Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг

Была уверена, что сестра соблюдает это правило. Тем более, что мы совместно его выработали и сотню раз проговорили. Но, оказалось - это не так…

Долгое время не брала свой дневник. Когда пришло время писать, обнаружила, что дневник пропал.

- Ты открывала мой ящик?

- Да, - ответила моя бессовестная сестра.

123

Наша юность пришлась на время, когда у людей еще были секреты. Во всяком случае, у меня они точно были. В дневник я записывала мысли, которыми не могла поделиться ни с мамой, ни с сестрой, ни с кем. Невозможно представить, что кто-то прочел мой личный дневник. От одной только мысли почувствовала себя выпотрошенной, голой.

- Это ты взяла мой дневник? Ты его читала? А ну отдавай сейчас же!

Мы с Мариной всегда по-разному реагировали на нештатные ситуации: я начинала сразу действовать, причем часто бестолково: суетиться, кричать; она напротив - впадала в ступор. Вот и теперь, видя, что я не на шутку рассердилась, словно в кино с замедленной съемкой, моя дорогая единственная сестренка, ныне покойная, открыла свой шкаф и достала оттуда дневник.

Взяв в руки подозрительно похудевший дневник, я поняла, что сестра избавилась от исписанных листов, оставив только чистые. Аккуратно подрезанные корешки говорили о долгой и кропотливой работе, после которой осталось не более десяти-пятнадцати листов… из девяноста шести!

Можно же было купить новую! В чем прикол? Уничтожить колоссальный труд, чтобы воспользоваться десятью чистыми листочками. Это так неразумно! Я не понимала.

- Я его не читала! Я только вырвала листы, потому что мне нужна тетрадь!.. Что я сделала?! - прикрываясь обеими руками от моих ударов, защищалась Марина.

- Ты действительно не понимаешь?

124

Нет конечно - она не понимала. Уже тогда проявилась ее склонность к буквальному восприятию происходящего, без тени на расширенное толкование. Оставив без объяснений тот факт, что она завладела чужой собственностью, Марина, будущий упоротый юрист22, иначе не назовешь, убеждала, что ничего дурного не сделала. Она ведь не читала дневник, а соглашение касалось именно запрета на чтение. Как вам такое?

На этом основании сестра представилась невинно пострадавшей, просто жертвой рукоприкладства и, само собой, не дожидаясь суда божия, тут же решила отомстить. Встав на табурет, она сняла со стенки бесценные сокровища и растоптала, порвала их в клочья; даже порезала нежную кожу рук, когда рвала листы ватмана.

Что тут скажешь? Что можно сказать, когда у твоих ног лежат обрывки и обломки твоего вдохновения?

Когда Марина только прикоснулась к рисункам, я знала, что не буду за них бороться: «Бессмысленно, она их уже осквернила».

Сев на стул, я замолчала; уничтожение «шедевров» происходило без малейших препятствий с моей стороны и заняло какое-то время. Когда все кончилось, я подняла голову и посмотрела в лицо Марины - в глазах ее стоял ужас. Не от того, что я ей, совершенно очевидно, надаю еще, а оттого, что она, моя восторженная почитательница, натворила…

- Ах ты, бесчестная, вот что теперь с тобой делать?

И я снова ее побила…

Но, на самом деле, не она, а я та подлая и бесчестная, что не заслуживает прощения, капли жизни, радости и счастья в этом мире.

125

Молитвы, посты и поиск - бесполезнейшая вещь на свете, если не можешь пробудиться даже в момент, когда твоя единственная младшая сестра отдает богу душу.

Этот поиск - чушь собачья: выпил пару таблеток валерианы и успокоился; не помогает пара таблеток - выпил три, горсть, ведро. Или снял напряжение через секс, даже если он без «любви». И, конечно, труд, спорт, творчество, любая созидательная деятельность, включая самую наипростейшую бытовуху, вроде стирки и уборки: все помогает, все спасает, все – молитва, и все – путь.

Потому что, на самом деле, нечего искать. Но пока мы начнем это видеть и освобождаться от невежества, страхов и прочего мусора, на наш призыв, или молитву, на каком бы языке мы ее ни произносили, как бы «правильно» не кланялись, ставили ножки или делали знамения, будьте уверены, откликаются только черти; ну, или дьявол, если кто сподобится.

126

До четырнадцати лет Марина была худющей, с непропорционально удлиненным лицом и огромными зелеными глазами, в обрамлении черных длинных и жестких, словно накрашенных, ресниц. Красивые сами по себе, эти глаза долгое время только подчеркивали нездоровый цвет кожи.

В отличие от меня, сестра росла непоседой и драчуньей. Она дружила только с мальчишками. Когда ее звали на улицу, выйдя на балкон - мы жили на втором этаже - Марина прыгала с него, чтобы не спускаться по лестнице; ей казалось, это слишком долго. Гаражи, шалаши и домики на деревьях, тир, войнушки и чухи – вот места ее обитания и любимые занятия.

Руки ее росли бог знает из какого места; словно дырявые, они все роняли, портили, долгие годы, не умея пришить даже пуговицу. Добавьте к этому вечный конфликт с учителями (при том, что училась хорошо), отказ от ношения школьной формы и пионерского галстука.

127

Но драчливый гадкий утенок рос; и вырос в зеленоглазую красавицу, мечту рэкетиров и разбойников, которыми стали ее дворовые друзья. Однако Мечта преображалась не только внешне. Из ценительницы моих скромных рукодельных творений она превратилась в любительницу прекрасного вообще. Сестра неплохо разбиралась в литературе и искусстве, любила и могла - стоило попросить - рассказать много занимательного; в отличие от меня прекрасно знала черкесский язык.

Еще она хорошо разбиралась в мужчинах, алкоголе и еде. С большим уважением относилась к бриллиантам и мехам. Детей любила только красивых, но не имела никаких - никак не могла выйти на нужный уровень благосостояния. Так она объясняла себе их отсутствие.

- Не собираюсь плодить нищету, - говорила она в свое золотое время, в начале девяностых, не то предрекая, не то предвидя свое будущее.

В целом, можно сказать - ей никогда не хватало гибкости; бунтарская, безумная жажда не жизни даже, но воли, мешали ей. Так глупая птица бьется о стекло вместо того, чтобы сделать вираж и вылететь в открытую форточку…

128

Период нашего детства, пока работала только мама, жили мы, в сравнение с полными семьями соседей, финансово более чем скромно. Однако мама старалась одевать нас красиво: чтобы нравилось нам и шло. Мы обе проявляли определенный вкус, и мама с ним считалась. Но случалось такое, что к сезону она не успевала купить новую одежду, в то время как из старых вещей мы выросли.

Чтобы не мокнуть, например, или не мерзнуть, опять же не огорчать мам, я легко шла на компромисс со своими предпочтениями, надев что-то не гармонировавшее с основным гардеробом - шапку не того фасона или цвета, немодный, «старушечий» плащ и так далее.

Но Марина… Она, кажется, с пеленок проявила в себе эстета, доказав приверженность своим предпочтениям даже перед лицом смерти…

129

Кто учился в советской школе, помнит, как возили учащихся на «картошку»: летом - прополка, осенью - сбор урожая. Так случилось, что эту осень Марина встретила без теплой одежды. Бабье лето кончилось, горожане надели плащи, пальто, теплые кардиганы, а Марина продолжала ходить на занятия в школьном платье. Несмотря на холод, уговорить надеть «что есть теплого» не могли ни я, ни мамы.

Каждое холодное утро, отправляя сестру на занятия, мы (я училась во вторую смену) с нетерпением ждали ее с уроков; жалели, считая дни и часы до маминой зарплаты, чтобы купить ей пальто по размеру.

В один из таких дней сестра объявила, что их класс отправляют на овощную базу сортировать капусту; практика начиналась через день. Теплые вещи, что были в доме, Марина категорически отвергла даже на практику.

Но одно дело - добежать до школы в соседнем квартале и зайти потом в теплый класс, и совсем другое - весь день провести под открытым небом в легкой одежде. Мы безуспешно уговаривали Марину утеплиться, чем есть; так и не согласившись, она приготовила на утро летнюю юбочку с такой же блузой и легла спать.

130

Я подошла к той части повествования, в которой сообщу о том, как избавилась от привычки воровать. Считаю ее врожденной, или приобретенной в столь раннем возрасте, что не помню, с чего все началось.

Помню только, что уже в детском саду украла огурец со стола поварихи; таскала бумажные рубли из почтового ящика соседей…

Ну вот, приехали. Откуда в почтовом ящике соседей брались рубли; сложенные вчетверо советские рубли? Я находила их там всегда, когда действительно хотела их там найти… Эта «загадка» с рублями осталась бы мной незамеченной, если бы не начала писать… И если бы после крещения не находила гораздо более крупные купюры – в кармане, в кошельке, на дороге - всегда, когдадействительнохотела их найти…

131

Кроме того, я регулярно таскала монеты из маминого кошелька; не видя в краже моральной проблемы, но все же страшась разоблачения.

Хорошо понимая, что «заметут» и мне будет стыдно, и пострадает моя репутация, я никак не могла избавиться от желания что-нибудь украсть. К слову, в интернате я вела себя в этом смысле прямо-таки безупречно, но по возвращении домой дурная привычка почему-то вернулась.

Всегда думала, что не стоит делать того, о чем постыдишься рассказать всему свету. Но одно дело - так думать, и совсем другое – следовать этому правилу. Пока научилась, в моей жизни произошла масса событий, за которые мне не то, чтобы стыдно - как за эпизод, который опишу ниже, - но при определенных обстоятельствах, те мои «подвиги» могли привести к неблагоприятным последствиям.

Я имею ввиду эпизоды моей жизни после ухода в 1995-м из органов госбезопасности…

Уже упоминала, что я из бывших? К слову, после ухода из конторы, жизнь убедила, что бывших не бывает, и не только чекистов - бывших не бывает вообще, если речь идет о призвании.

132

Вот, например, я общалась с одним мужчиной, бывшим экскурсоводом. В период нашего непродолжительного знакомства он проживал бурную жизнь успешного предпринимателя. Несмотря на это, всякий раз, в компании, он вспоминал именно далекие пять лет работы экскурсоводом в советском бюро путешествий и экскурсий одной из прибалтийских республик. Они казались ему, нынешнему миллиардеру, самым счастливым временем.

Со мной так же. Прослужив, в органах госбезопасности какие-то ничтожные пять лет, на всю оставшуюся жизнь я осталась бывшей. Но, в отличие от миллиардера, я бы и не вспоминала о тех годах, если бы для всех, с кем в последующем пересекалась, не была бы именно бывшей. А что такое бывший чекист? Это ведь не бывший экскурсовод. Это, знаете ли, «несмываемое клеймо» в глазах некоторой категории наших сограждан.

С тех пор как ушла из госбезопасности и до недавнего времени, - то есть значительную часть жизни, - я и вся моя семья прожили с этим моим «клеймом», сначала под колпаком бандитов в погонах, затем зомбированного бандита с мандатом депутата Госдумы.

И это в нагрузку к жизни в среде, «славной» своим консерватизмом, дискриминацией женщин и вообще всех слабых...

133

Из этой короткой записки мало что понятно, но о «подвигах» своих на служебном поприще и о жизни с клеймом «бывшей» я еще напишу, а пока продолжу исповедальный свой роман, перейдя к рассказу об одном из самых безнравственных моих проступков. С чувством глубокого раскаяния и вины, прося прощения не только у моей единственной сестры и верного друга все годы ее жизни, но и у бабушки, Ули Каниновны.

Бог свидетель, я не заслужила такую семью.

134

Тогда мы еще жили в хрущевке. Накануне дня, когда Марина отправится на овощную базу перебирать капусту, после полуночи я встала в туалет, где стояла также стиральная машинка. Мама оставляла на крышке стиральной свою сумку. Ночами, зайдя в туалет, я иногда таскала то пятнадцать, то двадцать копеек из маминого кошелька, втайне ото всех покупая затем на эти деньги мороженое.

Смыв бочок унитаза, чтобы никто не слышал, я тихонечко раскрыла почти пустой кошелек и достала оттуда монетку.

Утром проснулась от скандала. Бабушка, лежа на кровати, тихо плачет в своей обычной манере, сотрясаясь и хрипя, а мама, сидя рядом на полу, бьет себя по коленям и шепотом причитает:

- Ты опять украла из моего кошелька деньги. Я специально отложила для Мариночки монетку, чтобы она могла на практике перекусить, купить себе пирожок. Как ты могла!?..

135

Не показав, что проснулась, я тихо лежала, слушая разворачивавшуюся драму. Конечно, никто не ожидал, что деньги предназначались для Марины, никто не думал, что мама замечает пропажу, хотя стоило предположить - ее кошелечек всегда полупустой.

Больше не буду красть, опасно, не стоит того, проблем не оберешься, думала я, не собираясь сознаваться в совершенном, но сожалея, из-за сестры и бабушки. Я бы с радостью подбросила деньги назад, я ведь не знала, что монета для Марины, но как это сделать? «Случайно найти» не получится, скандал в разгаре, четыре взрослых человека на площади в двадцать два квадрата: я еще в постели, сестренка уже в кухне пьет чай, мамы тут же, в комнате. Отдать открыто? Ни за что! Как потом смотреть родным в глаза?

Поразмыслив над ситуацией, я проверила под подушкой на месте ли монетка и… снова заснула.

136

Когда проснулась, мамы с Мариной уже не было. Неспешно собравшись, сделала крюк до киоска, купила мороженое и съела. Я шла по лужам в удобной обуви, в большой не по размеру, утепленной болоньевой куртке. Низко опущенный капюшон скрывал от посторонних бесстыжие мои глаза и поганый рот шестнадцатилетней девицы, поедавший лакомство.

А Марина пошла на практику в тоненькой кофточке, почти летних туфельках и без копейки денег. А бедная бабушка? Что чувствовала она?

Знаю, Марина с бабушкой простили бы, а я не могу себя простить.

И ничего, ничегошеньки не изменить...

137

Проявляя временами звериный эгоизм, я, в то же время, беспокоилась о семье. После того, как к нам вторглась чья-то ревнивая баба и устроила скандал, раскидав по стерильной кухне наш скромный обед, я стала задумываться над тем, как мы беззащитны; начала понимать опасения мамы и ее, казалось, неоправданную строгость, запрет общаться с мальчиками, гулять без контроля, стричь или распускать волосы…

Хотей, другие наши братья, жили в Туркужине и покидать насиженные места не собирались. После гибели отца родственные связи по отцовской линии прервались; на их поддержание требовалось немалое время и средства, которых мы не имели. Мы не пили-не кутили, так что другого рода связей тоже не было.

Итак вопрос: для четырех благонравных адыгских женщин традиционного воспитания, живущих без мужчин, такой город как Светлогорск – родина или чужбина?

138

Моя трусливая, но любящая душа не могла смириться с остро ощущавшейся незащищенностью семьи, но что делать, где искать защиту и таких друзей, чтобы никто не посмел обидеть родных?

Сейчас, оглядываясь в прошлое, поступок сестры, когда она сначала порезала мой дневник, а потом порвала и рисунки, я расцениваю как ответ на мои вопросы. После того случая у меня пропали желание рисовать и лепить, я больше не сидела на полу, подвешенной за макушку к небесам.

Уничтожив рисунки, сестра помогла отказаться от любимого занятия - какой из художника защитник? - и переключиться на поиск такого дела, возможно, работы, которые дали бы мне, если не меч, то хотя бы щит от необоснованных, любых, нападок жизни.

Как иногда случалось в поворотные моменты, моя Тень предательски молчала. Но не стояла ли она за спиной той злобной старухи с размалеванными губами? И не было ли это событие, как и поступок сестры, частью моей сделки с судьбой?..

Так или нет, но начавшая зарождаться еще в интернатские годы, внутренняя жесткость постепенно брала верх над истинной, глубоко женской природой. Я словно ржавела; нежная и страстная, полная желания женщина, какой чувствовала себя уже в девять и еще в пятнадцать, умирала не родившись.

139

В семнадцать, через неделю после школьного выпускного, я уже работала; еще через пару месяцев поступила в университет, на заочное отделение. Вскоре школу окончила и сестра; она тоже устроилась на работу и тоже поступила на заочное. Мы зáжили как нормальные советские работяги: расплатились за кооператив, сделали в новой квартире ремонт, купили мебель, обросли книгами, коврами и хрусталем; ездили на море и в Москву.

Пока училась в университете, я работала, где придется: центральный архив, конструкторское бюро, цех завода. «Опыта много не бывает», - говорила я себе, переходя с места на место, и с ужасом замечая, на любой работе, в любом коллективе, мне не просто скучно. Освоив профессию - а происходило это быстрее быстрого – вместе с интересом к работе и новым лицам, пропадал и интерес к жизни. Итогом я бегала из организации в организацию не за опытом, а от тоски и желания намылить веревку.

В двадцать четыре веревку я таки намылила; и поняла, как же это тупо - умирать по доброй воле…

140

Все заработанные деньги я отдавала маме. Жили мы дружно, работали на одно дело - улучшение собственного благосостояния, которое стабильно росло. Здоровье, работа, деньги, все есть, но нет радости, думала я, наблюдая за своими девочками.

- Мама, почему ты все время грустишь?

- А чему радоваться?

- Ну как, вот мы выросли здоровыми, красивыми, послушными твоей воле; ты - молодая, красивая; бабушка с нами, хоть и совсем старенькая; квартира как шкатулка; все же хорошо – живем; чего еще желать?

- Ну и что? В любой момент может случиться что-нибудь ужасное.

Ну что с этим делать!?..

Я сидела у ног мамы, на полу, обняв ее колени; очередной ответ про «ужасы» будущего разомкнул мои руки: «Счастлива ли я сама? Живу ли я как хочу и чего я хочу для себя?» Встав с пола и обняв маму еще раз, я собралась и вышла в парк.

141

Светлогорский парк встретил полуденным летним зноем, чуть притушенным густой листвой. Пройдя достаточно по извилистой, уводившей в сторону дикой зоны, аллее, я присела на скамью. «Неужели сложно поставить скамейки со спинками, а не эти кушетки? Как негуманно, бесчеловечно, даже не к чему прислониться - как же трудно без опоры держать спину. Какой из меня йог? Почему я так слаба? Как жить, если даже прямо сидеть не получается? Как, оказывается, сложно думать о собственной жизни, просто сосредоточиться на себе…» Щемящая вечная боль за маму теперь мне представлялась даже приятной.

В поиске удобной позы, сняв босоножки, я с ногами села на скамью. Итак, мое будущее. Чего же я хочу - мужа?

142

Вслед за словом «муж» в моем уме появился целый ворох непреодолимых препятствий в виде неизбежных детей, потери физической формы, бытовых забот и испорченного маникюра…

И все это без любви. Но почему я не могу никем заинтересоваться, полюбить?.. Полюбить. Любить – значит быть расслабленной, как… Вот я расслабилась, доверилась жизни и случается что-нибудь, что пронзает мое открытое, незащищенное сердце. Вдруг этот удар убьет меня, или нанесет такую рану, что не смогу восстановиться, не смогу действовать? Нет, мне нельзя расслабляться - у меня семья, я старшая…

Так что тогда остается - работа? Действительно, не лучше ли реализоваться на работе? Да, мне нужна именно работа; такая, с которой не пришлось бы защищаться самой и защищать семью - просто спокойно жить, даже без отца и братьев…

143

За себя я не боялась, полагая, что знаю, как себя вести, да и внешность классической черкешенки помогала, но сестра… Теперь она выглядела роковой, жаркой красоткой; вызывающе, безмозгло, жаркой.

Марина вообще не знала страха и не признавала традиций: она побрила ноги в двенадцать (в 78-м, на минуточку), покрасила губы в тринадцать, в четырнадцать заработала первые деньги. Отсидев за конвейером на заводе мамы по две смены три месяца летних каникул, она встала затем на первоклассные дорогущие каблуки и потребовала сшить ей юбку с разрезом.

- Отцовская независимость и целеустремленность, - говорила мама, глядя на нее.

И папина задиристость, добавила бы я, судя по тому, сколько раз мне приходилось, буквально, вставать между ней и каким-нибудь безбашенным агрессором, который получал в ответ на свой сальный комплимент хлесткое: «Пошел к черту». Под настроение она посылала и подальше, чего скрывать.

144

В республике, в прежние времена, и потом, не церемонились с безбашенными девушками. Нет, конечно, если это собственная сестра, мать или дочь - это, само собой, другой разговор, но если это прохожая девчонка с разрезом на юбке…

Хулиган, готовый ударить сестру за дерзкий ответ на пошлый комплимент или непристойное предложение, увидев мое лицо просто отступал. Но не могу же я ходить постоянно с Мариной и становиться между ней и хулиганом? Как долго мое лицо будет оберегать нас? Не пора ли обзавестись аргументом повесомей? Может, тогда и я успокоюсь, завершу поиск...

Итогом я решила, что нужна работа. Она должна соответствовать определенным критериям. Пусть это будет правоохранительный орган. Думаю, это единственно возможный щит с учетом нашей ситуации. Интересно, можно ли найти в системе должность, где нужно больше писать, чем говорить, где можно ни с кем не общаться, ну, или общаться по минимуму?

Из всех правоохранительных органов безусловное предпочтение отдавала Комитету государственной безопасности. Да, решила я, это лучшее место…

Я закончила размышлять над своим будущим, когда на парк уже опускался вечер. Тут и моя классическая внешность не поможет, если встречу не тех парней, подумала я, и, опустив на землю ноги, сожалея, что вышла в город на каблуках, поспешила домой.

145

Намерение работать в структуре, использующей в достижении поставленных целей приемы и методы мало бьющиеся с общепринятыми нормами этики и морали, ничуть меня не смущали. И теперь не считаю это препятствием на пути духовного роста: праведники нужны везде, особенно в правоохранительных органах и органах власти вообще.

Надзиратель в тюрьме строгого режима имеет больше шансов стать святым, чем каждый из нас, будничных; если относиться ко власти и полномочиям, как к испытанию нашей человечности, служению человеку, обществу, жизни и Богу.

Даже так называемым грязным делом можно заниматься, сохраняя достоинство, оставаясь настоящим человеком. Что касается женщин, они выполняют в системе особую функцию, и порой на них ложится ответственность за сохранение духовного, нравственного контекста.

Так что моя стратегическая цель - открыть в себе источник безусловной радости и достичь полного и окончательного просветления сознания (не помню, прописала ли здесь эту цель) - оставалась неизменной.

146

Приняв решение, несколько раз поговорила о трудоустройстве в органы госбезопасности с солидными функционерами партии - знакомыми маминых подруг, Зои и Розы. После третьего бюрократа, ответившего мне: «Работа в органах не для таких девушек», перестала ходить по кабинетам.

- Они говорят: «Ты не сможешь давать сдачи, там это обязательно». Откуда они знают, какая я и что могу? И как они смеют указывать, что мне нужно? – жаловалась я Зое и Розе, понимая: естественный для региона путь трудоустройства по протекции для меня почему-то закрыт.

Возмущаясь ответами конкретных людей, в то же время допускала, что из моего плана может ничего не выйти. «Сделаю что могу. Получится - хорошо; нет так нет».

Думая так, параллельно вспоминались слова из моего дневника: даже на отвесной скале найдется выступ, куда можно поставить носок ноги. «Поживем-увидим-так-ли-это».

147

До окончания университета оставалось полгода. Я готовилась к зимней сессии, фоном работал телевизор, шла какая-то передача: двое мужчин в серой студии. Слушала, как всегда, вполуха. И тут я услышала слово «Афганистан».

Отвечая на вопрос интервьюера о самом ярком событии уходящего года, его собеседник сказал:

- Работа стройотряда в Афганистане. Наши комсомольцы и коммунисты продолжат помогать братскому народу дружественного Афганистана и в следующем году.

- Как попасть в отряд?

- Обращайтесь.

«Куда обращаться? Кто говорит? Кто он?» - я всполошилась.

- На этом мы заканчиваем нашу передачу. У нас в гостях был председатель Комитета молодежных организаций при Центральном Комитете…

148

До окончания университета есть время. Пока не нашелся тот выступ, на который можно поставить ногу и попасть в КГБ, послужу делу дружбы народов, решила я, и, выводя каждую букву ровным ученическим почерком, написала письмо в Кремль, в котором подробнейшим образом перечислила свои скромные умения в строительном деле.