Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг

100

История о том, как я попала на службу в органы налоговой полиции, и где служила до того, еще впереди. Думаю, все же лучше описывать события жизни по порядку.

Этот роман, задуманный в самом начале жизни - результат моей сделки с ангелом, демоном, тенью (так до сих пор и не выяснила с кем, конкретно). С некоторых пор зову ту сторону договора Алексом - так он представился. Иногда называю Тенью, хотя изначально видела его как невидимого человека, мужчину, а тенью он был только в одном месте – в туркужинском доме моего погибшего отца.

101

Роман был первой сделкой; остальные наши договора, которые тоже заключались, шли в качестве поправок и дополнений.

По сути, все перипетии моей жизни, с жестокими обидчиками, смертельными врагами и жертвами моих чар и амбиций, победами - если таковые были - и поражениями - по-моему, жизнь моя только из них и состоит - случались с одной лишь целью - когда-нибудь лечь в основу этих текстов.

Теперь я знаю, ясно вижу, что ничто из того, с чем сталкивалась, мне не удалось рассмотреть в истинном свете, но каким-то немыслимым образом тогда, в прошлом, я не замечала этого. Не замечала, но реагировала!

Не жизнь, а какое-то наваждение, сон.

Поскольку за сюжет этого романа заплачено счастьем, кровью и жизнью близких - именно родные в итоге платят за наши хотелки - излагаю значимые с моей точки зрения эпизоды как можно подробнее. Потому, прежде чем окончательно оставить интернат и его обитателей, опишу еще один случай.

102

В тот же, «ленинградский» учебный год, но уже летом, Гилдред повезла нас на море. Сразу по приезду к нам присоединилась девочка по имени Олеся - дочь ленинградский друзей Гилдред.

Об этом знакомстве и хочу рассказать.

Едва обустроившись в каких-то бараках в частном секторе, мы отправились на пляж – хотелось поскорее увидеть море. Сбросив одежду, все кроме Олеси, побежали к воде.

И первый и второй день Олеся не загорала и не плавала, оставаясь все время в футболке оверсайз с длинным рукавом и таких же брюках. Грубая, бесцеремонная Гилдред обращалась с ней чрезвычайно мягко. Мы решили, что Олесе надо к нам привыкнуть и тоже вели себя деликатно; юность - время чутких.

И вот, третье утро на море. Анапа, песочный пляж, самое начало лета, с утра довольно прохладно; особенно, если не двигаться. Бронтозавр выводила нас рано - мы приходили на пляж первыми из отдыхающих. Только команда спортсменов опережала нас; к нашему появлению на пляже они уже тренировались.

С тех пор, как Гилдред узнала о моем пунктике, она беспокоилась о моей фигуре больше меня самой. Бронтозавр загнала меня сразу в воду, в то время как остальные пошли гулять. Поплавав свои полчаса, я вышла на берег и увидела, как Олеся, сидя на одеяле, жмется от холода.

Подумала, попа, наверно, совсем замерзла: солнце еще низко и песок влажный.

- Девочкам нельзя сидеть на холодном, - я начала обтираться.

- Я стесняюсь, - вдруг тихо произнесла Олеся.

«И что?»

- Я стесняюсь раздеваться, - повторила Олеся так же тихо, но давая понять, что ждет от меня реакции.

103

Эти слова заставили меня тут же пожалеть, что вторглась с замечанием. У адыгов есть поговорка: къыкIэрыщIэ сызыхуимытыж си бзэгум, синонимичный перевод «язык мой враг мой» ... Реально, что дальше? Я ведь не спрашивала, почему она не раздевается, а только сказала, что, сидя на холодном песке можно простудиться. Лебедеву бы сюда. Но ее не было; по состоянию здоровья она не поехала с нами.

Ни тогда, ни потом я не умела вести ни светских, ни задушевных бесед; если не было оперативной необходимости, конечно. Когда кто-то озвучивал проблему, я начинала думать, что могу сделать, чтобы ее решить; или просто выключала мозг, если задача казалась не по силам.

С другой стороны, Олеся говорила о том, что мне знакомо: моя младшая, Марина, с малолетства стеснительна. Мы жили в однокомнатной, она дожидалась, пока выключат свет и только потом начинала переодеваться ко сну. Меня такое ее поведение удивляло: чего и кого стесняться? Все свои - бабушка, мама и я! Но, что поделаешь, с чужим мнением хоть иногда, но считаться надо; приходилось, подстраиваясь под Марину, выключать свет.

Олеся напомнила сестру. Я присела рядом на одеяло, не зная, что говорить и, тем более, не зная, что делать. Выключить солнце? Но где выключатель? Глядя на девочку пустыми глазами, я молчала.

И тогда Олеся подняла футболку и чуть приспустила широкие брюки из легкой материи; они держались на тонкой резинке…

Эхх, Олеся…

104

Она отдохнула с нами на море две недели и уехала; я больше никогда с ней не встречалась, но то, что она показала...

- Раздевайся.

Олеся послушно встала; через минуту футболка и брюки плавно соскользнули к ее ногам, представив персонаж из фильма ужасов - две трети тоненькой, стройной, прекрасной русской девочки, с грустными голубыми глазами на нежном личике.

Олеся оказалась безупречно пропорциональной и изящной - настоящая красавица. Юная версия той девушки с Невского.

Вот только правая сторона ее тела, начиная от подмышки и до самой пятки, была словно изъедена собаками. Плоть порвана, выдрана клочьями по всему боку: грудь, впадина в месте, где должны заканчиваться ребра; мышцы бедра, икры, ничего этого не было до самой кости. Розово-бурые, местами белые рубцы по всей правой стороне тела; шрамы на плече, там тоже вместо мышц зияли ямы. На этом контрасте здоровая часть тела казалась особенно красивой, привлекательной; нежную кожу хотелось потрогать…

- Пошли, погуляем по берегу, - предложила я.

105

Мы ходили довольно долго. Олеся рассказала, что ездила с мамой и на Красное, и на Средиземное моря. Оказалось, она много путешествует и по городам Советского Союза. Она рассказала, как справляется с непохожестью на других, о физической боли…

Слушая ее, я думала о деньгах и маме: в нашей семье работала только мама; ей так тяжело, она ведь совсем молодая. Самое страшное слово для меня было «штраф»; самый большой страх – нанести маме финансовый урон. Эта поездка на море, которую Гилдред заставила ее оплатить; то Ленинград, то теперь Анапа…

- Наверно, вы очень богаты?

- Не знаю, нет, наверно.

Когда после утренней прогулки мы собрались перекусить, одноклассники тоже увидели Олесю в купальнике.

Мы завтракали прямо на пляже, не позже восьми утра. Для каждого с вечера заготавливались толстые бутерброды с колбасой, свежие овощи и чай в термосе. Обычно заготовки делали Бронтозавр и кто-нибудь из девочек.

Все расселись на одеяла и достали съестное. Олеся рассказала, что несколько лет назад попала под машину. Это случилось, когда они с бабушкой переходили дорогу: бабушка погибла на месте, а девочка выжила. Олеся перенесла много операций. Мы узнали, что она живет с дедушкой и мамой, играет на фортепиано и, как упомянула, много путешествует.

Сказать по правде, в то утро никто из нас не ел…

106

Как бы мне хотелось показать людям, как выглядит человек, который стал объектом сплетен, интриг и других видов недружественного внимания. Его тонкое тело становится похожим на тело Олеси. Человек теряет силы, слабеет, все время хочет спать, пропадает желание жить. Такой человек может запросто заболеть и умереть. Не могу сейчас процитировать дословно, - я в больнице, далеко от дома, - но в священных текстах сплетников сравнивают с каннибалами, людоедами. Так что лучше не злословить, чтобы не уподобиться тому, кто ест мясо своего покойного брата.

107

После возвращения с моря я вновь озаботилась своей фигурой и устроила себе постель на полу. Теперь бы выучить асаны, подумала я. Через несколько дней бабушка Уля, не знавшая русского языка и грамоты, не имевшая понятия ни о науках, ни о йогах, принесла мне журнал «Наука и жизнь» с солидной статьей о хатха-йоге.

Видя в йоге средство к сохранению груди и остальных частей тела в комфортных для меня параметрах, я посвятила занятиям все дни до возвращения в интернат.

Почти сразу обнаружилось, что асаны - не гимнастика, но разновидность духовной практики…

108

В подтверждение, что йога, даже на уровне хатха – духовная практика, спустя какое-то время я начала видеть отшельников, живущих высоко в горах, в условиях, которые горожане - и даже сельчане, вроде терпеливых туркужинцев - не могут себе представить: в каменных и глинобитных кельях, без тепла, света и удобств.

Я присутствовала в тех кельях глазастой смуглянкой с бинди21, оказавшемся почему-то не на лбу, а на шее. Полагаю теперь, меня видели тоже – мы ведь смотрели друг на друга.

Понимала и разделяла с отшельниками мотивы их аскезы; стремление служить Богу каждым мигом своего времени, каждым вздохом, с чувством глубокой преданности и любви, были для меня естественны. Мне так же оказалась близка и понятна идея самобичевания - я видела истоки и причины этой практики и могла рационально объяснить их… тогда, но не сейчас; сейчас любые доводы в пользу самоистязания, как пути к самосовершенствованию, ушли – с меня, с нас, хватит.

109

Видения воспринимались автоматически, я не задавала себе вопрос, видят ли другие, окружающие; если видят, что именно? Думала, видятвсе.

В тот период мне казалось, что видения никак не влияют на мою повседневную жизнь, протекавшую вполне спокойно и походившую на будни любой девочки.

Но временами случались затмения; моя внутренняя жизнь усложнялась, переходя в спор и конфликт. Я говорила себе: «Буду делать, что хочу! Не собираюсь так жить, это не имеет смысла…» Как не собираюсь жить? Что не имеет смысла? Вопросы, ответы на которые я так уверенно давала, не поднимались до уровня восприятия.

В периоды смятения и внутреннего бунта я отказывалась от еды, от общения с семьей, мне хотелось покончить скорее с несвободой, которую ясно ощущала. Еще мне хотелось бежать, я знала - моей семье, нам, грозит опасность.

Угроза шла не от войны и стихий, но от людей. Да, если бы мы все вместе уехали подальше, например, в тайгу, думала я. Чтобы ни одного человека на километры вокруг. Тогда родные оказались бы в безопасности…

В связи с этими ощущениями, какое-то время, думала о профессии геолога.

110

На мои заскоки (они начали случаться уже после возвращения из интерната) мама реагировала стоически, молча снося трехдневные и недельные голодовки, которые я вдруг объявляла.

Ее сдержанность объяснялась, скорее, растерянностью, незнанием как себя вести со мной. Когда сестра рассказала, что мамы в мое отсутствие плачут, не из сочувствия, но из чувства долга перед ними, я сказала, что вовсе не голодаю, а вот, съела только что пирожок; не упоминая, в то же время, что сутки, двое, трое не пила ни капли воды.

Действительно, голодовки не были ни сухими, ни полными; я съедала где-нибудь в городе пирожок или булочку, просто так, «чтобы утешить мам», хорошо зная, что не нуждаюсь в них, потому что чувствовала наполненность энергией, как сейчас принято говорить, и не испытывала ни голода, ни жажды. Ощущение это, вместе с отсутствием желания общаться с кем бы то ни было, сопровождал вопрос: «Разве такое возможно – вовсе не есть, не пить и жить?..»

Это было знание, присутствовавшее во мне в такие дни...

111

Единственным человеком, кто мог со мной говорить, даже во времена затмений, оставалась сестра. Подспудно я знала, она из тех самых, одáренных. Опыты, что она переживала без малейшей практики - оставление тела, вúдение, бесстрашие на грани безумия, и полная независимость от установок и ограничений социума - подтверждали это.

Если я создавала фигуру, придерживаясь определенного образа жизни, то Марина творила себя одной только мыслью.

Отметая любую информацию, выходившую за рамки земного, она вела себя так, словно уже прошла путь, на который я только становилась…

Иногда мне казалось, что внутреннего замка снаружи нет и я не найду его никогда, и это Марина - тот внутренний зáмок с замкáми; замок, просивший меня об освобождении. Не знаю, возможно ли такое, не знаю, понятно ли выражаюсь, но никто кроме Марины не посмел бы держать мое сердце в плену; я никому не позволила бы этого, кроме нее…

112

Я продолжала практиковать асаны, но войти в ритм не удавалось; одолевали лень и понимание, что дух мой пребывает в заурядном теле, не способном ни на какие подвиги. Что говорить, мне не хватало сил просто прямо стоять. Потому предпочитала упражняться сидя или лежа, а поза трупа, шавасана, казалась самой комфортной.

И что особенно напрягало, я продолжала терять сознание. Это при том, что йога «обещала» решить любые проблемы со здоровьем.

Еще до занятий йогой я пыталась отследить при каких обстоятельствах теряю сознание и обнаружила, что падаю в обморок, в том числе, когда на меня смотрят мужчины.

Мои реакции на внимание мужчин удивляли и пугали. В некоторых случаях я не теряла сознание, но спотыкалась и падала перед ними на колени. Я стояла на коленях перед одним, двумя и даже толпой мужчин. Часто тупо не могла открыть рот, разжать челюсти и ответить на простой вопрос. В итоге я отворачивалась и молчала, пока мужчина от меня не отходил…

113

В тот день мамина подруга, Зоя, на сутки, дала нам с сестрой роман Войнич «Овод». Я читала первой, потому читала постоянно, даже стоя в набитом автобусе; советские автобусы набивались как консервная банка рыбой.

Остановившийся на остановке автобус качнуло; пассажиры, синхронно, тоже колыхнулись, я повернула голову, наши взгляды встретились. Он возвышался надо мной - красивый и неприятный одновременно.

Это было как в аниме. Парень смотрел на меня в упор, из его глаз непрерывным потоком исходили два грязно-серых луча. Удивившись: «Что уставился?» я увидела, что из моих глаз тоже пошли лучи. Лучи встретились, и я, словно отсекла, рассекла неприятный, казалось, недружественный поток, после чего сразу закружилась голова. Зная, что произойдет дальше, я двинулась к выходу, но поздно - мир расплылся и исчез…

- Твой муж в Туркужине, среди твоих братьев, он единственный кто тебе подходит, - отчетливо услышала я на этот раз и вспомнила, что почти из каждого обморока выплываю с тоской о селении…

114

После гибели Жануси мои чувства к Апсо переменились. Всегда помнила о них и рвалась туда. Съезжу, отдохну, думала я и, на день-другой выбиралась к родным. «Только бы не пришел Муса; только бы не узнал, что я приехала».

Муса - кузен и сосед - то запрещал смотреть на парней, унижая словами, на которые не имел ни малейшего права, и в которых я не нуждалась по причине собственной сдержанности; то напротив, сам пытался с кем-то познакомить.

Я уже ушила, приталила по моде того времени все его рубашки, но каждый раз он находил повод для общения, при этом, так и не решаясь представить своего протеже, на существование которого постоянно намекал во время примерок, заглядывая мне в глаза через зеркало, отражавшее его шикарную атлетическую фигуру с широченными плечами.

Брату не доставало сил переступить через мое категоричное нежелание знакомиться с его приятелем. Кто бы он ни был - я знала - он мне не нужен. Я говорила «нет» всем своим существом, и Муса не знал, как подступиться. Это «нет» я говорила и своему ангелу.

115

«Неужели мой единственный мужчина – тот идиот, с которым Муса пытается меня познакомить? Неужели из-за него я приезжаю в Туркужин? Этого не может быть. Тот человек мне не нужен».

Муса со своим приятелем так активно ковырялись в моем внутреннем мире, что мешали, затмевали то, что действительнобыло для меня важно. В итоге, зная, что он среди моих братьев, я не могла его отыскать. Кроме шума, создаваемого Мусой, мне мешало еще кое-что.

- Я не смогу жить в селе. Ты же знаешь, что я не лгу, не лукавлю, я не смогу физически, - говорила я Тени. - Если единственный мужчина на планете, предназначенный мне в супруги, живет здесь, разве не может он уехать, переехать в город? И где он? Кто он? Почему до сих пор не нашел меня? Вот, я же приехала, я здесь. Мне уже тринадцать. Ты же видишь, что происходит с моим телом - оно ржавеет, каменеет. Еще год-другой и будет поздно…

Еще год-другой я ездила в Туркужин.

Когда моя Тень замолчала, а желание поехать в село ушло, я спросила:

- Почему мне больше не хочется в Туркужин?

- Он уехал, его там больше нет.

116

Иногда думаю, если бы я слышала ангела, или тень, или кто со мной говорил, получилась бы моя жизнь гладкой, правильной, традиционной?

Годам к шестнадцати, после интерната, после того как перестала ездить в Туркужин, поиск, жажда, стали частью меня. Но что я, собственно, искала? Или кого? «Нет, я не могу остаться такой», - твердила я, думая при этом об ужасавших меня перспективах жить жизнью мамы, бабушки или других моих родственниц. И не представляя также, что делать с собой - такой немощной - в старости.

Порой, казалось, если правильно выбрать профессию, проблема разрешится. Но чем заняться в будущем? Может, с кем посоветоваться?

Хотя, можно ли полагаться на чужой ум?..

Никто не мог дать совет, на что тратить время жизни и что делать, чтобы получить от нее радость и удовлетворение. А вдруг я последую чужому совету, и он окажется ошибочным? Допустим, я приняла совет и потерпела неудачу, разочаровалась в выбранном пути, потеряла время; кого винить в таком случае, с кого взыскивать?

С кого можно взыскать потерянное время? Даже самый близкий человек, мама, даже самый опытный, умудренный жизнью старец, даже друг не могут объявить фальстарт. Нет, все решения я намерена принимать сама и ответственность за них я так же беру на себя. И, будь, что будет. По крайней мере, никого не упрекну; и не скажу, что не старалась, что не воспользовалась шансом.

117

А жизнь - это шанс, ни много ни мало, стать той, кто я есть на самом деле. И нужно же помнить, времени остановить время и увидеть, что ЭТО вообще такое, остается все меньше.

Хорошо понимала это, как и то, что мне досталось тело симпатичное, но слабое физически. Добавим к несильной «физике» недалекий трусливый ум, который я считала причиной однообразной «скучной» жизни.

Непосильную ношу я на себя взвалила - писательство. Литературная компиляция меня не интересовала еще в момент заключения сделки - требовался опыт, собственный жизненный опыт, как единственно возможная основа литературного творчества. Но откуда взяться опыту без потрясений, импульсов, событий? Но разве трусиха может создавать события?

Не успела я так подумать, как оно - событие - случилось.

118

Всю текущую работу по дому - уборка, стирка, стряпня - поделили между собой мамы и Марина, любительница гладить и складывать. В итоге, за мной закрепились «мужские» обязанности, вроде ремонта электроприборов, ремонта вообще всего, и забивания гвоздей. Кроме того, я ходила в магазин за хлебом, когда бабушка не пекла домашний; и выносила мусор.

Тем воскресным утром мамы готовили: одна месила тесто для хлеба, другая собиралась накормить семью рагу из даров нашей богатой природы. Рагу, новое для семейства блюдо, мама готовила второй или третий раз.

Тут же, на столе, стояла банка кабачковой икры - еще более новое продукт. Я уговорила маму открыть кабачки, несмотря на возражения, что скоро подоспеет рагу. Икру мама купила на пробу, по совету своего бригадира, но сомневалась, что она съедобна, и та уже с неделю стояла на столе нетронутой.

- Рагу еще остывать, хочу есть, - настаивала я.

- Тогда сходи за хлебом.

Я открыла банку с кабачками, решив, что они съедобны, вышла в магазин.

119

Возвращаясь домой с буханкой хлеба, у дверей подъезда, столкнулась с пожилой женщиной. Перекормленное, но богато одетое тело, иссиня-черные крашеные волосы, румяна, густой слой красной помады и злое выражение лица.

Утро воскресенья и такой яркий макияж; это, наверно, таких особ Зоя называет вульгарными, неприязненно отметила я и зашла в подъезд.

Открыв дверь в квартиру, заметила: небольшая дорожка в коридоре - прямоугольный кусочек старинного ковра - откинута в сторону, обувь разбросана и режущая слух, неестественная тишина.

- Ма-ам, - я прошла в кухню…

Крах, что я увидела. Моя кабачковая икра висела на потолке и стенах отвратительными кляксами. Мука рассыпана, тесто, осколки от банки, очистки от овощей разбросаны по крошечной, всегда идеально чистой кухне.

Я посмотрела на своих мам: бабушка, сидя на табурете, тихо тряслась. «Она плачет или смеется?» - никогда не умела распознать, плачет она или смеется. И в том, и в другом случае бабушка начинала трястись всем телом, издавая какой-то шипящий звук. Только в одном случае эти тряска и звук приносили лучезарнейшую улыбку, а в другом - они просто продолжались и продолжались, но слез не было, зато загорались щеки, веки, глаза, и этот сухой жар маленьких ее глаз прожигал насквозь ваше сердце…

120

Мама тоже сидела на табурете. Я отметила, что она не плачет. Но мама вообще никогда не плакала. Увидев меня, она порывисто встала:

- Ты никого не встретила в подъезде? Тебя не обидели? Ты цела? Мы так за тебя волновались!

Я перевела взгляд на бабушку: «Да, она плачет». Из комнаты выглянула перепуганная Марина; бледная кожа лица побелела, зеленые глаза казались огромными.

- Мы беспокоились, как бы она с тобой что-нибудь не сделала, - сказала мама.

Спросить о ком идет речь, не хватало сил; я молча смотрела на свою семью и, в тайне, трусливо и подло, радовалось, что все случилось без меня.

Колени дрожали. Что там колени - все тело сотрясала невозможная позорная дрожь: «Но как же жить с такой заячьей душой? Я ведь старшая в семье» …

Когда мамы и Марина все убрали, они рассказали, что к нам вторглась чья-то ревнивая жена. Она искала в нашей квартире мужа и, не найдя, салютовала всем, что попадалось под руку.

Уже тогда я понимала, почему та размалеванная чернавка это сделала. По той же причине, что Гилдред по малейшему поводу вызывала к черту на кулички мою беззащитную мать, которая и так регулярно, еженедельно, как часы, появлялась в интернате.

Эти мерзкие, корявые, подлые бабы точно знали, им никогда не стать такими как моя мама: красивыми и добрыми, чистыми и настоящими.

В тот день я поняла, что и мамина красота, и ее скромность составляли проблему. Мы живем там, где живем и мы без защиты, без мужчины. Сомнений не было, если ничего не предпринять, борьбы, приключений и импульсов будет столько, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И, стопроцентный факт, что в такую «борьбу» я не хочу, и не могу вступать.

121

Два года спустя - мы уже жили в новой, двухкомнатной кооперативной квартире, приобретенной в рассрочку - произошло еще одно событие, укрепившее меня в решении только начавшем формироваться в тот злополучный день.

Временами на меня находило желание творить: рисовать, лепить, составлять коллажи, шить-вязать-строгать-выжигать... В общем, делать что-нибудь из чего-нибудь… В такие моменты я садилась на пол, из макушки моей головы поднималось незримое нечто, будто меня подвесили на веревке; и начиналось.

Мои работы никакой художественной ценности не представляли, конечно, однако дорожила я ими чрезвычайно; особенно рисунками карандашом на ватмане. Бережно собирала их в одну большую папку, лежавшую на стенке. Там же стояли склеенные мной бумажные конструкции, пластилиновые и глиняные фигурки.

Кроме того, как многие в мое время, я вела дневник, записывая в него сокровенные мысли. Накопилось довольно много материала, которым я тоже дорожила и надеялась его в дальнейшем использовать.

Присущий моей семье перфекционизм распространялся на меня только в этой, очень узкой части.

122

Нужно сказать, у каждой из нас - двух сестер - имелось свое личное пространство: места для отдыха, учебы и личных вещей. У кого-то это кресло, в которое никто другой не садился, особое место за столом, шкафы или отдельные полки для личных вещей, учебников и так далее.

Естественно, такие места имелись и у мам.

Я никогда не заглядывала в шкафы Марины, честно и добросовестно, причем без малейших внутренних усилий, исключительно по причине полного отсутствия интереса к чужим делам и вещам: это не просто бестактно, бесчестно - шерстить чужие полки, - но и откровенно скучно.

В нашей семье малое число правил компенсировалось неукоснительностью их выполнения; так я полагала. Одно из правил гласило: даже если на самом видном месте, например, на столе, лежит открытый конверт с письмом, никто его не читает.