Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг

Однако, составляя текст, я неверно сформулировала цель обращения. Не перечитав письмо, поторопилась отправить; словно боялась передумать, спешила опередить саму себя. Через день-другой, вспомнив о письме, вдруг поняла ошибку: не прося о зачислении в стройотряд, настойчиво, неоднократно прописала просьбу… дать ответ на письмо!

Ну, все, шанс упущен, в другой раз буду умней, подумала я разочарованно, и забыла о затее.

Спустя полгода пришел ответ. Конверт занесла бабушка. Я как раз ждала уведомление – приобретала наложенным платежом магнитофон. Увидев, что письмо из Кремля, сразу поняла, что отказали и, не распечатывая, выкинула конверт в мусор.

- Ты хотя бы прочти, - услышала я тут же знакомый голос.

- Какой смысл, я и так знаю, что там написано… ну, хорошо – прочту.

149

В письме, за подписью того самого руководителя Комитета, что выступал на телевидении, сообщались важные сведения… в отказах, отрицательных ответах порой столько полезной, нужной информации…

Не буду цитировать ответ, он есть в моем личном деле, скажу только, что мне не сказали ни «нет», ни «да». Зато сообщили, что отряд поручено сформировать некоему «одному» региону.

Так, что делать дальше? Какой следующий шаг приведет меня к нужному результату?

Немного подумав, я решила узнать, какому именно региону поручено формирование отряда. Не хочу жалеть, что не испробовала все возможности сделать что-нибудь стоящее, подумала я и позвонила в Обком комсомола.

150

На самом деле, за «стоящим делом» совсем не обязательно отправляться в Афганистан, но так работал мой ум – молодость, глупость… судьба. На следующий день я уже встречалась со знакомым комсомольским инструктором.

- Где работаешь? – спросил он, читая письмо.

- На заводе, в цехе.

- Член партии?

- Да, партбилет только получила, - сказала я и почему-то добавила, - хочу служить в КГБ.

И тут же устыдилась: «Трепло! какое отношение мой знакомый имеет к госбезопасности?..»

- Ты для этого в стройотряд просишься?

- Нет, хочу помочь братскому народу Афганистана.

Товарищ удивленно посмотрел на меня и, после приличной паузы, сказал:

- Со стройотрядом вряд ли получится. В этом году его формируют из комсомольцев Средней Азии и набирают только парней. Что касается госбезопасности, я, наверно, смогу организовать тебе одну встречу, а там, как получится. Они же такие, давить на них никто не может, даже партия.

151

Спустя час после этого разговора я беседовала с неким Георгием. Вечер, конец рабочего дня. Кабинет приема посетителей.

Георгия интересовало откуда я родом, кто родители, чем занимаюсь, состою ли в партии?

- Как ты отнесешься к русской наставнице? Не соплеменнице, а именно русской? - спросил Георгий в заключение беседы.

- Нормально, спокойно, - я удивленно вскинула брови.

- Это хорошо. Наш коллектив многонациональный и я был бы огорчен другим ответом.

Я пожала плечами:

- Естественно, я выделяю свою нацию, но не как лучшую или худшую - как любимую. «И горжусь тем, что являюсь ее прямо-таки типичнейшей представительницей. Хочу соответствовать образу, овеянному ореолом целомудрия, высокой нравственности, физической и духовной красоты…»

Георгий прервал поток моих мыслей.

- Так… о чем бы тебя еще спросить? - словно задумавшись, произнес он. - Как ты относишься к чтению чужих писем, например?

- Дома мы не читаем писем друг друга, это нехорошо, - вспомнив случай с дневником и на минуту запнувшись, я продолжила. - Мы привыкли доверять друг другу и наше личное пространство, куда входят и письма...

- Хорошо-хорошо, - перебил Георгий. - А если бы от этого зависела чья-то жизнь? Ты бы смогла делать что-то, выходящее за рамки нормы?

- Да. Безусловно! - ответила я убежденно и затем добавила, сама не знаю почему. - Я не знаю черкесский язык. То есть знаю, но…

- Ты его понимаешь? Перевести можешь? - с досадой в голосе спросил Георгий.

- Да, конечно! Но мое произношение…

- Никому не нужно твое произношение! - в очередной раз перебил он меня, удивляя своим нетерпением. - Прошу, никому не говори, что не знаешь родной язык…

Пока шло собеседование, Георгий ходил вокруг меня - я сидела на жестком стуле, стоявшем в центре кабинета.

152

В те времена наши женщины любили одеваться одинаково: вошли в моду норковые воротник и шапка, имитирующая мужскую ушанку – все женщины заказали и носят пальто с норковым воротником и шапкой – обманкой; вошло в моду бельгийское пальто – все носят бельгийские пальто; появилось пальто из ламы – все как одна надели пальто из ламы; и так далее.

Чалму не носил никто. А на моей голове восседала классная чалма кремового цвета; я скрутила ее каким-то сложным способом из длинного шарфа, специально под это дело связанного из тончайшего трикотажа. Георгий явно хотел понять, как же закручена моя чалма. Сейчас я бы улыбнулась и, конечно, показала, как ее скрутила, а тогда не сообразила, была совсем тупенькой, тормозила.

- Вопросов к тебе у меня больше нет, - сказал под конец Георгий, отчаявшись понять, как же закручена моя чалма. - Позвонили из обкома. Подумал, что ты одна из их банных фифочек, но решил все же встретиться, на всякий случай; и не пожалел. Уверен, все проверки пройдут нормально; как только появится вакансия возьму тебя. Иди домой и жди звонка…

153

Мне казалось, стоит окончить университет и наступит следующий этап жизни, с той самой работой, которая удовлетворит жажду и заглушит пустоту. Но день икс настал, а чуда не случилось.

На тот момент я уже несколько лет работала на заводе: секретарем, кадровиком, теперь вот в цехе, куда пошла за партийным билетом. Партийный билет есть, диплом есть, а счастья нет, думала я день, думала два, и… отрезала ресницы. Нет в жизни счастья, так пусть и красоты не будет, решила я, и расплакалась, прямо в цехе, сидя за микроскопом.

Заплакав раз, начала плакать каждый день, все время. Слезы просто текли по лицу, в то время как глаза смотрели в микроскоп, а руки и ноги паяли золотых паучков. Под микроскопом именно так выглядели полупроводниковые микросхемы, над которыми корпела - золотыми паучками: десять движений ручным пультом и педалью и золотой паучок готов, еще десять движений - еще один паучок; норма - полторы тысячи паучков за день; потолок – три тысячи; хорошо, если сделаешь три тысячи.

Хорошо, потому что оплата сдельная: больше сделал - больше получил. Поработал - получил деньги – принес в семью - живешь, радуешься, счастлив. Все просто для нормального – или хорошего? - человека. Но почему же не просто для меня?..

154

Вскоре весь цех говорил о том, что я плачу, изо дня в день. Девушка я видная, но скромная - меня любили, а потому переживали сначала всей бригадой, потом участком. Сначала пытались утешить - то цветочек, то конфетку на стол, а цех с вакуумной гигиеной, если что.

Потом пошли к начальнику и парторгу. Начальник большущего цеха вместе с технологами и инженерами взялись искать мне работу. Но собеседования по их протекции результата не дали: ни работа, ни люди, с которыми встречалась, не находили в моей душе никакого отклика. Не в силах больше работать, я уволилась в никуда.

Игрушка выключилась, все - кончился завод.

Уже из дома вновь ходила на собеседования: в музей, в архив, в библиотеку. Ноги идут, а сердце молчит, хоть вешайся от одного взгляда, от одной мысли о «приличной» работе. Хотя кажется, что еще надо девушке – архив, музей, библиотека!

Потом я впала в депрессию, и не то, что не упражнялась, даже не прибиралась в квартире, валяясь сутками на диване, как парализованная.

155

Бабушка Уля тогда еще ходила. Она заглядывала ко мне в комнату, цокала, качала головой. Мама с сестрой уходили с утра на работу, а возвращаясь вечером стирали, убирали и готовили, в том числе для меня. Чтобы доходы семьи не упали, обе устроились на полставки и ни слова упрека, ни одного вопроса. Так длилось девять месяцев, пока однажды не раздался звонок в дверь. На пороге стоял высокий светловолосый мужчина лет сорока, в рыжем клетчатом пиджаке:

- Куда вы пропали? Я от Георгия, приехал за вами…

- Разве я пропала? - спросила я Георгия, когда мы встретились.

- Конечно! Не звонишь, не интересуешься как у тебя дела, - мой будущий начальник широко улыбался.

- Сказали же: «Жди звонка».

- А ты запомнила?

- Ну да, я плохо вижу, зато хорошо слышу; и запоминаю…

Георгий стал вдруг серьезным:

- Помню-помню. Просто ты единственная, кто не перезвонил и не попросил; и не подослал ко мне ходатаев.

- За меня некому просить, я сама за себя ходатай.

156

Подписав в кадрах документы, я пошла в отдел.

Смотреть под ноги, чтобы не увязнуть каблуком в какой-нибудь щели трухлявого деревянного пола, мешали чрезвычайно приветливые сотрудники, встречавшиеся в коридоре по пути следования. Со мной здоровались так, словно я - та самая, которую не чаяли встретить, и вот, нежданно-негаданно, мечта осуществилась...

В тот первый день я обратила внимание, как много прекрасно, щегольски одетых атлетов работает в конторе. А потом увидела столько же мужчин и женщин неспортивного вида, и одетых, мягко выражаясь, по-пролетарски. Можно бы сказать, что работники домоуправления выглядят много солидней. Я бы и сказала, если бы не глаза, речь, манеры; если бы на столах таких «простецов», как, впрочем, на каждом, не стоял аппарат ВЧ…23

Кроме улыбчивости контрразведчиков, меня удивила бедность здания. Скрипучие и трухлявые полы, на окнах то маскировочные черные шторы, то «домашнее» кружево. Старомодная мебель с перекошенными дверцами и трудно выдвигающимися ящиками столов, множество сейфов и допотопных настольных ламп.

157

Сначала Георгий объяснил, что теперь я буду прослушивать телефоны, дома, машины, квартиры и служебные кабинеты сограждан. Кроме того, предстоят командировки в другие населенные пункты республики и страны. Затем он представил меня коллегам.

Моя наставница была занята срочной работой, и я получила день форы. Этот день я провела с Шуей.

Она была специалистом по… Золя, Бодлеру, Преверу, гениям Серебряного века и вообще всему более-менее известному в области литературы, искусства, архитектуры и науки за всю историю человечества. Чуть позже, на чай-кофе зашли знатоки персидской поэзии, культуры народов Азии, Африки и даже Америки…

И это в маленьком Светлогорске! Как Георгию удалось собрать под своим крылом тех людей - это, конечно, отдельная, и не всегда радужная, история…

Некоторые из них страдали, что не могут заниматься тем, чему учились и о чем мечтали. Тогда я их просто слушала, а теперь утешила бы. Они бы пропали на гражданке, со своей абсолютной, космической, удаленностью от всего, чем занимаются так называемые порядочные люди просто так, не по долгу службы, служения Отечеству, а из-за денег, карьеры, тупой мизантропии.

158

Чай-кофе пили в большом зале со спецтехникой, которая представляла собой почти вертикально установленные гигантские много-кассетные магнитофоны. Бобины с магнитными лентами, которых было на этих своеобразных стендах не много, но и не мало, включались и выключались автоматически, как только на домашний или служебный телефон объекта поступал звонок.

Одна бобина - один объект, то есть один номер телефона; когда бобина заполнялась, специалист по прослушке снимал ее, устанавливал на специальное устройство и, переслушивая, расшифровывал; или, говоря современным языком, транскрибировал.

Рядом со стендом стоял стол с печатной машинкой. Механическая машинка с тугими жесткими пятачками клавиш оказалась единственным знакомым оборудованием. Неужели не могли хотя бы приличной машинкой обзавестись, подумала я, но, само собой, промолчала.

159

Мою наставницу, сотрудницу с сорокалетним стажем службы, звали Наталья Георгиевна. Бодлера она не читала ни разу, да и о поэтах Серебряного века знала только понаслышке, хотя, вместе со всеми коллегами собирала библиотеку. Зато, как и ее коллеги с энциклопедическими знаниями, Георгиевна обладала железным характером, не раз проверенным в ситуациях, о которых можно писать роман за романом. Она пользовалась непререкаемым авторитетом как специалист.

В первый день мы с ней так и не познакомились. Когда я уходила вечером со службы, она все еще работала в другом кабинете; утром, придя на службу, узнала, что она уже работает. Посидев час - другой в общем зале, я встала и прошла к ней. Мы познакомились, холодно поздоровавшись; я пристроилась рядом, наблюдать за тем, что и как она делает.

Георгиевна сидела в больших наушниках – лопухах, жестко сдавливавших голову. Перед ней электрическая печатная машинка, на столе пульт, облегчающей перемотку магнитной ленты. В метре от нее современное для тех времен специальное оборудование, в ячейку которого установлена микрокассета с записью.

- Разрешите попробовать? - попросила я через полчаса.

Мое нетерпение объяснялось, как всегда, трусостью, страхом - вдруг не справлюсь - и желанием поскорее себя проверить. Георгиевна сняла наушники, тряхнула головой с белокурыми курчавыми волосами, как у маленького Ильича с октябрятской звездочки и с его же прищуром глаз с портретов художника Васильева…

Да. Запись оказалась хорошего качества, так что я просто ее транскрибировала. Георгиевна проверила аудио на соответствие напечатанному и, ничего не говоря, вышла из кабинета.

160

- Посмотрим, как ты будешь делать переводы, - услышала я за спиной ехидный, как показалось, голос коллеги-невидимки. Я не повернулась и не ответила, но подумала: «И смотреть нечего».

- Ты, наверно, уже где-то работала; случайно не в ЦРУ? - пошутил Георгий, который тоже зашел посмотреть.

Так, отработав один день, я зарекомендовала себя среди этих людей, как специалист. Неудивительно, оказалось, что и переводы, и сложные некачественные записи с посторонним шумом я транскрибирую легко, с ходу. Кроме непосредственных обязанностей, так же выяснилось, мне нечему учиться и в плане соблюдения ограничений, накладываемых секретной службой. Эта работа, казалось, создана специально для меня, словно я для нее родилась.

Да-а. Я и прежде слышала, что «наверно, уже работала» копировщицей, архивариусом, секретарем, кадровиком, портнихой, слесарем и даже сварщицей. Так что сделанное открытие вовсе не порадовало, нет. Какое же это счастье, без преодоления? И кому нужна победа без борьбы?

161

Как сказал один славный мужик: что имеем, не храним, потерявши плачем. Не оценила я, что служба в системе с ходу дала мне и щит, и меч, если надо, и приличный заработок, и друзей, как показало время, на всю оставшуюся жизнь. Я получила за раз все, что мне на тот период требовалось, но жадность моя не знала берегов – я грезила о счастье…

Нет, вру - я хотела жить. Нет, снова вру - я хотела умереть, и искала аргументы за то, чтобы жить. Искала и не находила.

Мое разочарование трудно описать. Уже через неделю в меня вползла и, злорадно ухмыляясь, обосновалась как у себя дома, здоровенная, толстенная черная тоска. Имеет право, думала я, и не думая сопротивляться. Еще мама вечно хмурая. Что же делать?

- Мама, если бы у тебя был внук, стала бы ты счастливой?

- Нет.

Заодно посмотрим, подумала я, и решила выйти замуж. За кого? Да хоть за первого встречного! Лишь бы поскорей родить маме внука; если не я, так хоть она будет счастливой.

162

Чтобы не казаться себе и читателю еще более странной, чем есть на самом деле – перепросматривая жизнь такой именно себе и кажусь – правильнее теперь же рассказать о моей безуспешной попытке устроить жизнь как все, или так, как она была бы устроена будь у меня, у нас с Мариной отец.

Мне было двадцать, я работала на крупном предприятии секретарем генерального директора, затем перешла в отдел кадров и там, старшая коллега, зрелая русская дама, познакомила меня со своим соседом, юношей старше меня на год.

Парень, оказалось, знает меня. И он и его сестра учились в нашей с Мариной школе и разница между всеми нами, четверыми, была всего одни год.

Юноша, после окончания института, в том же году ушел в армию, попросив, предварительно, дождаться его. «Мне служить только год, я вернусь, и мы поговорим о главном», - сказал он мне.

В течение года он писем мне не писал, но передавал приветы через «зрелую даму», а когда вернулся, убежденный, что я оглашусь выйти за него замуж, как-то мы оба не сомневались, что именно это нам предстоит – брак и семья – и, не разводя неподобающей адыгским молодым людям традиционного воспитания лирики с разного рода сопливыми объяснениями и преждевременными действия известного характера, сказал своим родителям.

И, неожиданно, возникла проблема…

163

Будучи человеком молодым, неискушенным, неиспорченным, обязательным, уже через неделю он сказал мне, что родители не разрешили ему на мне жениться.

Это на мне-то. На той, кому на тот момент делали предложение один академик, три директора завода (просто пока я училась, заочно, переходила с одного предприятия на другое), два секретаря парткома, директор совхоза, главный инженер, директор банка, декан, завкафедрой… Это только мы говорим о тех, кто имел положение в обществе и прямо засылал сватов…

Начальник огромного цеха каждое утро начинал пятиминутку возле моего рабочего места, на меня приходили смотреть парни со всех цехов всех предприятий, на которых я работала. Члены моей бригады считали моих воздыхателей, которых я даже не видела, и список превышал в моменте сто человек.

Это на мне-то. Которую называли «единственной девушкой» предприятия с пятитысячным коллективом, которую потом назовут «самой красивой женщиной КГБ», которую приглашали танцевать во все ведущие танцевальные коллективы республики…

164

- Понимаешь, я единственный сын у своих пожилых родителей. Им, мне, нужна родня, а ты одна, вы одни, женщины. Я не могу огорчить отца и мать, - сказал мне юноша, который, как я считала, подходит мне, с которым мы были похожи и с которым мы бы смогли жить, вместе развиваясь, познавая мир.

Но, ну, что на это сказать. Я подарила ему свою золотую цепочку, на память и мы расстались.

Через четыре года я выпила горсть таблеток – чтобы покончить с мыслью не то о юноше, не то об унижении. И конечно, когда меня не пустили на тот свет, и я пришла в себя, я не могла вспомнить, по какой причине я решила свести счеты с жизнью. Все казалось незначительным и, хотя память подбрасывало имя юноши и причину – я все не могла поверить, что такой пустяк мог стать поводом к причинению себе столь тяжкого вреда.

165

Чтобы не возвращаться к этому эпизоду скажу, чем он завершился для юноши. Он женился на девушке едва ли не красивее меня. Выше меня, русоволосая черкешенка, сестра сразу четверых очень успешных благородных парней. У девушки были и отец, и мать, тоже весьма состоятельные товарищи.

Но мать юноши, моя несостоявшаяся свекровь, до самой своей смерти помнила обо мне.

После более чем частых скандалов единственной снохи, избалованной девочки из очень обеспеченной семьи, она сажала свою дочь рядом и спрашивала:

- А какие, говоришь, у нее были глаза?

- Такие – то, мама, - отвечала дочь.

- А волосы какие, ты говорила?

- Такие – то мама.

- А манеры, ты рассказывала? Ах, как же я могла так с ней поступить…

Хорошие были люди, я знала, мы подходили друг другу и у нас бы все получилось…

166

Но что интересно в этой истории, и что характерно для моего народа. Мы любим полагаться на авторитеты и доверять мнению чужому больше, чем своему.

Прежде, чем принять решение о судьбе наших с их сыном отношений, несостоявшиеся свекры, не знаю как иначе их назвать, решили разузнать обо мне подробности. Так у нас принято: узнавать откуда девушка, из какой семьи и так далее. Обычно это делается через знакомых или родственников.

В нашем доме как раз жили родственники. То была семья из четырех человек, мать с отцом и два сына, один из которых – ровесник моей Марины, а другой постарше, серьезный парень.

Тот, что постарше оказывал мне знаки внимания всегда, сколько себя помню. Он так по-взрослому улыбался и шутил, а я не была готова к общению с ним.

В интернатский период я его не видела ни разу. Но когда мне исполнилось семнадцать, я только окончила школу, встретила его на улице уже совсем взрослого, с той же, пугавшей меня улыбкой и взглядом.

Затем его мама подошла к моей маме и сказала, что хочет меня в жены для своего старшего сына.

- Она сама решает. Спрошу у нее, - сказала мама.

- Нет ни за что! – ответила я маме.

- Нет, - ответила мама соседке.

И вот у этой самой соседки и спрашивали обо мне родители юноши, которого я считала - умом, но не сердцем - подходящей мне партией.

Естественно, соседка не рассказала ничего о своем сыне, но ответила на расспросы, что я вроде ничего, но моя мать… «Она же тоже с возрастом станет похожа на свою мать, а та такая злая, такая плохая…» - сказала соседка.

167

Как сложилась судьба той соседки, так бесчестно нагадившей мне, малолетке тогда, я не знаю. Мама моя, конечно же, была не причем. С соседкой они за все годы соседства только раз и поговорили, мама не любительница дворовых посиделок или сплетен и пустого времяпровождения.

А вот что касается сестры юноши. Единственной, младшей. Она так и не вышла замуж, не стала матерью, но стала девушкой, на которых адыги никогда не женится…

Я это все к тому, что пыталась просто нормально мыслить и жить. Но у меня не получилось.

Между тем, мотивация важна, очень; и она бывает так сложна, запутанна, и не всегда очевидна. Принимая судьбоносные решения вроде таких, как вступление в брак, рождение ребенка, выбор профессии, все же лучше взять паузу и подумать; выждать, хотя бы двадцать четыре часа…

Итак, в двадцать четыре я пыталась покончить с собой. В двадцать пять я уже работала в конторе и уже решила, что надо двигаться дальше, то есть выйти замуж за первого встречного.

Любви никто давно не искал. Какая любовь в двадцать пять? Я чувствовала себя самой старой девой на белом свете. Женщина во мне умерла еще в пятнадцать, так и не родившись; женщина, настоящая, мягкая, живая тогда не нашла своего мужа. Хорошо помню, как наблюдала коррозию даже не тела, но ума; ржа пробиралась в мой ум постепенно, по клеточке захватывая его, делая непригодным для близких отношений, для доверия и расслабленности.

«Теперь уже поздно, теперь только доживать. И ничего не изменить… Похоже, и мне счастья не видать, не только маме… так что все равно за кого выходить. Сказала, за первого встречного, пусть и будет первый встречный… ну и ладно, мне все равно… не могу покончить с собой, я уже пробовала – после того, что я тогда увидела, это невозможно… я должна жить и, следовательно, из этого мрака должен найтись выход: всегда есть выход; он есть просто всегда, нужно только немного подумать… и смотреть, конечно, при этом следует только на Него, ориентир – Он, а цель - освобождение... Я тут читала про намеренное страдание. А что, если смотреть на мое решение связать судьбу с первым встречным как средство к освобождению? Тогда можно не беспокоиться о том, кем окажется первый встречный - напротив: чем он хуже, тем лучше… Брак, как путь ускоренного духовного роста; если повезет – проскочу сразу в дамки, стану просветленной».

169

О чувствах будущего партнера я не думала ни разу. Будучи избалованной вниманием мужчин, ничего при этом не понимая в отношениях, и не желая просвещаться, но наводя только внешний лоск, следя за фигурой, полагала, что могу осчастливить всякого и всякому за честь мое внимание…

Не думала я и о сыне, которого собиралась родить лишь для того, чтобы порадовать свою мать, преподнеся ей его в качестве утешения… То есть нет, не о нем я не думала, но о его будущем… Хотя нет – о его будущем я тоже думала… И о его будущем и о нем самом я думала, и только хорошее, и, конечно, я уже любила своего сыночка, предчувствовала его; знала, первенец непременно будет мальчиком. «Потом рожу еще двоих: девочку и мальчика; больше не осилю. Рожать только дома, пусть роды принимает муж, он умеет…»

170

В целом, к детям я относилась индифферентно. Мне помнилось лишь одно крохотное создание – новорожденная дочь дяди Кадыра; единственный ребенок, на которого откликнулось когда-то мое сердце той самой бешеной любовью.