Полная версия:
Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг
Итак, мы приступили к работе; слушали и, практически, слово в слово, транскрибировали все, что говорил Гомер. Говорил он много, быстро, сыпал именами и фактами так часто… Мои девушки его не любили. За один рабочий день он наговаривал аудиоматериал для расшифровки в течение следующих трех дней. В итоге четыре специалиста работали только на одном объекте. Было ли такое в правоохранительной практике вообще, чтобы один активизированный объект, тем более, опер, столько говорил? Вопрос.
Сокращать Гомера не получалось. Он нес такое - о том, о сем, о тех, об этих...
61
Для коллектива управления отстранение сотрудника от должности означало начало травли, команду «ату». Специальные люди, вроде Амира и Рагны, о которой еще напишу, оповещали ближайших сослуживцев и друзей преследуемого о начале бойкота. Такое оповещение для непонятливых сопровождалось прямой угрозой увольнения и дальнейшего преследования уже за пределами управления.
Поскольку Малыш контролировал в тот период всю республику, округ и, на известном уровне, практически, любого гражданина страны, по сути, попавшему под его колпак сотруднику или предпринимателю, бежать было некуда. Разве что эмигрировать…
Итак, Гомер. Его, делавшего семьдесят процентов показателей оперативной службы, ведшего все интеллектуальные дела оперативного учета, отстранили от работы; он в полной изоляции, к нему никто не заходит. Но - он говорит. Я читаю сводки, по которым идет сплошным текстом его монолог. Но так не бывает. С кем он говорит целыми днями? Задала себе этот вопрос, признаюсь, не сразу.
- С кем он говорит?
- Какой-то мужчина находится с ним постоянно, но он все время молчит; только несколько слов шепотом за весь день, - отвечали контролеры.
- И где этот шепот в сводке? Почему его не отразили?
- Его не слышно.
- Но он же есть! Есть собеседник, так отразите это в сводке. Не слышите? Зафиксируйте и это.
62
Желание работать, усердие, хороши сами по себе, как обязательные условия успеха, но они еще не означают наличие способности соображать. Некоторым нужны годы, чтобы усердие принесло свои плоды. Мои контролеры старались, но нужный опыт пока копили, не синтезируя его в новое знание и умение. Опыта не было и у меня, у всех нас, в сравнении с тем же Малышом.
Переслушав записи Гомера, я установила, что второй голос принадлежит заместителю начальника отдела собственной безопасности Кете.
- Не знала, что они дружат, – сказала я Малышу.
Кета никогда не входил в бригаду Гомера, но каким-то чудом оказался единственным его другом. Как-то странно работал мой ум: с одной стороны я владела информацией о том, что происходит в управлении, с другой, когда сталкивалась с проявлением чужих недружественных намерений, отказывалась в них верить.
Наверно, Кете дали поручение быть с Гомером в это трудное для парня время полной изоляции от работы и коллектива, думала я, не учитывая, что Кета налоговой контрразведчик. «Ну и что?» - отвечала я на собственный внутренний призыв посмотреть в лицо факту - с отстраненным от работы Гомером постоянно находится активизирующий его на разговоры сотрудник отдела собственной безопасности: «Да нет же. Этот отдел вроде вообще не работает, там такой бардак…»
Не перестаю восхищаться умом Малыша. Официально разрушенный, с невероятной даже для нашего управления текучестью кадров и нулевыми показателями, раздолбанный для всех, лишенный всякого престижа, непопулярный, без начальника, отдел собственной безопасности работал всегда, когда требовалось.
63
Полагая, что по должности не имею права задавать Малышу вопрос о причинах отстранения Гомера от работы, в то же время верила, что генерал руководствуется лучшими, наставническими, отеческими побуждениями.
А все потому, что помнила, как со мной нянчились в органах госбезопасности и начальники мои, и наставники, и старшие по званию и опыту коллеги. Я полагала такие подходы к жизни естественными, единственно правильными и считала это нормой для всех правоохранителей, для всех старших по званию и должности…
Почти каждый вечер новые друзья - Гомер и Кета - выпивали.
- Похоже, Кета его спаивает, - сказал Малыш, выслушав мой очередной отчет.
- Да, их бы развести. Что они сидят, как сиамские близнецы, целыми днями вместе, - высказалась я, допустив, таким образом, очередной промах.
Реально не понимая, что не только Гомер, но и я сама являюсь объектом разработки; что Малыш реализует далеко идущий план со многими компонентами, которые и теперь вряд ли смогу просмотреть до конца. Хотя бы потому, что глубинные цели, установки Малыша и мои, были совершенно разными; со временем у каждого из нас они проявились и дали свои плоды - по посеянным семенам…
Этот Малыш казался то трусом, то храбрецом, то вдруг превращался в этакого дурачка, то проявлял хитреца, словно живущего вторую тысячу лет. Всегда, сколько его помню, он учился, не останавливаясь на достигнутом. И был чертовски изотеричным, не столько образованным, сколько интуитивным.
Однако всему приходит конец - удаче, везению, жизни. В день своего рождения, который Малыш отмечал в Италии, его отравили. Причиной мести стала жуткая история с поставками бракованных медикаментов. Эта история оказалась роковой и для Мухи. Но Муха погиб чуть позже, в 2018-м. Расскажу, что знаю, в следующей книге, а пока продолжу историю Гомера.
64
Через день-другой после моего доклада Малышу, Гомера, который и до того не молчал ни разу, прорвало.
В то утро Кета пришел в кабинет к Гомеру, как всегда в последнее время, через полчаса после начала рабочего дня; но на этот раз друзья шептались дольше обычного. Что именно Кета сообщил, девушки мои услышали или, точнее, выслушали, путем многократного повтора записи31…
Хотя на этот раз могли не утруждаться…
Сначала Гомер замолчал. Тишина в кабинете длилась несколько часов - немыслимо долго для него. Ближе к обеду терпение моего коллеги кончилось, и он заговорил; голос его кипел от негодования, обиды и разочарования. Информация, нашептанная Кетой, поразила парня в самое сердце.
Оказывается, он отстранен от работы, потому что Я дезинформировала Малыша, а теперь, самовольно, пользуясь своим личным влиянием на бедного генерала, оборудовала и прослушиваю кабинет и телефоны Гомера, докладывая доверчивому родственнику искаженную информацию. И, что самое страшное, меня не призвать к ответу, потому что я уничтожаю затем магнитные носители, служащие доказательством его, Гомера, кристальной честности.
65
- Нужно узнать, откуда у Кеты информация об оборудовании, на котором мы прослушиваем кабинеты, - предупредила я специалиста.
Никто за пределами отдела не знал, что прослушка кабинетов ведется с использованием магнитофонов, и информация сохраняется на обычных магнитных кассетах. Для всех мы давно работали с электронным оборудованием. Исходя из этого следовало, что информация о том, что кабинет Гомера стоит на контроле ушла из нашего отдела. Но кто крыса?
Вопрос казался риторическим еще тогда, когда озвучила его первый раз. Опера по натуре кусачие, злючие-хитрючие и контактные; даже если они начинающие и такие как в полиции, они все равно имеют задатки жулика и змия, а негласники напротив - в этом смысле, осторожные, если не сказать пугливые. Никто в нашем отделе не вышел бы на контакт ни с одним из оперов, тем более с Кетой. Хотя, по идее, точнее, по должности, он мог говорить с каждым. Мог именно по идее, по закону, но не по факту.
По факту, с Кетой, Гомером и остальными операми общались только Амир, Сергей и, иногда, я. Сергей отпадал сразу – он чужак, русский беженец, бывший чекист, никогда не участвовал в интригах, как и я, делая только свою работу; которая без глубокой, если хотите, космической защитнической, охранительной мотивации, являлась конкретно сомнительной с точки зрения живой этики, этики жизни.
Правоохранителям, как никому другому, нужны чистые руки и доброе сердце; и ясный ум, конечно.
66
Само собой, отыскивать, сохранять и взращивать в себе нужные качества много легче в условиях системы, с законодательно закрепленными, охраняемыми обществом и государством социальными гарантиями служащих. Но и отсутствие таковых не может и не должно служить оправданием злоупотребления властью, должностными полномочиями…
На самом деле, ни Сергей, ни я особо не мудрствовали в повседневной служебной деятельности. За плечами у обоих школа, где нас научили служить отечеству, исполняя приказы, отдававшиеся на основе буквы закона. И хотя той, нашей страны уже не существовало, оставались идеалы, и мы трудились, что называется, по накатанной.
Да, нам с Сергеем, в каком-то смысле было легче…
Зато нашему непосредственному начальнику Амиру повезло меньше; его служебная деятельность как раз сводилась к участию в интригах. Он другого не знал, не видел, искренне верил, что именно в этом и заключается работа правоохранителя; ведь его учителем, наставником, отцом, как сам говорил, был Малыш. Но из Малыша наставник или отец, как из яблока пуля, как из меня аналитик; он тянул разве что на пахана… и то, поганого…
67
Однако, чтобы и самой не превратиться в мелкокалиберную атаманшу, любые сомнения дóлжно подкреплять доказательствами. Одно дело – подозревать кого-то; и совсем другое – иметь на руках неопровержимые свидетельства. Дав поручение подчиненным обратить внимание, не пройдет ли информация, кто крыса, я продолжила наблюдать за развитием событий; с печалью в сердце; понимая, что утечка происходит с санкции Малыша.
Амир никогда не пошел бы на «доверительный» разговор с Кетой без команды, а подчинялся он только Малышу. Вопрос состоял в том, чего добивался развращенный властью генерал-пахан? Нашей ссоры с Гомером? Но это же нелепо, нерационально… и этого недостаточно, чтобы мучать человека; хотя к нелепостям и иррациональному вообще я уже начинала привыкать.
Например, разве не нелепо верить в информацию, что слил Гомеру Кета? Не в то, что Гомера слушают, это как раз нужно каждому предполагать всегда и вести себя соответственно, а в то, что слушаю лично я, по своей инициативе, без санкции Малыша…
Ни один чекист, или даже милиционер, просто грамотный опер, не мог бы в это поверить.
Гомер обладал репутацией неплохого юриста, но не имел специального образования. Он не был профессиональным опером, не имел нужных знаний, как и я. Но в отличие от меня, он отказал себе в праве признать это.
Он варился в собственном, для некоторых ситуаций, слишком зашлакованном, перенасыщенном информацией и контактами мире, не признавая пользу от рефлексии о том, чему еще он может научиться.
Когда шлак допущен внутрь, когда человек, по сути, переутомлен, теряется способность спокойно, трезво мыслить, особенно в неординарной, нестандартной ситуации.
Профессиональный опер как цветок астрагал, мои прощения за пафос, где бы ни цвел, везде будто дома; в какой бы ситуации не находился, все в кайф, все кураж; чем бы ни занимался, все у него спорится.
Хорошо быть умником и героем, когда ты в системе и на плаву, а попробуй остаться таким, находясь за бортом жизни, когда ты один и в жо... Но именно способность сохранять внутреннее равновесие, умение наблюдать и терпеливо, сберегая силы, ждать благоприятного момента для действий отличает профессионала от дилетанта, джигита, рыцаря от мужлана…
68
И нет, Гомер не был профессионалом.
Наши кабинеты, его и мой, находились в разных зданиях республиканского управления налоговой полиции. Ну какой опер поверит, что один человек (причем, грубо говоря, баба с гуманитарным образованием) способен оборудовать кабинет, расположенный в охраняемом, режимном административном здании, в нескольких кварталах от собственного рабочего места? Не просто оборудовать, но и прослушивать без санкции начальства в течение полугода. Никто мало-мальски разбирающийся, каким образом организуются и проводятся подобные мероприятия в это не поверит. Если, конечно, он способен адекватно соображать. Если, конечно, он трезв…
Чтобы эта ложь прошла, Малыш держал в изоляции и спаивал Гомера целых полгода; готовил почву, использовав Кету - в темную ли, напрямую ли, дело совести Кеты. Тут и не в совести дело: Кета просто работал, выполнял приказы. Как и я, как и Амир, как мы все.
С другой стороны, не исключаю, что Малыш, переводя стрелки на меня, терзая Гомера, отвлекал его от чего-то более важного, от какой-то аферы, в которой, скорее всего, Гомер принимал участие. Но это так, версия…
69
Бедный Гомер; в какой-то момент он встал из-за стола и начал трясти телефонные провода, искать «жучки» и кричать:
- Я, побойся Бога! Зачем ты так поступаешь? За что?!
И, уже в последующие дни, стал говорить обо мне всякие гадости - о, якобы, известных ему моих криминальных и полукриминальных связях, о моих личных отношениях с мужчинами.
- Я Лионовна, тут о вас говорят, не хотите послушать? - спросила одна из девушек. - Нет. Ты хорошо слышишь? - Да. - Нет проблем с качеством записи? - Нет. - Сделаешь сводку, я прочту. - Может, уничтожить записи? - робко предложила контролер. - Ни в коем случае. Каждое слово - в сводку, в установленном порядке…
- Ты вообще эти сводки читаешь? – Малыш снял очки и вперился в меня синими глазами.
- Да, это моя работа.
Наступила пауза. Он ждал от меня объяснений по существу клеветы Гомера, что лилась теперь нескончаемым потоком по страницам наших сводок, но я молчала; не сказала ни слова, так глубоко безразлична мне была и интрига Малыша, и ложь Гомера. Моя совесть чиста по всем пунктам; если есть сомнения – проверяйте; доказали – один разговор, а нет – идите в пень.
Или Малыш ждал встречной грязи? Не объяснений, оправданий и комментариев, но именно грязи на Гомера…
70
Гомер до сих пор думает - если не пропил мозги окончательно, - что я его подслушивала по личной инициативе и что-то там приписывала.
Гомер, сообщаю спустя столько лет, это неправда. Я не исказила ни одного твоего слова - включая и тот мусор, что ты нес обо мне, - но просто делала свою работу. Так же, как ты делал свою. Нет, честнее, чем ты свою.
Как понимаешь, я знаю, о чем говорю…
Что же касается Малыша. Скормив Гомеру откровенную ложь, на следующем этапе он сам в нее поверил. Да, так и было, не сойти мне с этого места. Это жесть. Но ведь Малыш был профессиональным опером, окончил высшую школу.
Однако школа школе рознь; так я увидела разницу между чекистами и полицейскими. Хотя среди полицейских тоже встречались сильные опера, но в них нет лоска, аристократизма; другие приемы и методы…
Хотя, конечно, есть пара-тройка парней, которых знаю лично и с ними все в порядке и по части лоска, и вообще…
71
Что касается Малыша - не только мы с Гомером, но и он в сложной жизненной ситуации оказался далеко не астрагал, а трусливая старая баба, похожая на ту, с размалеванными губами, что приходила в моем детстве бить мамину посуду и разбрасывать по потолку кабачковую икру.
И та старуха, и Малыш, в прямом и переносном смысле, били нашу посуду без видимой причины. Мужа своего старуха в нашем доме не застала и не могла застать, потому что его никогда не было ни в нашей квартире, ни около нее, ни даже за версту от нее; так же и я никогда и никого не «предавала».
Думаю, подспудно, плохие люди понимают, что неправы, только не справляются со своей злобой.
72
Годы службы в налоговой полиции остались далеко позади. За ними следовали годы преследований, угроз и молитв, которые завершились еще одним длительным и бессмысленным периодом работы в Государственной Думе. Моя жизнь, похожая на перформансы Абрамович, очевидно подходила если не к развязке, то уж точно к очередному ее витку.
Я снова без работы, без друзей, в долгах, с умирающей от онкологии младшей сестрой на руках.
Мариночку госпитализировали из-за многочисленных тромбов в отделение сосудистой хирургии республиканской клинической больницы.
Палата и условия - хуже некуда. В отделение принимают только тяжелобольных, потому что не хватает мест. Госпитализации ждут месяцами - очередь - и радуются ей, как спасению от смерти. При том, что нет элементарных условий - туалетов, душа - и лекарства за свой счет; и платить мзду обязательно. А еще, в палатах кровати встык, и народу битком: каждый больной со своим ухаживающим.
Больные приходят и уходят, пройдя курс лечения. Выписываются все, кроме моей сестренки: ее левая нога распухла и стала из-за тромбов втрое больше правой; тромбы везде. Что делать – неизвестно.
73
В один из дней в палате появилась новая пациентка – редкой красоты и свежести девочка с тромбом где-то в руке. Она осветила палату своей молодостью и изысканным стилем: густые длинные волосы прямые и тяжелые; огромные черные глаза; в меру широкие, естественные густые брови; на узких бедрах синие джинсы, белый кроп-топ из дорогого плотного трикотажа подчеркивает широкие плечи, делая акцент на неразвитой нулевой груди.
Ей казалось, лет четырнадцать, максимум – шестнадцать. Как же я удивилась, узнав, что передо мной чрезвычайно инфантильная девушка… тридцати лет.
Вслед за девочкой в палату прибежала ее тетя, Роза, крупная рыхлая женщина за пятьдесят в абсолютно развинченном психологическом состоянии. Роза - завкафедрой медицинского факультета университета, доктор наук, профессор, - увидев племянницу, с ходу начала плакать.
Глядя на поведение Розы я подумала, что не понимаю глубины проблемы, сложности заболевания девушки, однако вслед за другими ухаживающими и больными старалась утешить, подбодрить. Но Роза была неутешна…
74
Моя Марина на тот период считалась самой тяжелой не только в палате, но и во всем отделении. Она не вставала с постели совсем. Ей запрещалось это делать даже по нужде, приходилось использовать судно.
Сестра очень стеснялась этой процедуры, подготовка к ней сопровождалась слезами и протестами - она непременно хотела встать сама. Но это невозможно для такой больной - туалет, лишенный всяких удобств, находился в противоположном конце коридора, и к нему всегда очередь.
Единственная онкобольная в сосудистом отделении, сестра давно носила на себе печать неизбежного. Ухаживающие, глядя на переживания Марины, оставив своих больных, выходили из палаты по первой просьбе. Некоторые больные тоже предпочитали выйти, оставшиеся отворачивались.
Так неловко перед людьми, не передать словами, но что делать, больница не предоставляла лучших условий.
В очередной раз, сжигаемая стыдом, что приходится тревожить людей, я все же попросила, кто может - выйти, оставшихся - отвернуться. Розе, как ухаживающей, выйти из палаты не составляло труда, но она резко отказалась и даже возмутилась.
Я растерялась. Так на просьбу не реагировал никто. Хотя, без сомнения, мало кому нравилось ждать в коридоре. С другой стороны, выбор не велик: либо подышать воздухом в коридоре, либо присутствовать при том, как на судно ходит умирающий человек.
Роза осталась и мне пришлось уговаривать Марину, обещая, что та не будет на нее смотреть.
75
Когда все вернулись в палату, больничная жизнь продолжилась. После тихого часа пошли посетители с гостинцами и разговорами. Роза чувствовала себя виноватой. Признаться, первое время, я даже злилась на нее; но потом, усилием воли, отпустиласитуациюи, Роза заговорила.
- Простите меня, - сказала женщина и заплакала.
Ну что с этим делать?
- Столько горя нам пришлось пережить: мужа и зятя убили, сестра из-за случившегося стала инвалидом, вот племянница, сами видите, осталась ребен... - Роза запнулась. - Мы с сестрой и детьми год из дома не выходили, не спали ночами, боялись, что и нас убьют. Нас охраняли друзья мужа по службе, Гомер и…
Сказать откровенно, мне неинтересен был рассказ Розы. До тех пор, пока не услышала знакомое имя.
- Кто у нас муж? - спросила я, используя привычную для меня манеру вербального соединения с интересующим человеком. - Как его звали? Антон? Он служил в полиции?
- Да, вы его знали?
Мариночка сразу оживилась; она приподнялась на подушке, вытянув худенькую шею, ей хотелось посмотреть на жену Антона.
- Да, - слабым голосом сказала сестра. - Антон был очень хороший, добрый; он погиб.
Роза заплакала еще сильней; хотя казалось, куда еще.
- Вы даже не знаете, какой он был хороший, как он любил детей и меня…
76
Ночь Роза провела сидя на стуле возле племянницы. Наутро, немного подремав где-то в коридоре на освободившемся диване, она сообщила, что остается в палате и днем, и на следующую ночь.
Такая самоотверженность располагала, но где же мать девушки?
А мать больной девушки пришла только на третий день, который Роза все еще оставалась с племянницей бессменно, и постоянно, как, собственно говоря, и я. Как и дочь, мать осветила палату своей красотой, на фоне помятых больных и утомленных ухаживающих выделяясь особенной гладкостью, без единой морщины не только белой кожи, но и гардероба, безупречного с точки зрения вкуса, очевидно дорогого, дополненного стильными золотыми аксессуарами.
Однако Соня, так звали женщину, в отличие от дочери, была полной, как Роза. Но если Роза казалась загнанной бытом, жизнью вообще - таких много у нас, - то сестра ее, напротив, излучала совершенное спокойствие, а лоском могла посоревноваться с самыми ухоженными женщинами планеты. И все бы ничего, даже замечательно, с учетом супер-прикида, если бы не совсем детское, как у дочери, выражение лица, манеры и речь.
Пришла Соня, к слову, как гостья, навестить дочь и уйти, оставив ее по-прежнему с Розой. Эти мать и дочь ведут себя, как маленькие дети, подумала я. Тут же, словно угадав мои мысли, Роза, поглаживая сестру по пухлой спине, сообщила:
- После гибели Антона и Алеши она перенесла два инфаркта…
77
Гибель Антона и его свояка не осталась незамеченной в республике не потому, что они правоохранители, сколько парней гибнет и о них забывают на второй день, но потому, что Антон происходил из влиятельной семьи.
О делах Антона я знала больше, чем Марина и Роза, потому информация Розы меня удивила. Убийцы Антона никак не могли им угрожать.
Прежде, чем обосновать это суждение нужно кое-что уточнить.
В нашем управлении дела заводились, велись и расследовались не для того, чтобы выявлять и пресекать экономические правонарушения в интересах государства и народа, но для того, чтобы, используя полномочия, обогащаться лично. И тут надо отметить, что наше управление было чуть ли не единственным, которое возглавил бывший милиционер.
Задачу личного обогащения Малыша и еще, буквально, нескольких парней, решали силами всего управления, естественно. Пока одни сотрудники просто работали, как прикажут, другие – среди них Гомер, еще пара-тройка идиотов, и я в том числе, – выполняли основную черновую работу.
78
Задача Гомера состояла в сборе информации и делании показателей оперативной работы управления. За рамками этой работы его отношения с объектами, с дойным миром, сводились до бухни за счет предпринимателей, с обязательным сольным исполнением одной русской народной песни; и получением «на карман», что давали.
Гомер часто повторял (слишком часто, и когда не спрашивали), что благодарен Малышу за то, что тот освободил его от функций, которые исполнять не хотел. Хотел-не хотел исполнять те функции – это вопрос. Но вот то, что не мог – это даже не вопрос.
Для сбора коррупционного урожая Гомер был слишком маргинален, нетерпелив, и попросту глуп; как бывает глуп человек, не знающий цену словам. Сборщиками урожая, или доярами, как говорил один наш объект, были другие люди, парни вроде Рустама, Антона, моего дядьки или Анатолия.
К слову, на уровне среднего звена, обе ипостаси (показатели + сбор) могли совмещаться в одном лице. Я знала и таких, но Малыш их не подпускал: терпел под своей крышей, но не больше.
Так вот, Антон специализировался, исключительно, на сборе урожая. Он перешел в полицию из милиции. Служил в системе давно и обладал обширными связями. В отличие от Гомера, черновой работой Антон не занимался вообще. Не думаю даже, что был к ней способен хотя бы в теории. Открытый и закрытый одновременно; неумолимый; непреклонный; и такой нужный вышедшим на новый уровень коррупционерам, вроде Малыша…
Он был роскошный дядька. Такой большой, вальяжный, добродушный адыг, уже немолодой, старше того же Малыша, всем довольный, хорошо осознававший свое относительно скромное место в пищевой цепи…
