, что-то рисовать, требовать переделать, а потом возвращаться к мастеру, если с первого раза получилось хреново. Разница была только в том, что у неё, похоже, не было двух нормальных карманов, куда можно было положить блокнот и инструмент.

Вот это уже действительно несправедливо.

До бала оставалось шесть дней. У меня был почти готовый наряд, два настоящих кармана, первые кривые данные по насосам и договорённость открыть комнату женщины, которая знала Летицию лучше всех остальных.

Встреча с Адрианом через шесть дней должна была запустить одну из главных веток игры, но почему-то теперь она тревожила меня меньше завтрашнего похода в закрытые комнаты.

Принца я хотя бы знал по сценарию.

А у настоящей Летиции никакого сценария, похоже, не было.

И я только начинал это понимать.

Глава 11. Вещи, которые остаются

На следующий день я впервые за всё время после пробуждения добровольно не пошёл в мастерскую с утра, и дом отреагировал на это так, будто я как минимум перестал дышать. Марта ещё за завтраком несколько раз посмотрела на меня так внимательно, будто ждала повышения температуры, Эмма, забирая тарелки, зачем-то приложила ладонь ко лбу и получила по руке, а Ричард, встретив меня после завтрака в коридоре без бумаг, карандаша и привычного направления в сторону кузницы, остановился и совершенно серьёзно спросил, не нужен ли лекарь.

— Да вы издеваетесь, — сказал я, переводя взгляд с отца на Марту, которая стояла чуть поодаль с совершенно невинным лицом. — Один день не пошёл к кузнецам, и семья уже готова вызывать лекаря.

Ричард оглядел меня с головы до ног, задержался взглядом на пустых руках и только потом ответил:

— Ты одета, не несёшь под мышкой ни одной подозрительной бумаги, не идёшь в сторону мастерской и до сих пор не произнесла слово «насос». После последней недели это действительно выглядит как симптом.

— У меня сегодня выходной от промышленной революции. Добровольный, между прочим.

Отец чуть приподнял бровь.

— Вот слово «добровольный» как раз и вызывает наибольшее беспокойство.

— Пап.

Ричард наконец улыбнулся и положил ладонь мне на плечо.

— Хорошо. Больше не спрашиваю. После обеда пойдём, как обещал.

Я кивнул, и он ушёл по своим делам, а я ещё некоторое время стоял в коридоре и смотрел ему вслед.

До обеда оставалось несколько часов, которые внезапно оказалось совершенно нечем занять.

То есть дел хватало. На столе лежали записи Хольта, надо было ответить Гаррету по поводу новых калибров, а в библиотеке меня ждала хозяйственная книга, где какой-то особенно талантливый управляющий измерял дрова одновременно возами, поленницами и «обычной недельной потребностью». В нормальный день я бы уже сидел над этим и матерился.

Сегодня не хотелось.

Потому что все эти часы где-то на краю сознания оставалась закрытая дверь, за которой лежали вещи женщины, которую я никогда не видел, и следы девочки, чьё лицо теперь видел в зеркале каждое утро. От такого сочетания сосредоточиться на овсе было неожиданно трудно.

Я попытался читать, за полчаса трижды прошёл одну и ту же страницу и понял только то, что северное имение заказывало какой-то объём овса. Сколько именно — неизвестно, потому что местная система учёта снова победила.

В конце концов я закрыл книгу и отодвинул её от себя.

— Всё. Сегодня вы выиграли. Бухгалтеры могут жить до завтра.

Марта, сидевшая у окна с шитьём, подняла голову и несколько секунд просто смотрела на меня, прежде чем отложить ткань.

— Вы нервничаете.

Я уже собирался автоматически ответить, что всё нормально, но вовремя остановился. С Мартой эта херня всё равно давно не работала.

— Немного. Не понимаю, чего именно жду. Это ведь просто комнаты, но я попросил папу открыть место, куда он четыре года почти не заходил, потому что мне захотелось посмотреть старые бумаги.

— Не только поэтому, — тихо возразила Марта. — Я думаю, его светлость это тоже понимает. Вы пытаетесь восстановить жизнь, которую потеряли после болезни, и для него это достаточно веская причина.

Вот только я ничего не потерял. По крайней мере, своего.

И именно поэтому становилось всё труднее. Для Ричарда я был дочерью, которая пытается вернуть память. Для Марты — Летицией, которая изменилась настолько сильно, что уже невозможно делать вид, будто дело только в лихорадке. А для меня прежняя Летиция всё ещё оставалась человеком, чью жизнь я каким-то образом получил вместе с телом, семьёй и чужой любовью, причём с каждым днём этот человек становился всё реальнее.

Я какое-то время бессмысленно водил пальцем по краю закрытой книги, а потом спросил то, о чём вообще не собирался говорить:

— Марта, ты любила мою мать?

Она замерла не сразу — сначала аккуратно закончила стежок, только потом опустила руки на колени. По тому, как изменилось её лицо, я понял, что вопрос попал глубже, чем рассчитывал.

— Да, — ответила она наконец. — Очень.

Мне тут же стало неловко, потому что прозвучало это слишком просто для вещи, которая, очевидно, простой не была.

— Прости. Я не хотел лезть туда, куда не надо.

Марта чуть качнула головой.

— Вы не лезете, миледи. Просто раньше вы почти никогда о ней не спрашивали.

Она немного улыбнулась, но глаза остались серьёзными.

— Ваша мать была хорошим человеком, но совсем не святой, какой умерших любят делать спустя несколько лет. Она могла сорваться, могла быть несправедливой, терпеть не могла признавать поражение в споре и однажды три дня не разговаривала с его светлостью из-за розового сада. Самое смешное, что к третьему дню они оба уже забыли, с чего всё началось, но отступать было поздно — у каждого появилась принципиальная позиция.

Я усмехнулся.

— Уже нравится.

Марта посмотрела на меня чуть теплее.

— Вы были очень похожи.

Я невольно выпрямился. Подобные фразы почему-то каждый раз действовали сильнее, чем должны были: одно дело узнать, что Летиция тоже интересовалась механизмами, и совсем другое — услышать, что её характер вырос из женщины, чьи комнаты мы собирались открыть через несколько часов.

— Внешне?

Вопрос вылетел слишком быстро, и Марта это заметила.

— Не только. Характером тоже. Особенно до того как…

Она остановилась.

Можно было не заканчивать.

До того как мать умерла.

Это «до» опять оказалось в комнате между нами.

Я провёл пальцами по краю книги.

— Значит, папа всё-таки женился на женщине, которая спорила с ним три дня из-за клумбы, а теперь удивляется мне.

Марта тихо рассмеялась.

— Думаю, именно поэтому он удивляется значительно меньше остальных.

Вот это многое объясняло.

***

После обеда Ричард пришёл за мной сам.

Не прислал Марту, не велел встретиться в коридоре, а просто вошёл в библиотеку, где я уже минут пятнадцать изображал чрезвычайно занятого человека, чтобы не смотреть на часы.

— Готова?

Я закрыл книгу.

— Да. И сразу официально обещаю ничего не трогать без разрешения.

Отец задержался у двери.

— Я не просил обещать.

— После последних дней решил действовать на опережение.

— Это пугает ещё сильнее.

Марта поднялась следом за мной.

Ричард взглянул на неё и едва заметно кивнул. Судя по всему, её присутствие тоже было частью договорённости, хотя вслух это никто не обсуждал.

Комнаты находились в другом крыле дома, куда я до сих пор почти не заходил. Чем дальше мы шли, тем тише становился коридор. Здесь не бегали слуги, не хлопали двери, не слышалось обычного домашнего движения. Окна выходили в сад, и солнечный свет лежал на полу длинными золотыми полосами, в которых медленно плавала пыль.

Ричард шёл впереди, и возле последней двери я заметил, как он замедлился. Совсем немного, но достаточно, чтобы стало понятно: дело не в ключе и не в замке.

Это не было похоже на страх в обычном смысле, но человек не держит одну дверь закрытой четыре года, если за ней для него действительно ничего нет.

Отец достал ключ, вставил в замок, однако не повернул сразу.

— Если захочешь уйти, просто скажи.

Я посмотрел на него.

— Это ты мне или себе?

Он медленно выдохнул и неожиданно улыбнулся.

— Возможно, обоим.

Вот теперь ответить шуткой было бы уже совсем мудачеством.

Я просто кивнул.

Замок щёлкнул.

***

Я почему-то ожидал увидеть почти музей: накрытую мебель, тяжёлые шторы, запах пыли и ощущение, будто здесь специально сохранили тот день, когда хозяйка в последний раз закрыла дверь. Но комната оказалась живее и от этого намного тяжелее. Здесь убирали, шторы были раздвинуты, покрывало лежало ровно, на туалетном столике стояла щётка для волос, а на спинке кресла всё ещё висела светлая шаль с тёмно-синим узором. Всё выглядело так, будто женщина просто вышла утром и по какой-то нелепой причине до сих пор не вернулась.

Я остановился у двери.

Ричард тоже не двигался.

Марта вошла последней и тихо прикрыла за нами дверь.

Я почему-то всё равно снова посмотрел именно на шаль.

— Она так и лежала здесь всё это время?

Ричард проследил за моим взглядом.

— Да.

— Почему не убрали?

Он пожал плечами, но движение получилось слишком резким.

— Не знаю.

Ответ был настолько честным, что я больше не спрашивал.

Я прошёл дальше, стараясь ничего не задевать. На туалетном столике стояла серебряная щётка для волос, рядом маленькая шкатулка и несколько флаконов. Возле окна стояло кресло, на подлокотнике которого лежала незаконченная вышивка, и тонкая нитка всё ещё свисала вниз.

Я почему-то остановился именно на ней. Не на шкатулке, не на флаконах и даже не на шали.

Женщина сидела здесь, шила, потом зачем-то встала и в какой-то момент просто больше не вернулась к этой нитке. И именно это почему-то оказалось хуже портрета или закрытой двери: смерть вообще слишком легко помещалась в такие мелочи, которые никто не успел закончить.

Я отвёл взгляд.

— Стол там, — тихо сказала Марта.

Возле дальней стены стоял небольшой секретер.

Ричард подошёл первым, провёл пальцами по крышке и открыл. Внутри оказалось значительно меньше бумаг, чем я рассчитывал: несколько старых писем, домашние счета, список подарков к какому-то празднику, рецепты лекарств. Я уже начал думать, что поиски займут пять минут, когда Марта открыла маленький боковой ящик и достала оттуда связку тонких тетрадей.

— Вот это, кажется, ваше.

Я взял верхнюю.

На обложке почерком, который уже начал узнавать, было написано:

Летиция. 12 лет.

Руки почему-то стали чуть холоднее.

— Она хранила мои детские тетради?

Ричард тихо усмехнулся.

— Твоя мать хранила вообще всё. Где-то должна быть даже первая записка, которую ты написала мне самостоятельно. Там было четыре ошибки в пяти словах, но она утверждала, что это семейная реликвия.

— Надеюсь, её не покажут на балу.

— Пока не планировал.

— Хорошо. Значит, у тебя остаётся шанс быть хорошим отцом.

Он посмотрел на меня с выражением, в котором впервые за всё время в комнате появилось настоящее веселье.

— Я учту.

Я открыл первую тетрадь и почти сразу испытал странное облегчение: внутри не оказалось никакого тайного гения, который в двенадцать лет уже проектировал паровые машины. Там были лошади, цветы, неудачные портреты Марты и детские подписи с ошибками. Всё настолько нормальное, что на несколько минут стало проще дышать.

Марта заглянула через плечо и нахмурилась.

— Я надеюсь, у меня никогда не была настолько большая голова.

Я наклонился ближе.

— Тебе было двенадцать лет в глазах художника. Радуйся, что две руки на месте.

Марта несколько секунд молча разглядывала рисунок, затем очень аккуратно ткнула пальцем в третью конечность, торчащую из-за юбки.

— Боюсь, миледи, с этим тоже возникли сложности.

Я наклонился ещё ближе.

— Ладно. Тогда прошу прощения перед твоей головой.

Ричард засмеялся так неожиданно легко, что я сначала посмотрел на него, а уже потом сам начал смеяться.

Напряжение немного спало.

Следующая страница была исписана расчётами, которые я сначала принял за школьное упражнение, пока не заметил рисунок тележки с двумя колёсами, несколькими вариантами оси и совершенно детской подписью: