Я переродился в эроге... кем-кем?!!! - Часть1

— Стойте секунду, — попросил я.

Марта тут же напряглась.

— Я не собираюсь снова хвататься за рукоять. Не смотри на меня так.

— Вы сказали это слишком быстро.

— Потому что уже выучил твои реакции.

Я обошёл насос и посмотрел на шарнир. Если увеличить рычаг, усилие уменьшится, но ход вырастет. Если изменить точку крепления, получится другая кинематика. Если добавить противовес…

Следующая идея уже полезла наружу, но я успел поймать её за хвост и вернуть обратно.

Ничего не переделывать. Сначала посмотреть, померить и спросить мастера.

Вот, блядь. Расту как специалист.

— Хольт, когда приедете в следующий раз, привезите, пожалуйста, несколько рукоятей разной длины из тех, которыми вы уже пользуетесь. Ничего специально не делайте. Я хочу сравнить их и понять, насколько меняется усилие и производительность.

Гаррет поднял бровь.

— То есть вы допускаете, что местные мастера уже подобрали нормальную длину без ваших расчётов?

— Гаррет, клянусь, когда у меня появятся собственные работники, я найму одного исключительно для того, чтобы он отвечал тебе вместо меня.

— Я работаю на герцога.

— Именно поэтому ты настолько смелый.

***

Мы уже собирались возвращаться в дом, когда во двор въехала незнакомая карета. Я бы вообще не обратил на неё внимания, если бы Марта рядом не выпрямилась тем особенным движением, которое я уже научился замечать. Так она реагировала, когда переставала быть женщиной, которая спорит со мной о завтраке и молотках, и снова становилась безупречной экономкой герцогского дома.

На дверце кареты был герб, которого я не узнал.

Из неё сначала вышел лакей, затем мужчина лет шестидесяти — высокий, сухой, с совершенно седыми волосами и дорогим тёмно-зелёным камзолом. Даже на расстоянии было видно, что этот человек всю жизнь существовал в мире, который считал достаточно понятным: мужчины занимаются мужскими делами, женщины — женскими, герцогские дочери выглядят как герцогские дочери, а насосы стоят там, где им положено, и не становятся предметом семейных дискуссий.

Он направился к дому, заметил нас и остановился.

Сначала посмотрел на Гаррета, потом на Хольта и насос, а уже после этого перевёл взгляд на меня. Взгляд медленно прошёл по брюкам, сапогам, закатанным рукавам, собранным кое-как волосам и остановился на руках, которые я уже успел испачкать в смазке.

Лицо мужчины изменилось так, словно прямо перед ним только что нарушился какой-то важный закон природы.

— Летиция?

По тому, как Марта едва заметно напряглась рядом, я понял: знакомый.

Прекрасно. Ещё один человек, который знает настоящую Летицию значительно лучше меня.

Я вытер ладони о тряпку, что, если честно, сделало их только грязнее, и улыбнулся настолько вежливо, насколько позволяла ситуация.

— Добрый день.

Мужчина ещё раз посмотрел на мои руки, словно надеялся, что при повторной проверке смазка исчезнет.

— Мне сказали, что ты поправилась. Но никто почему-то не счёл нужным упомянуть, что после болезни ты решила проводить дни в мастерской.

Фраза была произнесена без крика, без прямого оскорбления, даже почти спокойно, но интонация прекрасно объяснила всё остальное. «Проводить дни в мастерской» в его мире, видимо, находилось где-то рядом с «вступить в сомнительную секту», «обокрасть родственников» и «начать публично разговаривать с лошадьми».

Я почувствовал, как внутри начинает подниматься раздражение, но Марта едва заметно коснулась моего локтя. Не удержала и не остановила — просто предупредила.

Я понял.

До бала неделя. Половина столицы ещё не видела новую Летицию, а я до сих пор общался в основном с людьми, которые были ко мне слишком хорошо расположены: отец любил дочь, Марта привыкала, Гаррету было интереснее спорить о железе, чем о приличиях, а Рейнар вообще оказался подозрительно нормальным человеком. На основании этой выборки я уже почти решил, что достаточно уверенно объяснять свои поступки — и весь мир пожмёт плечами.

Похоже, статистика была несколько хуёвой.

— Я не работаю в мастерской, — ответил я спокойно. — Пока в основном задаю людям вопросы, мешаю им заниматься привычными делами и периодически заставляю всё записывать. Настоящей работой это называть было бы несправедливо по отношению к мастерам.

Гаррет чуть опустил голову, пряча улыбку.

Мужчина не улыбнулся вообще.

— Полагаю, нам стоит обсудить это с твоим отцом.

Я несколько секунд смотрел на него, пытаясь понять, не ослышался ли.

Вот это оказалось неожиданно.

Тридцать восемь лет, если кому-то не нравилось, что я делаю, претензии обычно предъявляли мне. Иногда громко, иногда с матом, несколько раз — с оружием, но хотя бы непосредственно адресату. Никому не приходило в голову посмотреть поверх моей головы и отправиться к другому взрослому человеку выяснять, можно ли мне заниматься собственными делами.

А теперь я стоял перед мужиком, который только что сообщил мне почти прямым текстом: разговор не со мной, разговор с отцом.

И вот это, сука, бесило значительно сильнее самого неодобрения.

Я почувствовал прикосновение Марты к локтю и понял предупреждение правильно: не устраивать международный конфликт возле насоса.

— С отцом поговорить можете, — ответил я после короткой паузы. — Только если вопрос касается того, чем занимаюсь я, потом всё-таки вернитесь и обсудите его со мной. Так обычно получается быстрее.

Мужчина поджал губы.

Я посмотрел на свои грязные руки и добавил уже мягче:

— А сейчас действительно лучше дать мне умыться. Иначе боюсь, содержание разговора окончательно проиграет внешнему виду.

Мужчина холодно кивнул и направился к дому.

Марта дождалась, пока он отойдёт достаточно далеко, и только тогда тихо произнесла:

— Вы могли ответить значительно хуже.

— Я знаю. Я очень собой горжусь.

— Не стоит. По вашему лицу всё равно было понятно.

— Значит, надо тренировать лицо.

Она поправила край рукава и невозмутимо добавила:

— Начните с окончаний.

Я посмотрел на неё.

— Это было жестоко.

— Зато справедливо.

Гаррет за спиной кашлянул, и на этот раз я даже не стал выяснять, смеётся он или подавился.

Насос мы сегодня не изобрели, промышленную революцию тоже не начали и даже великого технического открытия не совершили. Зато выяснили несколько полезных вещей про ремонт, расходники и то, почему стандартизация должна начинаться с реальных задач, а не с моего желания сделать всё одинаковым.

И, похоже, заодно нашли следующую проблему.

С насосом всё было понятно: разобрать, посмотреть, спросить мастера, собрать данные и только потом лезть с улучшениями. С людьми такого порядка почему-то не предусматривалось. Никакого тебе чертежа, допуска или контрольного образца — каждый приходит со своей головой и уверен, что именно она изготовлена по королевскому эталону.

Я посмотрел вслед гостю и вздохнул.

Насосы определённо были проще.

И это начинало становиться проблемой.

Глава 9. Дочь герцога не должна заниматься этим

К тому моменту, когда я вымыл руки, оттёр с пальцев машинное масло и позволил Марте убедить себя хотя бы сменить рубашку, граф Эдмунд Рейвен уже сидел у отца в кабинете. Марта успела сообщить мне две новости, и обе почему-то звучали как предупреждение. Во-первых, граф приходился семье не совсем родственником, но почти: его жена была двоюродной сестрой моей матери, сам он знал Летицию с детства и после смерти герцогини бывал в доме достаточно часто, чтобы считать своё мнение если не обязательным, то по крайней мере заслуживающим немедленного оглашения. Во-вторых, приехал он не по делу, а «навестить семью перед балом», что в переводе с аристократического означало: у человека есть свободное время, тревога и достаточно высокий статус, чтобы делиться последней без приглашения.

Я остановился перед дверью кабинета и посмотрел на Марту. Раздражение после разговора у насоса ещё не прошло. Граф увидел меня в брюках, с закатанными рукавами и руками по локоть в чужом механизме, после чего решил обсуждать происходящее не со мной, а с отцом. Для восемнадцатилетней Летиции это, возможно, было совершенно обычным порядком вещей. Для меня — мужчины, который почти сорок лет привык самостоятельно отвечать за собственные решения, — подобный обход по командной цепочке ощущался особенно мерзко.

— Насколько дальним родственником надо быть, чтобы увидеть взрослого человека возле насоса и сразу пойти объяснять его отцу, чем этот человек должен заниматься? — спросил я негромко, всё ещё не открывая дверь.

Марта чуть приподняла бровь. За последние дни она научилась сначала слушать формулировку целиком и только потом решать, стоит ли меня поправлять.

— Думаю, граф Рейвен объяснит это лучше меня. Но, если позволите совет, он не относится к людям, которые считают вас глупой только потому, что вы молоды или потому, что вы женщина. Он бывает неприятно прям, особенно когда тревожится, однако с вашей матерью был близок и вас знает почти всю жизнь. Возможно, сначала стоит услышать, что именно его беспокоит, а уже потом решать, насколько сильно вы хотите с ним поссориться.

Я медленно выдохнул. Совет был разумный, а разумные советы в последние дни раздражали сильнее всего именно потому, что им приходилось следовать.

— Хорошо. Но если разговор идёт обо мне, я в нём участвую.

— Именно это я и предполагала, — сухо ответила Марта и открыла дверь прежде, чем я успел спросить, что означает её тон.

В кабинете пахло бумагой, воском и крепким чаем. Ричард стоял у окна с чашкой в руке, а напротив него сидел мужчина лет шестидесяти, сухощавый, аккуратно одетый и настолько собранный, что даже трость возле кресла казалась частью заранее продуманной композиции. Седые волосы были зачёсаны назад, на узком лице почти не было лишней мимики, а взгляд принадлежал человеку, привыкшему сначала оценивать собеседника и только потом решать, насколько прямо с ним можно говорить.

Когда я вошёл, граф поднялся. Его глаза быстро прошлись по моей новой чистой рубашке, задержались на брюках и вернулись к лицу. В этом взгляде не было ни насмешки, ни того неприятного мужского одобрения, которым иногда награждают женщину, случайно оказавшуюся в «неженском» месте. Скорее он сверял увиденное сейчас с тем, что видел полчаса назад во дворе, и результаты сверки ему не особенно нравились.

— Летиция, — произнёс он и поклонился ровно настолько, насколько позволяла близость семей. — Рад видеть, что вы действительно поправились. Признаюсь, когда мне сказали, что после двух недель тяжёлой лихорадки вы уже гуляете по хозяйственным дворам, я ожидал некоторого преувеличения. Насос с разобранным клапаном оказался убедительнее слухов.

— Меня самого последние дни многое убеждает быстрее слухов, граф, — ответил я и сел после того, как Ричард указал на кресло. — Но раз уж речь идёт о том, чем я занимаюсь, хотелось бы присутствовать при обсуждении лично. Так меньше шанс, что каждый из нас потом уйдёт со своей версией происходящего.

Ричард спрятал улыбку в чашке. Рейвен же только чуть приподнял брови.

— Справедливо. Тогда начну с того, что, вероятно, следовало сделать сразу, и скажу вам самой: увиденное меня обеспокоило.

— Сам насос, брюки или то, что я держала отвёртку? — спросил я и почти добавил кое-что более выразительное, но вовремя заметил взгляд Марты у двери. — Простите. Я действительно хочу понять, что именно вы считаете проблемой.

Граф заметил эту короткую борьбу с языком, но комментировать не стал.

— Ни насос, ни брюки сами по себе. Я видел женщин в дорожных костюмах, видел вдов, которые управляли шахтами лучше своих управляющих, и однажды имел несчастье наблюдать, как ваша мать собственноручно разбирала замок письменного стола, потому что мастер опаздывал третий день. Так что дело не в том, что дочь герцога прикоснулась к железу. Меня беспокоит скорость перемен и то, как их прочитают люди, которым до вас нет никакого личного дела.

Это было значительно разумнее, чем я приготовился услышать. Я даже немного разжал пальцы на подлокотнике.

— То есть вы пошли к отцу не потому, что решили, будто мне запрещено заниматься механизмами?

— Я пошёл к Ричарду, потому что он глава дома и мой давний друг, а вас полчаса назад видел впервые после болезни. Если это прозвучало так, будто ваше мнение меня не интересует, тогда я выбрал неверный порядок разговора. Но не сам предмет тревоги.

Вот так. Взял и признал, что мог сделать неправильно. Без пятнадцатиминутного ритуала спасения мужского достоинства, без «вы неправильно поняли» и без попытки объяснить мне, что на самом деле я должен быть благодарен. Спорить сразу стало значительно сложнее.

— Хорошо, — сказал я после короткой паузы. — Тогда давайте предмет тревоги.

Рейвен положил обе ладони на набалдашник трости и немного подался вперёд.

— Три дня назад столица обсуждала, выживете ли вы после лихорадки. Вчера стало известно, что вы встали. Сегодня утром слуги уже пересказывают, что леди Летиция Арден ходит в мужском костюме, спорит с кузнецами, требует отчёты по шахтам и разбирает насосы во дворе. К вечеру к этому добавят ещё пять вещей, половина из которых никогда не происходила. Через неделю на балу вас будут рассматривать не только как выздоровевшую девушку, но и как единственную наследницу одного из крупнейших домов королевства, которая внезапно начала вести себя совершенно иначе.

Я почувствовал, как раздражение возвращается, но теперь хотя бы было понятно, на что оно направлено.

— И что именно в этом опасного? Кто-то решит, что я сошла с ума из-за насоса?

— Кто-то — да, — спокойно ответил граф. — И это будет самый безобидный вариант. Другие решат, что герцог после вашей болезни начал срочно готовить вас к самостоятельному управлению землями. Третьи — что дом Арденов собирается менять прежние политические планы. Четвёртые увидят вашу неожиданную активность и решат, что Ричард ослабил контроль над наследницей. Пятые попытаются выяснить, нельзя ли воспользоваться неопределённостью вокруг вашего будущего. Двор редко оставляет пустое место пустым, Летиция. Если ему не дать объяснение, он придумает его сам.

Я молчал, потому что это уже было похоже не на нравоучение, а на нормальную оценку рисков. Причём неприятно знакомую: неизвестное устройство опасно не только тем, что делает на самом деле, но и тем, что о нём предполагают окружающие.

— То есть проблема не в том, что я держала в руках насос, а в том, что люди увидят в насосе политическое заявление.

— Именно. Хотя, если вы продолжите разбирать механизмы во дворе перед каждым родственником, я не исключаю, что насос скоро действительно станет политическим заявлением.

Ричард хмыкнул. Я посмотрел на него.

— Пап, ты мог хотя бы сделать вид, что в этом разговоре на моей стороне.

— Я на твоей стороне. Именно поэтому мне интересно, когда ты успела превратить водоотлив в вопрос государственной стабильности.

— Я не превращала. Оно само.

— Разумеется.

Рейвен на секунду прикрыл глаза, и я не сразу понял, что он тоже сдерживает улыбку.

— Ваш отец не преувеличивает только в одном: дом Арденов достаточно велик, чтобы даже бытовые решения его наследницы иногда получали политический смысл. Это раздражает, но не исчезает от того, что мы все решим считать происходящее несправедливым.

— Звучит знакомо, — пробормотал я и сразу прикусил язык. Объяснять, насколько именно знакомо взрослому мужику внезапно обнаружить, что окружающие оценивают не только его решения, но и одежду, походку, улыбку и вероятность удачно выйти замуж, было бы сейчас совсем лишним. — Хорошо. Тогда что вы предлагаете? Снова стать тихой, надеть светлое платье и вести себя так, будто последние дни мне приснились?

Рейвен поморщился настолько явно, что я сразу понял: попал мимо.

— Нет. И не приписывайте мне удобную глупость только потому, что с ней легче спорить. Я помню вас до смерти матери. Вы были шумной, любопытной и временами совершенно невыносимой. В десять лет добились, чтобы мой управляющий показал вам устройство шлюза, потому что не поверили объяснению «вода сама уходит». В тринадцать разобрали дверной замок в гостевой комнате и потом два дня доказывали мастеру, что заедает не пружина, а перекошенная накладка. Вы постоянно спрашивали «почему», причём чаще всего в тот момент, когда взрослые меньше всего хотели объяснять.

Я медленно перевёл взгляд на Ричарда.

Тот улыбался, но очень невесело.

— Про замок я не знал.

— Потому что мы договорились его не ставить в известность, если мебель переживёт эксперимент, — ответил Рейвен и впервые за разговор улыбнулся по-настоящему. — Мебель пережила.

— Эдмунд.

— Ричард, ей уже восемнадцать. Срок давности истёк.

Несколько секунд мне было смешно. Потом смысл его слов догнал полностью.

Прежняя Летиция опять оказывалась не той тихой красивой куклой, которую мне показывала игра. Она лезла в механизмы, спорила с мастерами, задавала неудобные вопросы и, судя по всему, вполне умела доводить взрослых до состояния, которое я последние дни считал исключительно собственным талантом.

— А потом? — спросил я, хотя уже примерно знал ответ.

Улыбка Рейвена исчезла.

— Потом заболела ваша мать. Почти год весь дом жил вокруг её состояния, а после смерти герцогини вы очень быстро стали… удобной. Так быстро, что сначала мы все приняли это за взросление. Вы перестали спорить, перестали лезть туда, куда вам было интересно, соглашались с учителями, с портнихами, с родственниками. На приёмах улыбались тогда, когда полагалось, и уходили тогда, когда вам говорили. Для девушки вашего положения это выглядело почти идеально.

Он сделал паузу и посмотрел прямо на меня.

— Я не уверен, что это было хорошо.

В комнате стало очень тихо. Ричард отвернулся к окну, и я увидел, как напряглась его челюсть. История была уже знакомой, но от этого не становилась легче: взрослые вокруг Летиции четыре года радовались, что трудный ребёнок наконец стал воспитанной молодой женщиной, и только сейчас постепенно признавали, что, возможно, она просто перестала чего-либо хотеть.

Я почувствовал неприятное, почти чужое чувство вины. Мне досталось тело девушки именно в тот момент, когда все вокруг начали радоваться возвращению того, что в ней когда-то было живым. Только возвращалась не она — или не только она, и чем больше я узнавал о прежней Летиции, тем меньше понимал, где проходит эта граница.

Рейвен не знал, о чём я думаю, и продолжил уже спокойнее:

— Поэтому нет, я не предлагаю вам снова стать тихой. Если выбор между девушкой, которая спорит со мной из-за насоса, и той, которая на всё отвечает «как скажете», я предпочту первую. Но есть разница между тем, чтобы снова иметь собственные желания, и тем, чтобы объявлять войну каждой условности, которая вам не нравится.

Вот это попало неприятно точно.

За последние дни я действительно воспринимал почти каждое ограничение как личный вызов. Платье мешает — значит, нахрен платье. Корсет неудобен — выкинуть. Кто-то удивился брюкам — мысленно записать во враги прогресса. Граф пошёл сначала к отцу — немедленно решить, что меня не считают взрослым человеком. Частично это было оправданно, но частично я просто слишком долго жил в теле, где за каждую самостоятельность приходилось бороться с совершенно другими препятствиями, а теперь компенсировал всё сразу.

Сапёр, который начинает обезвреживать каждый торчащий из земли провод только потому, что провод ему не нравится, долго не работает. Сначала надо понять, к чему он вообще подключён.

— Допустим, — сказал я, потирая большим пальцем край подлокотника. — Тогда где проходит граница? Как понять, какое правило можно просто пережить, а какое уже начинает решать за меня то, чего я не хочу?

Рейвен подумал прежде, чем ответить, и это мне понравилось.

— Универсальной границы нет. Но я бы начал с цены. Если обычное платье на одном приёме экономит вам неделю ненужных слухов и никак не мешает сделать то, что для вас важно, возможно, это неплохой обмен. Если ради приличий от вас требуют отказаться от дела, которое действительно имеет значение, тогда уже стоит спорить. Не каждое отступление — поражение, как и не каждый спор — принципиальность.

Я посмотрел на Ричарда.

— Вы сговорились?

— Нет, — ответил отец. — Но, если два человека независимо говорят тебе одно и то же, иногда полезно хотя бы проверить, не права ли реальность.

— Ужасная семейная традиция.

Рейвен тихо усмехнулся.

Разговор мог бы закончиться на этом, если бы не бал. Он висел впереди уже неделю, постепенно превращаясь из обязательной игровой сцены в реальное событие, на котором меня увидит половина людей, имеющих деньги, титулы, вооружённых слуг и разнообразные планы на дом Арденов.

— Тогда ещё один вопрос, — сказал я. — Через семь дней бал. Если я просто не поеду, это уменьшит количество слухов или сделает хуже?

Рейвен переглянулся с Ричардом.

— После болезни ваше отсутствие легко объяснить здоровьем, — ответил граф. — Никто не посмеет открыто вас осуждать. Но слухов станет не меньше, а больше. Одни решат, что вы всё ещё слишком слабы. Другие — что герцог скрывает последствия болезни. Кто-то обязательно решит, что дом Арденов намеренно избегает определённых встреч. Особенно после того, как уже стало известно, что вы достаточно здоровы, чтобы ходить по хозяйству.

— То есть я сама уничтожила удобную легенду про тяжёлое выздоровление, потому что меня увидели возле насоса.

— Формулировка несколько драматичная, но в целом да.

— Вот видишь, — вмешался Ричард. — Насосы всё-таки вредны.

— Не начинай. Насосы здесь единственные ни в чём не виноваты.

Я откинулся в кресле и задумался. В игре бал был обязательным событием, которое невозможно пропустить: сценарий просто переносил героиню во дворец и ставил перед красивыми мужчинами. Реальность уже доказала, что я могу остаться дома. Более того, отец сам предложил это ещё в первое утро. Но теперь выяснялось, что присутствовать всё равно полезно — только совсем не по той причине, которую придумали сценаристы.

Если двор собирается обсуждать моё здоровье, характер, наследство и потенциальный брак, лучше хотя бы посмотреть на людей, которые этим занимаются. Разведка не перестаёт быть разведкой только потому, что вместо камуфляжа тебе выдали платье с карманами.

— Тогда поеду, — решил я. — Если здоровье не подведёт. Не ради того, чтобы демонстрировать двору нормальность, а чтобы самой посмотреть, кто там чем дышит. Если половина людей всё равно собирается оценивать меня, будет невежливо не ответить взаимностью.

Рейвен несколько секунд смотрел на меня, а потом угол его рта слегка дёрнулся.

— Вот это уже гораздо больше похоже на девочку, которую я помню. Только очень прошу не называть королевский бал разведывательной операцией там, где вас могут услышать.

Я уже собирался ответить привычным «ничего не обещаю», но рядом стояла Марта, а сегодняшний разговор вообще-то был как раз о том, что не каждую мысль обязательно немедленно выпускать наружу.

— Постараюсь вести себя прилично хотя бы первые полчаса.

Ричард тихо простонал.

— Почему именно полчаса?

— Я ставлю достижимые цели.

— Эдмунд, — сказал отец, поворачиваясь к графу, — видишь, с чем мне приходится работать?

— Вижу. И, к сожалению для тебя, мне это нравится значительно больше прежнего молчания.

Ричард посмотрел на него, и между ними на секунду произошло что-то понятное только людям, которые вместе знали мою мать и настоящую Летицию задолго до того, как я оказался здесь. Потом отец отвёл взгляд и кивнул.

Рейвен уже собирался подняться, когда его взгляд задержался на краю стола. Из-под папки с перепиской торчал лист, на котором я утром успел выписать несколько вопросов по северным шахтам: водоотлив, расход топлива, глубина выработок, обслуживание насосов. Ничего секретного, просто рабочие заметки, но граф почему-то прочитал заголовок внимательнее, чем я ожидал.

— Вы действительно занялись северными выработками? — спросил он как будто между прочим.

Я поднял глаза.

— Пока только пытаюсь понять, почему они обходятся нам настолько дорого. Вода, топливо, нестабильное железо — всё связано, а отчёты написаны так, будто каждый управляющий из принципа пользуется собственной системой измерений.

— Северные шахты всегда были капризными, — заметил Рейвен. — Особенно глубокие. Если дойдёте до водоотлива серьёзно, я бы на вашем месте не ограничивался только местными мастерами. На западе последние годы много возятся с шахтными подъёмниками и магическими накопителями. Не уверен, что их решения подойдут Арденам, но посмотреть, что уже делают другие, обычно дешевле, чем заново изобретать всё самостоятельно.