Я переродился в эроге... кем-кем?!!! - Часть1

Совет был настолько разумным, что я машинально кивнул, а уже потом насторожился.

— Вы разбираетесь в шахтах?

На лице графа появилась почти усталая улыбка.

— Боже упаси. Я слишком ценю собственные руки и предпочитаю, чтобы они оставались чистыми. Но мои земли тоже не состоят исключительно из садов и гостевых комнат, а управляющие имеют неприятную привычку приносить хозяину проблемы вместе со счетами. Поневоле начинаешь запоминать, где что ломается и сколько это стоит.

Ричард, до этого листавший бумаги, подтвердил без всякой настороженности:

— У Эдмунда на юго-западе есть две старые рудные разработки. Небольшие, но с водой там тоже мучаются.

Объяснение сразу стало нормальным, и я расслабился. В конце концов, если пожилой аристократ владеет шахтами, было бы куда подозрительнее, если бы он вообще не интересовался, чем их откачивают.

Рейвен тем временем осторожно коснулся пальцем края моего листа, не забирая его со стола.

— Если из вашей затеи с насосами действительно что-нибудь выйдет, пришлите мне расчёты. Не чертежи, если не захотите, — хотя бы время обслуживания, расход материалов и то, насколько часто приходится менять уплотнения. Мой управляющий второй год требует заменить один старый насос, а я до сих пор не уверен, что новый не окажется ровно такой же дорогой проблемой в другом корпусе.

Я невольно усмехнулся.

— Вы сейчас после получаса разговора о том, как мне не превращать каждую странность в политическое заявление, попросили отчёт по насосу.

— Я не вижу противоречия. Если вы всё равно намерены заниматься неподобающими для светской беседы вещами, было бы расточительно не получить от этого хоть какую-нибудь пользу.

— Эдмунд, не поощряй её, — устало сказал Ричард.

— Я и не поощряю. Я исключительно рационально пользуюсь уже случившейся бедой.

Вот после этого граф Рейвен понравился мне ещё немного, что, как выяснилось позже, было отдельной проблемой.

Он уже взял трость, но у самой двери словно вспомнил ещё одну мелочь и обернулся:

— И совет напоследок. О ваших планах по шахтам уже знают при дворе?

Я задумался.

— Насколько мне известно, нет. Отец, Гаррет, Хольт, Рейнар видел мастерскую. Возможно, ещё несколько людей из хозяйственной конторы. А что?

Рейвен ответил не сразу, но пауза была настолько короткой, что я тогда не придал ей значения.

— Тогда и не спешите рассказывать. Новая идея полезна ровно до того момента, пока каждый желающий не начал примерять её к собственным интересам. Сначала поймите, есть ли у вас вообще результат, а потом уже решайте, кому его показывать.

Совет снова оказался совершенно разумным, поэтому я просто кивнул и тогда не увидел в вопросе ничего странного.

Рейвен поднялся. Я тоже встал, хотя он сразу жестом показал, что этого не требовалось.

— Ещё одно, Летиция. Я не прошу вас становиться удобной ради двора. И если когда-нибудь покажется, что я именно этого хочу, можете напомнить мне сегодняшний разговор. Но ваше положение означает, что люди будут искать смысл даже там, где его нет. Иногда полезно заранее решить, какой смысл вы готовы им показать.

— Звучит почти как управление ложными целями.

Он нахмурился.

— Как чем?

Я чуть не объяснил про отвлекающие манёвры, но вовремя вспомнил, что передо мной граф, а не коллега после работы.

— Как управление впечатлением. Неважно. Я поняла мысль.

— Вот и хорошо. А насос, кстати, интересный. Мой управляющий жалуется на такой же уже второй год. Если ваш мастер действительно придумает, как сократить обслуживание, сообщите.

Я уставился на него.

— Вы сейчас после всего разговора заказали мне улучшение насоса?

— Нет. Я предложил сообщить, если ваши занятия неожиданно окажутся полезными. Это разные вещи.

— Эдмунд, не поощряй её, — устало сказал Ричард.

— Я и не собирался. Но если она всё равно будет этим заниматься, почему мой насос должен страдать из принципа?

Вот после этого граф Рейвен понравился мне окончательно, хотя сообщать ему об этом я, разумеется, не стал.

Когда за ним закрылась дверь, кабинет сразу показался тише. Ричард некоторое время стоял у окна, глядя во двор, а я не торопил. Я уже научился понимать: когда разговор касался матери Летиции или тех четырёх лет после её смерти, отцу иногда требовалось несколько секунд, чтобы вернуться из собственной памяти.

— Он прав? — спросил я наконец. — Я действительно настолько изменилась после мамы?

Ричард не обернулся сразу.

— Да. Только я долго называл это взрослением, потому что так было легче. Ты перестала спорить с учителями — я решил, что стала серьёзнее. Перестала требовать ездить со мной по владениям — подумал, что тебе наконец надоели грязь и дороги. Перестала что-то просить — решил, что научилась быть сдержанной. Мне даже было удобно гордиться тем, какой воспитанной стала моя дочь.

В последних словах не было попытки выжать из себя красивое покаяние. Скорее сухая констатация человека, который четыре года спустя пересматривает собственные решения и не особенно доволен результатом.

— Ты не мог залезть ей в голову, — сказал я, и на слове «ей» внутри неприятно дёрнулось. Я сразу поправился: — Мне. Не мог залезть мне в голову.

Ричард обернулся. Взгляд задержался на мне чуть дольше обычного, но он ничего не сказал о странной оговорке.

— Не мог. Но мог задавать больше вопросов. Вместо этого решил, что если ты не жалуешься, значит, всё постепенно налаживается.

Я опустил глаза на руки. Чужие, уже не совсем чужие, тонкие пальцы спокойно лежали на коленях.

— А сейчас?

Уголок его рта поднялся.

— Сейчас ты жалуешься достаточно за все четыре года сразу.

Я фыркнул.

— Вот и поговорили по душам.

Ричард усмехнулся, но потом подошёл ближе и сел в кресло напротив.

— Я серьёзно, Летиция. Не возвращайся к прежней тихой версии себя только потому, что кому-то так удобнее. Если тебе действительно интересны мастерские, занимайся ими. Если не хочешь определённого брака, скажи. Если хочешь спорить со мной, спорь — хотя желательно не по каждому поводу одновременно. Но Эдмунд прав в одном: тебе не обязательно показывать всему двору за один вечер каждую перемену, которая произошла после болезни.

— То есть стратегически распределять ужас окружающих по времени.

— Я бы выразился иначе, но смысл примерно такой.

Я немного подумал.

— Хорошо. Что тогда на балу считается безопасной темой?

Ричард сразу насторожился.

— Почему этот вопрос звучит как подготовка к нарушению правил?

— Потому что ты меня уже знаешь. И потому что лучше заранее определить границы, чем потом случайно выяснить, что я полчаса обсуждала с министром дворовые насосы.

— Для начала желательно вообще не обсуждать насосы.

Я вздохнул.

— Жестоко, но допустим.

— И калибры.

— Это уже дискриминация по профессиональному признаку.

— У тебя нет профессии, связанной с калибрами.

— Пока.

Ричард прикрыл глаза.

— Вот это слово мне особенно не нравится. Кроме того, никаких разговоров о взрывах.

— Я вообще не собиралась обсуждать взрывы.

— Именно поэтому запрещаю заранее. После этой недели профилактика кажется разумнее лечения.

Я поднял палец.

— А промышленную революцию?

Отец медленно посмотрел на меня.

— Я до сих пор не знаю, что именно ты называешь промышленной революцией, и после твоего тона уже не уверен, что хочу узнавать. На королевском балу её точно не будет.

— Хорошо. Значит, погода, музыка, здоровье, лошади и ненавязчивые вопросы о состоянии королевских мастерских.

— Последнего в списке не было.

— Я добавила.

— Летиция.

— Ладно. Постараюсь.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Вот слово «постараюсь» беспокоит меня почти так же, как «пока».

Я рассмеялся и встал. До бала оставалось семь дней. В игре это была точка, где героиня начинала выбирать между красивыми мужчинами, нажимая правильные ответы и собирая невидимые очки отношений. В реальности всё больше походило на место, где мне придётся одновременно знакомиться с настоящими людьми, разбираться в союзах собственного дома и старательно не выдать, что часть их будущего я знаю из совершенно неприличного источника.

И, пожалуй, граф Рейвен был прав: совсем не обязательно воевать с каждой декорацией, если за ней находится действительно важная цель. Платье я переживу. Танцы, надеюсь, тоже. Даже светскую беседу при необходимости можно считать разновидностью разведки.

Главное — не начать с насосов.

Хотя никаких обещаний насчёт второго часа бала я всё-таки не давал.

Глава 10. У прежней Летиции тоже были карманы

К обеду следующего дня я окончательно понял, что у любого нормального производственного процесса есть один главный враг. Не отсутствие станков, не плохой металл и даже не люди, которые измеряют уголь телегами, а необходимость в самый интересный момент бросить всё это ради какого-нибудь дела, которое окружающие почему-то считают не менее важным. Например, ради платья, хотя ни один северный рудник от отсутствия серебряной вышивки пока ещё не затопило.

Я сидел в библиотеке с тремя листами, которые утром прислал Хольт, и пытался свести в одну таблицу размеры насосов, которые он смог вспомнить без записей. Пока получалось примерно то, чего и следовало ожидать от статистики, собранной методом «мастер тридцать лет держал всё в голове»: два цилиндра были «примерно такие же, как у мельника», один — «на два пальца шире старого господина Беркли», а ещё про какой-то насос Хольт уверенно написал, что поршень там «большой, но не тот большой, который в северной усадьбе».

Я перечитал последнюю строчку третий раз, медленно провёл карандашом по полям и написал:

Уточнить, сколько именно в королевстве разновидностей большого.

Марта, сидевшая напротив с хозяйственными счетами, заметила движение моей руки и чуть приподняла бровь.

— Вы опять ругаетесь с записями мастера Хольта?

— Я не ругаюсь, я пытаюсь понять образ мышления человека, который способен тридцать лет ремонтировать механизмы и при этом считать фразу «не тот большой» достаточным техническим описанием. Причём самое обидное, что сам он наверняка прекрасно понимает, о каком именно «большом» идёт речь.

— Возможно, он просто никогда не предполагал, что однажды его записи будет читать кто-то ещё.

— Именно поэтому я и хочу, чтобы он начал писать нормально. Знание, которое нельзя передать другому человеку, — это не система, а личный фокус. Пока мастер жив, здоров и всё помнит, кажется, что всё прекрасно, а потом один человек уходит — и половина ремесла внезапно испаряется вместе с ним.

Марта чуть улыбнулась и снова посмотрела в свои бумаги.

— Вы говорили почти то же самое вчера.

— Потому что вчера я был прав.

Она подняла глаза.

— А сегодня?

Я несколько секунд смотрел на неё, потом медленно отложил карандаш.

— Марта, не порть хорошую теорию лишними вопросами. У неё и без тебя сложная судьба.

Уголки её губ дрогнули.

Именно в этот момент дверь открылась и появилась Эмма. По выражению её лица я почти сразу понял: сейчас мне сообщат что-нибудь неприятное, причём под видом хорошей новости. За последние дни я уже начал различать такие вещи удивительно быстро. Если служанка входила спокойно — скорее всего, письмо. Если счастливо — подарок от потенциального жениха. Если виновато — врач.

Эмма выглядела одновременно радостно и виновато.

Очень плохое сочетание.

— Миледи, госпожа Бернель приехала на примерку.

Я посмотрел сначала на неё, потом на часы, потом на бумаги перед собой, словно где-то между цифрами мог обнаружиться законный способ отложить всё ещё хотя бы на час.

Марта аккуратно закрыла книгу.

— Вы сами вчера согласились на это время.

— Вчерашний я ещё не видел записей Хольта и принимал решения в условиях недостатка информации. Нельзя же теперь требовать, чтобы я отвечал за действия этого безответственного человека.

— Боюсь, госпожа Бернель не сочтёт это уважительной причиной.

— А если я объясню, что сейчас решается будущее северных рудников?

Марта спокойно посмотрела на лист.

— Вы сейчас пытаетесь выяснить, что мастер Хольт подразумевал под словами «не тот большой».

Я перевёл взгляд на запись.

Предательство фактов.

— Хорошо. Но если через три года экономика королевства рухнет из-за того, что я вовремя не уточнил диаметр этого насоса, ответственность будет на вас.

Марта поднялась и поправила складку на юбке.

— Я готова принять этот риск.

Вот так легко люди относятся к промышленности, когда не им потом всё исправлять.

Госпожа Бернель ждала меня в спальне вместе с двумя помощницами и конструкцией, которая уже отдалённо напоминала платье, хотя ткани там по-прежнему было столько, будто высшее общество определяло стоимость человека исключительно количеством материала, который он способен унести на себе.

Тёмно-синий шёлк ещё не был окончательно закреплён, серебряная вышивка существовала только на части лифа, зато внутренний слой уже держал форму. Отдельного корсета не было, и уже за одно это я был готов относиться к портнихе почти как к союзнику.

Она заметила, куда я смотрю, и с лёгкой улыбкой сказала:

— Прежде чем вы начнёте проверять платье на прочность, спешу сообщить, что главное условие выполнено. Вы сможете нормально дышать.

— Уже прекрасно. Если ещё получится поднять руки без ощущения, что сейчас оторвутся плечи, я начну подозревать, что вы действительно умеете творить чудеса без магии.

— Поднять руки тоже сможете, — ответила она и, помедлив, добавила с заметным весельем: — И карманы есть. Но я очень прошу сначала надеть платье, а уже потом проверять их вместимость. После прошлого визита одна из помощниц всю дорогу домой пыталась понять, какой инструмент можно брать на бал и зачем.

Я перевёл взгляд на молодую девушку, которая немедленно покраснела и опустила глаза.

— Надеюсь, молоток хотя бы не рассматривали?

Госпожа Бернель прикрыла веки.

Марта за моей спиной негромко произнесла:

— Вот поэтому некоторые темы лучше не развивать.

— Я вообще ничего не собирался объяснять.

— Именно поэтому прошу заранее.

Переодевание заняло больше времени, чем хотелось. Не потому, что платье оказалось особенно сложным, а потому что я всё ещё не привык к ситуации, в которой вокруг тебя ходят три женщины, спокойно дёргают ткань в разных местах, обсуждают грудь исключительно как элемент конструкции и периодически требуют повернуться, выпрямиться, расслабить плечи или перестать втягивать живот.

Последнее меня особенно возмутило.

— Я его не втягиваю.

Госпожа Бернель даже не подняла головы от булавок.

— Втягиваете.

— Это естественное положение.

— Нет, миледи. Это положение человека, который очень хочет убедить окружающих, что у него нет талии.

Одна помощница тихо прыснула.

Я посмотрел на отражение и впервые за последние дни всерьёз задумался, насколько унизительно проигрывать спор человеку, который просто лучше тебя знает устройство твоего собственного тела. Плечи действительно были напряжены, живот подтянут, руки чуть отведены от корпуса, словно я ждал, что кто-нибудь сейчас попытается напасть.

Привычки тела и головы вообще плохо совпадали.

— Ладно. Если я расслаблюсь и платье внезапно развалится, ответственность ваша.

— Принимаю, — невозмутимо ответила портниха.

Платье не развалилось.

Более того, оно оказалось намного удобнее старых. Внутренний жёсткий слой держал форму без отдельного корсета, юбки не давили на талию, а руки можно было поднять почти полностью.

Я проверил сразу, медленно подняв обе над головой.

Госпожа Бернель даже не удивилась.

— Выше уже нельзя. Если открыть пройму ещё сильнее, при обычном положении рук появятся складки.

— Тогда хватит. Если на балу мне понадобится поднять руки выше, у нас, скорее всего, будут проблемы серьёзнее складок.

Одна помощница снова фыркнула, а Марта тяжело выдохнула.

— Пожалуйста, не объясняйте, какие именно.

— Марта, ты вообще слишком мало веришь в мирный характер светских мероприятий.

— После того как вы обсуждали взрывы, молотки и необходимость свободно двигать плечами, я предпочитаю не делать преждевременных выводов.

Госпожа Бернель тем временем поправила талию и отошла на шаг.

— Пройдитесь, пожалуйста. Мне нужно посмотреть, как ведёт себя юбка в движении.

Я прошёл от окна до двери, развернулся, сделал несколько шагов обратно и уже по привычке слегка присел, проверяя, не тянет ли ткань в бёдрах.

На этот раз никто даже не спросил зачем.

Вот что значит прогресс.

— Нигде не тянет?

— Пока нет. Только юбка длиннее, чем мне нравится. Если кто-нибудь наступит сзади, я либо упаду, либо останусь без половины платья, а оба варианта кажутся мне сомнительными для первого бала после болезни.

— Верхний слой ещё не подшит. В готовом виде край будет выше примерно на два пальца.

Я поморщился.

— После последних хозяйственных отчётов выражение «два пальца» начинает вызывать у меня нервный тик, но здесь я готов довериться профессионалу.

Госпожа Бернель не поняла, Марта поняла и отвернулась, скрывая улыбку.

Потом наступил главный момент.

Карманы.

Портниха показала почти незаметные прорези в боковых швах. Я сунул руку внутрь и сразу почувствовал такое пространство, что настроение улучшилось само собой.

— Госпожа Бернель, я беру обратно примерно половину всего плохого, что думал о женской одежде последние несколько дней.

Она сдержанно улыбнулась.

— Только половину?

— Вторая половина пока остаётся за каблуками, количеством юбок и системой застёжек, для которой иногда требуется отдельный специалист.

— Справедливо.

Я немедленно отправил в правый карман записную книжку, потом карандаш. Книжка и карандаш исчезли внутри настолько легко, что во мне немедленно проснулся человек, которому наконец выдали нормальное разгрузочное снаряжение, и рука сама потянулась за вторым карандашом.

Марта заметила это и посмотрела на меня с тем выражением, которое обычно предшествовало вопросу, ответа на который она уже не хотела слышать.

— Миледи, зачем вам на балу два карандаша?

— Потому что один может сломаться, потеряться или внезапно понадобиться кому-нибудь ещё. Карандаш, Марта, вообще не обязан согласовывать поломку с расписанием бала, а я не собираюсь искать новый именно в тот момент, когда кто-нибудь скажет что-то полезное.

Она медленно покачала головой.

— Вы идёте туда танцевать или вести протокол?

— Я надеялся разумно совместить.

Я прошёлся ещё раз. Силуэт почти не изменился, карманы не тянули юбку, и ничего не стучало по ноге при движении.

Вот теперь я был действительно доволен.

— Всё. Так оставляем. Если госпожа Бернель когда-нибудь решит сменить профессию, я готов рекомендовать её Гаррету. У нас там как раз не хватает людей с инженерным мышлением.

Портниха рассмеялась.

— Благодарю, но я всё-таки предпочитаю ткань железу.

— А зря. С железом хотя бы никто не спорит, идёт ему цвет или нет.

— Зато железо, насколько я понимаю из ваших рассказов, постоянно спорит с размерами.

Я медленно повернулся к ней.

— Марта.

— Я ничего ей не рассказывала.

Госпожа Бернель улыбалась уже совершенно открыто.

— Его светлость упомянул при прошлом заказе, что в доме теперь часто обсуждают какие-то меры, калибры и людей, которые не умеют вовремя останавливаться.

Папа.

Предатель.

Я мысленно записал это в отдельную графу семейных преступлений.

***

Когда основную примерку закончили, госпожа Бернель вспомнила о старых рисунках.

— Вы просили принести ваши эскизы, миледи. Я нашла не все, но несколько сохранились в мастерской.

Она достала тонкую папку, и совершенно неожиданно я занервничал сильнее, чем во время всей примерки. Нервничать из-за обычных рисунков одежды было глупо, но после истории с горечавкой я уже знал, что такие мелочи способны внезапно рассказать о настоящей Летиции больше, чем десяток сюжетных сцен игры. Там она была набором реплик и картинок, а здесь внезапно оказалась девочкой, которая спорила с портнихой о форме листьев достаточно долго, чтобы это запомнили взрослые люди спустя годы.

Я взял первый лист.

Платье.

Второй — рукав с вышивкой.

На третьем было несколько вариантов воротника, рядом шли тонкие пометки знакомым почерком.

Красивым.

Очень красивым.

Мой нынешний почерк рядом с этим выглядел так, будто после лихорадки Летиция не потеряла память, а внезапно научилась писать ногой.

— Это точно она… я рисовала сама? — спросил я, поймав себя на оговорке уже в процессе.

Госпожа Бернель, к счастью, не придала ей значения.

— Почти всё. Иногда я исправляла пропорции, но идеи были ваши.

Я перевернул ещё один лист и задержался.

На нём не было одежды.

Сначала мне показалось, что это оконная рама: два прямоугольника, боковой разрез, петля, несколько стрелок и маленькие подписи рядом. Я придвинул рисунок ближе и провёл пальцем вдоль линии.

— А это что?

Госпожа Бернель посмотрела через плечо и слегка нахмурилась.

— Не помню. Наверное, попало случайно. Оно лежало между вашими эскизами.

Марта тоже подошла ближе и, увидев лист, неожиданно замерла.

— Я помню этот рисунок.

Мы с госпожой Бернель одновременно посмотрели на неё.

Она не сразу продолжила, будто вытаскивала историю из очень далёкого места.

— Вам было тринадцать или четырнадцать, ещё при вашей матери. Несколько недель вы пытались убедить управляющего переделать окна в зимнем саду. Они открывались только внутрь, и вы жаловались, что из-за створок невозможно нормально поставить растения вдоль стены.

Я снова посмотрел на рисунок.

Теперь стрелки обрели смысл.

Это действительно была оконная рама.

Только Летиция нарисовала не красивый фасад, а пыталась изменить механизм открывания.

— И что получилось? — спросил я, не отрывая взгляда от бумаги.

Марта улыбнулась, и в этом выражении одновременно появились тепло и давно пережитая усталость человека, которому когда-то пришлось наблюдать за очень деятельным ребёнком.

— Управляющий отказался. Вы подождали, пока он уедет по делам, нашли плотника и заплатили ему из собственных карманных денег за один образец.

Я поднял голову.

— Серьёзно?

— Совершенно. Правда, окно после переделки плохо закрывалось во время дождя, вода попала в зимний сад, управляющий был в ярости, а ваша мать заставила вас самой объясняться с садовником.

Я невольно рассмеялся и ещё раз посмотрел на рисунок.

— И что я сделала? Заявила, что всё равно права?

Марта улыбнулась чуть теплее, словно на секунду снова увидела ту девочку.

— Именно выяснять. Вы сначала очень сердились, потом успокоились и попросили показать, что сделали неправильно. Плотник после этого ещё несколько дней приходил в дом, а второе окно уже закрывалось нормально. Ваша мать потом долго смеялась, что вам оказалось важнее понять ошибку, чем доказать свою правоту.

Я перестал смеяться.

Последняя часть неожиданно попала куда-то очень точно.

Слово «до» снова неприятно зацепилось внутри. Получалось, что почти все истории о живой, шумной, упрямой Летиции заканчивались в одном и том же месте — до смерти матери. Я провёл пальцем рядом с карандашной стрелкой и вдруг поймал себя на странном чувстве, будто рассматриваю не чужой детский рисунок, а оставленную кем-то инструкцию, смысл которой пока не умею читать.

Настоящая Летиция спорила с портнихой о листьях, запускала яблоки из самодельной пращи, переделывала окна и после неудачи возвращалась к мастеру выяснить, что именно пошло не так. Потом умерла её мать, и девочка, которой было настолько важно понять, почему окно течёт, постепенно куда-то исчезла. В игре я встретил уже совсем другую Летицию — тихую, воспитанную герцогскую дочь, которая приходила на первый бал и как будто заранее ждала, что смысл её жизни окажется где-то рядом с одним из четырёх мужчин.

До сих пор я считал наши сходства удобным совпадением.

Теперь стало неуютно.

— У вас есть ещё такие рисунки? Не платья, а что-нибудь вроде этого.

Госпожа Бернель развела руками.

— У меня в основном одежда. Этот лист действительно оказался здесь случайно.

Марта смотрела на него чуть дольше.

— В старом столе вашей матери могли сохраниться какие-нибудь бумаги. После её смерти комнаты почти не трогали. Часть вещей его светлость убрал, но я не знаю, что именно осталось.

Я сразу поднял голову.