Фиктивные. Во власти Аида

Не желая больше слушать этот бред, я открываю рот, чтобы послать Ингу по всем известному направлению. Но она вдруг произносит то, от чего у меня стынет кровь:

— «Ты не моя Луна».

Насладившись шоком, проступившим на моём лице, она эпично замолкает. Качает головой не прекращая улыбаться.

— София, София… Ты такая жалкая.

Не сразу, сквозь звон в ушах я слышу низкое, протяжное рычание.

Кербер.

Я даже не заметила, что всё это время он стоял за моей спиной. Но услышав слова Инги или уловив что-то в её интонации, он вышел вперёд, оттесняя меня. Шерсть на загривке стоит дыбом, пасть оскалена. Взгляд обсидиановых глаз направлен на «угрозу».

Инга бледнеет. Даже через макияж видно, как краска сходит с её лица.

— Что это с ним? Убери его! — требует она, делая шаг назад.

— Кербер, — тихо зову я, положив руку ему на загривок. — Всё хорошо.

Он не успокаивается, но и не нападает. Просто продолжает рычать, пристально глядя на Ингу.

— Вот поэтому я ненавижу собак, — кривит губы. — Непредсказуемые твари!

— Уходи, пока Кербер всерьёз не решил, что ты угроза. — Я легонько поглаживаю своего защитника по лоснящейся шерсти. — Остановить его может только Егор, и ты это знаешь.

Прежде чем отступить, Инга ошпаривает меня долгим, полным жгучей ненависти взглядом.

— Ты пожалеешь, — бросает она, разворачиваясь к двери. — Когда он выбросит тебя, как выбросил меня, ты вспомнишь мои слова и пожалеешь!

Хлопок и особняк вновь погружается в тишину.

Глава 7

Луна

Егор не появляется ни вечером. Ни ночью. Ни на следующий день.

Снова проснувшись в гордом одиночестве, первым делом беру в руки телефон, чтобы высказать всё, что я думаю о нём и его обязанностях мужа. Сквозь раскрытые настежь тёмные портьеры в лицо бьёт яркий солнечный свет. Я щурюсь от обилия света и отворачиваюсь от окна.

Сняв блокировку телефона, открываю чат с Егором и вижу сухое:

«У меня встреча с партнёрами. Буду к обеду. Не скучай, Луна»

Встреча с партнёрами?

А ночью? Тоже была встреча?

Он прикалывается?

Слова Инги продираются сквозь внутренний барьер. Царапают шипящим:

«Скоро Аид и от тебя устанет».

Я снова перечитываю сообщение от Егора и чувствую, как внутри закипает глухое раздражение.

Сначала он уходит рано утром, даже не разбудив меня и не попрощавшись. Потом не приходит домой ночевать. Затем оставляет в этом огромном доме на несколько дней, как… Как одну из своих многочисленных коллекционных статуэток!

А теперь просто отмазывается сообщениями…

С меня хватит.

Пусть сам скучает.

Вместо гневной тирады, которую так хочется настрочить или надиктовать Егору, я набираю Елену.

— София! Ты вовремя, — её голос звучит тепло, даже как-то по-матерински. — Я собираюсь устроить небольшую чайную церемонию и как раз хотела пригласить тебя присоединиться. Приезжай, жду с нетерпением.

После разговора с Еленой на душе становится легче. Мрачное настроение растворяется, оставляя только предвкушение будущей встречи.

Собираюсь я быстро, чтобы успеть покинуть особняк до возвращения Егора. Натянув джинсы и простой свитер, умываюсь. Перехватываю на кухне бутерброд с чаем – весь мой завтрак. И на ходу отмахиваюсь от Ирины, которая возмущенно цокает, прося меня немного подождать и позавтракать полноценно.

Кербер провожает меня до двери, но дальше не идёт. Только машет хвостом, всем своим видом говоря: «Ты иди, развейся, а я пока за домом присмотрю». С Ириной псу не придётся скучать в одиночестве. Так что я, погладив своего защитника по широкому лоснящемуся лбу, надеваю старенькие, но удобные кроссовки и выхожу во двор.

Один из водителей Егора довозит меня до фамильного особняка Морозовых минут за двадцать. Выйдя из машины, я уверенным шагом захожу в заранее открытые для меня ворота – Елена предупредила о моём визите. Миную внутренний двор, фонтан, и по вымощенной дорожке иду прямиком в сад, к лабиринту. Туда, где мы с Еленой впервые трапезничали в беседке.

Весна в самом разгаре. Сад утопает в зелени. Тут и там чирикают птички. Солнышко уже не просто греет, а жарит, ловко пробираясь своими лучами сквозь листву невысоких деревьев. Оттянув свитер двумя пальцами в области груди, я трясу его, жалея, что не надела футболку под низ.

А это ведь ещё даже не обед! Такими темпами, придётся просить что-то из гардероба Елены, иначе я буду мокрая насквозь уже к середине чаепития.

На подходе к лабиринту я слышу чьи-то голоса и почему-то сбавляю шаг, замедляясь. Доверившись интуиции, сворачиваю с дорожки, и не уверенным шагом направляюсь за угол дома. Туда, откуда доносятся голоса.

Любопытство и воспитание борются во мне, словно два неистовых зверя – насмерть. И первый побеждает.

Я останавливаюсь только тогда, когда вижу говорящих. На скамейке, в тени старого дуба сидят Александр и Елена. Меня они не видят, увлечённые разговором.

— Ты должен сказать ему, — голос Елены дрожит. Она держит его за руку, и эта сцена кажется мне трогательной до слёз. — Хватит уже тянуть.

Александр выглядит… плохо. Бледный, осунувшийся, под глазами залегли чёрные круги.

Я раньше не видела его таким.

— Скажу, — Морозов кашляет, глухо и надрывно. — Когда придёт время.

— Оно уже пришло, Саша, — Елена называет его по имени, и в нём столько боли, что у меня сжимается сердце. — Врачи сказали…

— Я знаю, что сказали врачи, — перебивает её жёстко. — Но не хочу, чтобы Егор смотрел на меня с жалостью. Или чтобы из жалости согласился вести дела. Он должен сам прийти к этому. Не из-за меня. Сам, — чеканит твёрдо. — И даже если случится чудо и Егор внезапно одумается, он всё равно никогда не простит меня из-за Маши. Да я и сам себя… — Александр запинается на краткое мгновение. Мгновение слабости. — Не прощу…

Похоже, отец Егора болен. И серьёзно.

О, чёрт…

И что мне теперь делать с этим знанием? Это не моя тайна. Я не могу так просто взять и рассказать обо всём Егору!

Елена плачет. Беззвучно. Её плечи дрожат. Александр приобнимает жену не как любящий муж, а скорее, как друг, который пытается утешить дорогую сердцу подругу. Это выглядит неловко и мне вдруг становится стыдно за то, что я подглядываю за ними. Но вместо того, чтобы отступить назад, я делаю шаг вперёд.

Я уже однажды подслушала чужие тайны. В этот раз скрываться не стану.

— Добрый день. Простите, что прерываю, — мнусь, переступая с ноги на ногу. — Я случайно услышала ваши голоса и решила подойти, поздороваться.

На меня оборачиваются две пары ошарашенных глаз.

Всё-таки проще было сделать вид, что я ничего не слышала…

— София? — громкий возглас Елены заставляет меня вздрогнуть. Стыдливо вытирая щёки, она отстраняется от мужа и подскакивает со скамьи. — Ты..?

— Она всё слышала, — вместо меня отвечает ей Александр.

Я киваю, и Елена бледнеет, оседая обратно на скамью. Жду, что глава семейства придёт в ярость, причём справедливо, но этого не происходит. Он только удручённо качает головой, растирая лоб пятернёй, словно безумно устал от всего.

Обойдя скамью, я встаю перед ними, не зная, куда себя деть и уже тысячу раз жалея о том, что возомнила себя смелой и честной.

— Пожалуйста, — шепчет Елена, хватая меня за руку. — Не говори ему. Не говори Егору о том, что услышала.

— Но это же неправильно, — обращаюсь к Александру. — Он имеет право знать. Чем дольше вы тянете… А вдруг завтра уже будет поздно? — выпаливаю я, решив сказать то, что не смогла озвучить Елена.

Александр поднимается со скамьи. Складывает руки за спиной и смотрит на меня тяжёлым, но уставшим взглядом.

— Значит, так нужно, — просто отвечает он и поднимает глаза, глядя на небо со смирением и принятием. — Значит, такое наказание она выбрала для меня.

И это «она» Морозов старший произносит с такой затаённой нежностью, что мою грудь сжимает тисками.

Я понимаю, о ком говорит Александр – о матери Егора. Марии Морозовой. Вот только…

Елена тоже всё это слышит. И всё понимает. И на неё даже смотреть больно. Опустив взгляд, она с силой сжимает кулаки. Но Александр этого даже не замечает.

— Почему бы просто не сказать ему? — вырывается у меня. — Скрывать всё от Егора – глупость! Если бы мои родители были живы, я бы хотела знать о таком! Вы снова отнимаете у него выбор! — Говорю я и осекаюсь.

Александр кривит губы в ухмылке. Он догадался по моей случайной фразе, что я уже в курсе их семейной трагедии.

— Я должен быть уверен, что Егор простил меня не потому, что я болен. А потому, что понял, сам, что я никогда не желал смерти его матери. Что безумно хотел быть рядом в тот момент и не знал, что всё так обернётся. Что жалею каждую секунду своей жизни о том, что не мог быть рядом с ними. Что я всегда любил Машу, и буду любить до самой смерти. И после неё…

То, что я слышу, повергает в шок. А то, что вижу – особенно. На глаза наворачиваются слёзы.

Мне до одури жаль этих сломленных людей.

Елену – из-за её безответной любви к мужу. Александра, который на самом деле любит сына. Так, как умеет: жёстко и неправильно. И Егора, который ненавидит мачеху и считает, что даже его отец не желает ему добра. Что он один против всего мира.

— Я ничего не скажу, — обещаю я, борясь с першением в носу и давлением в груди. — Но вы должны пообещать, что расскажете ему всё сами. В самое ближайшее время. Иначе это сделаю я. Егор имеет право знать. На этот раз у него должен быть выбор! Уж я-то знаю, каково это – остаться сиротой. И поверьте мне… Это…

Я сглатываю, не в силах протолкнуть ком боли и обиды в горле.

Александр выставляет руку перед собой, призывая меня не продолжать.

— Я понял, — кивает он. — Даю слово.

Елена, несмотря на свою личную боль, выдыхает с облегчением. Разжимает кулаки. И, когда я заглядываю в её глаза, вижу в них только благодарность.

Выдавив из себя улыбку, Елена поднимается и, словно ничего и не было, берёт меня под руку. Но я вижу, как её пальцы всё ещё трясутся.

— Пойдём, Софи. Всё уже готово к чайной церемонии. Только нас и ждут.

Елена уводит меня, оставляя Александра в саду. Но в последний момент я не могу сдержаться и оборачиваюсь – он стоит у дуба и всё ещё смотрит на небо. Нежно, почти благоговейно. С мягкой, неприсущей ему улыбкой на лице.

***

В беседке нас ждёт накрытый стол. Тонкий фарфор, заварной чайник, пара блюдец со сладостями. Всё выглядит так по-домашнему уютно, что я на мгновение забываю о только что услышанном.

Я думала, что в чайной церемонии будет участвовать персонал, но Елена делает всё сама. Она берёт заварник, переливает его содержимое в чахай, и только после разливает чай по чашкам.

Её руки дрожат, и мне приходится прикусить губу, чтобы не ляпнуть лишнего.

Если Елена решила из последних сил делать вид, что ничего не случилось, то и я не должна нарушать и без того хрупкое равновесие в её душе своими замечаниями и мнением.

— Елена, — зову я тихо. — Вы как?

Она замирает на секунду, и в её взгляде, наконец, появляется некая осознанность – всё это время Морозова мысленно была не со мной.

Поставив чахай обратно на стол, Елена садится напротив. Смотрит на одну из тарелок со сладостями, вот только я уверена, что она вряд ли видит перед собой хоть что-то.

— Я…

Елена запинается, подбирая слова. Затем поджимает губы и делает глубокий вдох и выдох.

— Я в порядке. Правда. Думала, что привыкну за столько лет, но… Всё равно тяжело. Прости за это.

Её улыбка тревожная. В уголках красивых глаз собираются морщинки. И вроде бы Елена улыбается, но я вижу, что она на грани. Её маска уже пошла трещинами, выдавая истинное состояние – невыносимую боль, которую она прячет ото всех каждый день.

А может и каждую минуту.

— Вам не за что извиняться, — твердо чеканю я, не понимая, зачем Елена пытается быть сильной при мне. И почему вообще не отменила нашу встречу.

Она же еле держится…

— Есть за что. Я не должна так реагировать, но когда разговор заходит о Маше, я…

Елена резко замолкает. Поджимает слегка трясущиеся губы и с силой зажмуривается.

— Вы о матери Егора? — уточняю я, не зная, что обычно говорят и делают в таких ситуациях.

Я не сильна в утешениях… Всегда впадаю в ступор.

— О моей лучшей подруге, — кивает Елена, медленно открывая глаза и обхватывая руками чашку с дымящимся чаем.

Я смотрю на женщину во все глаза. Заметив мой шок, она криво улыбается.

Хмыкает:

— Да, София. Иногда чья-то жизнь напоминает плохой сериал. Я не просто знала Машу. Мы с ней дружили с детства. Вместе росли, вместе мечтали, вместе… влюбились в одного мужчину.

Так вот почему Егор так сильно ненавидит Елену.

И отца – за то, что тот женился на лучшей подруге матери сразу после её смерти.

Елена берёт чашку и делает небольшой глоток. Её улыбка из тревожной становится теплой и ностальгической.

Елена любила свою подругу.

Глаза не могут врать. Глаза – это зеркало души.

— Маша была очень доброй. Яркой. Она была солнышком для всех нас. Притягивала к себе внимание, как магнит. Стоило ей зайти в помещение, и каждый взгляд был направлен на неё. Хрупкая, изящная, красивая…

Голос Елены становится тише, будто она рассказывает секрет, который хранила слишком долго. Настолько, что он выжег на её душе уродливые шрамы.

— Когда я узнала, что Маша тоже любит Александра, я так и не смогла сказать ей, что мой отец собирается договориться с отцом Александра о помолвке. Прибежала к папе и на коленях умоляла его не делать этого.

Елена делает ещё один глоток. Я же так и не прикасаюсь к своей чашке, будучи в полном шоке от откровений сегодняшнего дня.

— Просьба отменить помолвку дорого мне обошлась, но… Счастье Маши того стоило. Да и Александр никогда не испытывал ко мне нежных чувств. И так и не смог… — Печально подытоживает она. — Я сделала правильный выбор.

Последнее, словно было адресовано самой себе.

Это то, что Елена повторяет себе изо дня в день, чтобы не сойти с ума от боли?

Боже…

Я закусываю щеку изнутри, чтобы не расплакаться. Откидываюсь на спинку стула, и Елена тут же подмечает, что я ни к чему не прикоснулась.

— Попробуй, — она кивает на мою остывающую чашку. — Чайные церемонии помогают успокоиться и собраться с мыслями. Ты была так взволнована, когда звонила мне, и я подумала, что церемония подойдёт для нашей встречи, как нельзя кстати.

Вот уж точно…

Как в воду глядела.

Я беру чашку, собираясь выпить, как минимум половину, но Елена машет указательным пальцем, останавливая меня.

— Сначала мы наслаждаемся ароматом. — Изящно удерживая чашку в руке, она подносит её к носу и делает вдох.

Я повторяю за ней. Подношу чашку к лицу и закрываю глаза. Пахнет травами и мёдом. Я не могу разобрать, какими именно травами, но точно уверена, что такой запах подошёл бы самой Елене. Особенно под цвет её глаз – он такой же теплый, но при этом разбавленный горечью.

— Маша очень любила этот чай, — тихо говорит Елена. — Она обожала всякие культурные традиции. И меня этому научила. А ещё часто повторяла: «Лена, это не просто церемония – это аналогия всей нашей жизни. Относись к этому серьёзнее! Посмотри, как ты торопишься, вместо того, чтобы смаковать каждый глоток. Ты ведь так ни одну вкусовую ноту чая различить не сможешь!».

Елена смеётся над своим воспоминанием и качает головой.

— Она ещё тогда видела меня насквозь. Я так и не научилась наслаждаться жизнью. Постоянно куда-то бежала. И бегу. Сначала от себя. Теперь гонюсь за Сашей. — Она со звоном ставит чашку на блюдце и смотрит куда-то вбок, обращаясь в никуда: — Прости меня, Маш…

Я опускаю глаза вниз, рассматривая чай цвета жжёного сахара. Чужие откровения и чужая боль отзываются тупой, давящей пульсацией в груди. Мне становится так грустно, что я даже не замечаю, как солнце прячется за тучами и что мне уже не так жарко, как было.

— Вы скучаете по ней? — спрашиваю осторожно.

Взгляд Елены устремляется в прошлое. Туда, где её подруга все ещё жива. Туда, где у этой женщины всё ещё есть причины радоваться жизни, несмотря ни на что.

— Безумно, — её голос срывается. Становится хриплым от эмоций. — Маша заслуживала счастья. Она не должна была уходить так рано. Эта болезнь...

Ветер приносит с собой запах свежей травы и распустившихся цветов в лабиринте. Я молчу, боясь разрушить хрупкую и шаткую паузу.

— Маша была удивительной, — продолжает Елена. — Она умела любить так, что рядом с ней любой человек чувствовал себя особенным. Саша, он… рядом с ней он был другим. Мягче. Живее. А когда её не стало…

Она снова замолкает, подбирая слова.

— Егор очень похож на неё. Не внешне. Сутью. У него её свет и умение видеть этот мир не так, как все остальные. Но смерть матери сломала его, и он спрятался во мраке. Потерявшийся мальчишка… — С сожалением произносит Елена. — Егор боится, что если решит выйти на свет, ему опять будет больно. Разрушительно больно.

— Наверное, я бы сделала также, — задумчиво вожу подушечками пальцев по окружности чашки. — Катя рассказывала мне, что у нашей психики есть такое свойство, как вытеснение. И если она чувствует, что есть что-то, что нас разрушит, она просто прячет это в дальний ящик. Ставит заслонку. Или же заставляет обо всём забыть.

— Твоя подруга говорит правильные вещи. Так и есть, — эхом отзывается Елена. — Именно это и произошло с Егором и Александром. Они запретили себе чувствовать, потому что чувства приносят им боль. Это лишь один из способов выживания. Но если Егор ещёспособен выйти на свет, то с Александром… всё сложнее. После смерти Маши он просто функционирует. И это сильно отражается на его взаимоотношениях с Егором.

— Как… Как вы стали женой Александра? — спрашиваю я и прикусываю язык.

Нашла время…

Но Елена на удивление спокойно реагирует на мой вопрос.

— Он женился на мне через месяц после её смерти. Папарацци сделали из этого скандал. В каждом заголовке писали, что Морозов изменял своей жене с её лучшей подругой, что слишком быстро забыл её. Что не любил вовсе. Это тоже отчасти повлияло на Егора и его отношение к нашей женитьбе. Но на самом деле это был единственный шанс спасти бизнес Морозовых от краха. Потому что никто, даже Егор, не знал, что Александр хотел уйти вслед за ней…

Испугавшись собственной откровенности, Елена осекается.

— Софи, могу я…

Предвосхищая чужую просьбу, качаю головой.

— Я ни за что не скажу об этом Егору. Обещаю. Он не должен знать, что его отец…

Я пытаюсь протолкнуть слова сквозь сжатое тисками горло, но они так и не выходят наружу.

— Спасибо. — Елена протягивает руку через стол и накрывает ею мою. — Смерть Маши и для меня стала горем и большой утратой. Но я смогла взять себя в руки и почти год руководила бизнесом Саши из тени, пока он напивался до беспамятства. Скорая женитьба нужна была только для этого. А потом он сам попросил меня остаться. Из чувства вины или долга, а может по старой дружбе… Кто его знает? И я согласилась.

Она убирает руку с моей, и на этот раз садится, выпрямив спину. Но, потеряв тепло её ладони, я отчего-то чувствую лёгкое сожаление.

Ветер играет с волосами Елены. Она заправляет их за ухо, убирая от лица. Я невольно любуюсь этой красивой женщиной и втайне восхищаюсь её силой и смелостью. Стойкостью. Не каждая смогла бы выдержать столько испытаний, сколько выпало на её долю.

— Мы все любим её и скучаем до сих пор, хоть и понимаем, что Маша никогда не вернётся.

— А что насчёт вас? Вы же любите Александра, — говорю я. Не спрашиваю – утверждаю. — Любите и мучаетесь. Так почему не уйдёте?

— Я нужна ему, Софи. Особенно сейчас. Как я могу уйти в такой момент?

Я хочу сказать ей столько всего…

Что она не должна была жертвовать своей жизнью и своим счастьем ради мужчины, который никогда её не полюбит. Что она всегда могла и может уйти. Что она всё ещё может найти и полюбить другого мужчину. Что может построить с ним семью. Свою…

Но кто я такая, чтобы раздавать советы? Откуда я знаю, каково другому человеку на душе, что он чувствует на самом деле, чем руководствуется и чего хочет?

Я и в своей-то жизни разобраться не могу…

— Саша до сих пор не простил себя. — Елена подливает нам чай и пододвигает блюдце со сладостями ближе ко мне. — Он рвался к ней, но самолёт задержали. Там, где он был, плохо ловила связь – он даже дозвониться им не мог. Целая цепь дурацких случайностей, которые стоили Маше жизни.

Слушая Елену и наблюдая за ней, я, наконец, понимаю, почему она страдает. Она из тех женщин, которые всю свою жизнь посвящают другим. Отцу, Маше, Александру, Егору – кому угодно, но не себе.

— Саша приехал, когда всё уже закончилось. И так и не смог с этим смириться…

— А Егор винит Александра в том, на что тот никак не мог повлиять, — подхватываю я, понимающе кивая.

— Всё так, — подытоживает Елена и топит свой печальный взгляд в чашке. — А Саша не оправдывается, потому что считает, что не заслуживает прощения. Даже после стольких лет.

Воцаряется тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев на деревьях. Каждая из нас думает о своём. Я – о Егоре и темных уголках его души, а Елена наверняка об Александре, Маше и своей боли.

— Спасибо, что поделились, — говорю я в итоге.

На лице Елены появляются краски, возвращая ей красивый румянец на щеках.

— Ответы на вопросы, за которыми ты пришла ко мне, лежат глубже, чем кажется.

От резкой смены темы я на мгновение теряюсь. Хмурюсь, пока ещё не понимая, к чему Елена ведёт.

— Морозовы не умеют любить наполовину, — продолжает она с едва заметной улыбкой на лице. — Егор – копия отца, хоть и отрицает это. Всё или ничего, София – так они любят. И если Егор выбрал тебя, он будет с тобой до конца. И никогда не отпустит. Даже если ты сама захочешь уйти.

Это я уже итак поняла… пока бежала по лесу.

— Именно поэтому Александр был изначально против вашего брака. Он увидел в сыне то, что тот сам ещё не до конца осознаёт. Саша хотел уберечь вас обоих.

Но откуда..?

Откуда они это знают?

Не ожидая, что меня так легко раскусить, и что я настолько предсказуема в вопросах, касающихся любовных отношений, теряю дар речи.

И всё-таки выпиваю всю чашку одним глотком.

Знала бы Елена, что когда я появилась в их доме, уже было слишком поздно…

И что Егор прекрасно осознаёт свою одержимость. Да ещё и упивается этим…

— Что ж, это всё, что я хотела сказать по поводу Егора. Решать тебе и только тебе, София – оставаться или нет. А теперь, если ты готова, мы, наконец, можем поговорить о твоём обучении, — с хитрым блеском, вернувшимся в зелёные глаза, произносит Елена.

Глава 8

Луна

Солнце окрашивает сад в оранжево-розовые оттенки, когда я слышу знакомый рокот мотора вдалеке. Елена замирает на полуслове – мы как раз обсуждали, какие вина заказывать к различным видам мяса на светском приёме. Её брови удивлённо взлетают вверх.

— Похоже, кто-то очень соскучился, — тянет она, пряча улыбку в уголках губ.

Проследив за её взглядом, оборачиваюсь, глядя сквозь белое резное окно беседки.

«Мерседес» Егора паркуется у самого входа в сад. Дверь резко открывается, и из машины выходит мой муж. Сильно недовольный. И это мягко говоря. Он при параде: в светло-сером костюме, белоснежной рубашке (как обычно к вечеру не застёгнутой на две верхние пуговицы) и начищенных до блеска тёмно-коричневых туфлях.

Взгляд Егора находит меня сразу. Словно он заранее знал, где я окажусь, где буду сидеть и что делать. И даже несмотря на сотню метров, разделяющих нас, я тут же ощущаю волнение, прошившее каждый мой нерв.

По телу проносится дрожь. Я сглатываю, забыв всё то, что обсуждала с Еленой последние два часа. Внутри разливается странная смесь из тепла – потому что он приехал за мной, и лёгкого раздражения – потому что не дождался, пока я вернусь сама.

Ему значит можно всё, а мне – нет? Так он считает?

Если да, то Егор сильно заблуждается. Я не собираюсь, словно верная собачонка, сидеть дома и ожидать, пока хозяин явится домой. Для этого у него есть Кербер.

От своих размышлений злюсь на Морозова ещё больше.

Егор подходит к беседке быстрым, уверенным шагом. Вежливо, но прохладно кивает Елене, не вынимая рук из карманов. И заглядывает мне в глаза. Пристально, с раздражением и лёгким беспокойством, которое смешалось с осуждением. Словно пытаясь вызвать у меня чувство вины за то, что он волновался, а я, гадина такая, даже не сказала, куда уехала.