Полная версия:
Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг
Записки летали за мной по школе, и я их выбрасывала сразу по прочтении, а тут карантин и мы застряли в одном кабинете. К концу дня в моей парте накопился целый ворох любовных посланий. Дежурные по классу нашли их, учительница русского и литературы увидела находку и отнесла ее, минуя Гилдред, директору интерната – донесла: на меня ли, на Гилдред, которую ненавидела - не знаю, но донесла.
55
Директор, Владимир Султанович, человек героической судьбы – участник войны, бывший летчик, орденоносец, заслуженный учитель всех уровней, заслуженный работник образования всех степеней - был и с виду представительный мужчина. С пышными усами, он всегда носил военный китель без погон и походил на Сталина как брат-близнец.
К счастью, со мной о записках он не говорил, хотя в тот день, встретив в коридоре, остановил и осведомился, как дела, учеба, все ли хорошо дома?
Думаю, директора не могло разозлить мое непреклонное «нет», отзвуком которого и являлись послания Юры; пусть даже Юра сын его друга, крупного иностранного бизнесмена, фирма которого работает в Союзе по международному контракту. Это ведь неотъемлемое, неотчуждаемое, неотделимое мое право - говорить мужчине «нет».
Не знаю также, что Владимир Султанович сказал Гилдред, но, когда мы всем классом, выйдя после уроков из школы, отправились в спальный корпус переодеваться к обеду, Бронтозавр неожиданно затолкала меня в кусты, на один из подиумов со скамеечкой, спрятанной между еловых веток.
Схватив меня там за грудки, она начала нецензурно шипеть:
- Ах ты… неблагодарная, как ты могла!?..
Не зная, что отвечать, я лихорадочно думала, что же натворила на этот раз. О том, что нашли записки Юры, к тому времени, я еще не знала. Гилдред же, вконец озверев, осыпáла меня бранью, в то же время, не объясняя причину гнева.
Выговорившись, она выпустила меня из рук с пальцами-сардельками, одернула задравшиеся рукава вечного зеленого пальто и ушла, бросив напоследок:
- Вызови мне мать!
56
На обед, естественно, я не пошла; зайдя в комнату дежурной няня, набрала рабочий телефон мамы, и, не дождавшись первого гудка, быстро положила трубку. «Я хорошо учусь, примерно себя веду, выполняю все поручения и задания Гилдред, какими бы сложными они ни были; помогаю учителям, рисуя для них наглядные пособия. Какого черта?»
Мама уже не раз среди недели приезжала в интернат по вызову Гилдред: из-за двойки по немецкому, еще из-за какой-то ерунды. Это при том, что она забирала меня домой каждую неделю. «Это не так легко, как кому-то может казаться - отработав пять дней на заводе, вместо отдыха, ехать за мной на другой конец Светлогорска, чтобы я не чувствовала себя брошенной. И это недешевое удовольствие - каждое воскресенье везти меня назад, в интернат, с кучей гостинцев. И это совсем не безопасно – возвращаться затем одной, вечером, через страшный в эту пору для одинокой красавицы, культурно-дикий дико-культурный Светлогорский парк. А в понедельник, с утра, снова отправляться на завод. Кому-то что, нравится издеваться над моей мамой? Но почему? За что? Бедная моя мама!»
57
Я стояла возле стола и не решалась позвонить; с другой стороны, я не могла не исполнить требование воспитателя. Что делать? Как поступить?
Немного подумав, я к маме пошла. Пошла пешком - денег на проезд в автобусе не было, я в них и не нуждалась; мне хотелось просто уйти и идти, как можно дольше. Так я и поступила.
Выйдя с территории интерната на дорогу, позволила себе заплакать; осень, моросящий дождь - благоприятное время для слез. «Как же хорошо идти так, плача под дождем, - думала я. - Никому не видны слезы рыбки».
Хотя рыбкой меня трудно назвать, но вот мама…
«Мама всегда так серьезна, она совсем не умеет отдыхать и не знает того, что с рождения знаю я. Вот я сейчас иду по парку, плачу и это отдых для меня, и радость. И слезы мои не от обиды или гнева, но от сострадания; потому что мама сейчас там, дома, живет спокойной жизнью, а я приду и испорчу ей настроение. Как ей объяснить, что все это только игра, что можно жить внутри радостно, независимо от того, что происходит снаружи?»
Я жалела мою красивую, беззащитную мать, но не знала, как же ей помочь и как ее защитить? И от кого защитить - от жизни, от себя, от Гилдред?..
58
Домой я пришла часа через три. Только переступив порог квартиры, я поняла, что забыла надеть плащ и шла по парку в одном школьном платье, которое промокло насквозь. Ноги, само собой, тоже были совершенно мокрыми. Особенно жалела стильные, очень удобные туфельки из крупного вельвета. Совсем не предназначенные для длительной прогулки по осеннему парку, тем более в дождь, они поменяли цвет с бледно-коричневого на почти-черный. Хлопчатобумажные колготки, которые и в обычной ситуации никак не удавалось натянуть на мои худые ноги так, чтобы не морщились на коленках и у щиколоток, намокнув, обвисли окончательно. «Не знала, что они могут так сильно растягиваться» - глядя на собравшиеся в гармошку колготки, думала я, отмечая, что и туфли пропали, и мне уже не видать такие, как минимум, до следующего сезона…
Дверь открывала мама. Не поднимая головы, я сказала:
- Тебя вызывают в школу.
Успев после работы приготовить, мама кормила Марину. Сестра сидела у стола в кухне, напротив входной двери; она встала, чтобы приветствовать меня, но не подошла - узенький коридор заняла вышедшая из комнаты бабушка.
- Ну все, хватит с меня! - сказала мама, глядя на бабушку.
59
К слову, бабушку мы тоже звали мамой, но оглушая и укорачивая во втором слоге гласный.
Мамы помогли мне раздеться, включили газовую колонку и отправили купаться.
Выйдя из ванной, я увидела нашего директора, Владимира Султановича, и еще какого-то улыбчивого молодого мужчину с черными усами. Они сидели в комнате, на диване. Я не удивилась, только чуть расстроилась - в единственной комнате находилась моя кровать.
«Только бы они ушли поскорей, чтобы лечь спать». Но поспать мне не дали. Увидев меня, мужчины вышли на улицу, я переоделась, и мама вывела меня следом за ними, во двор. Возле нашего подъезда стояла машина. Весельчак с черными усами, оказавшийся водителем, открыл заднюю дверцу черной «волги», приглашая сесть.
Мама тоже хотела поехать со мной, но Владимир Султанович ее остановил:
- Люсеночка, я сам во всем разберусь; а пока, как и договорились.
Мама согласно кивнула…
60
Поздний вечер. Доехав до развилки, ведущей к интернату, я почувствовала сожаление, что через несколько минут снова окажусь во власти этой бешеной женщины - она как раз дежурила, - но машина, не сворачивая к санаторию, поехала дальше.
Апатия улетучилась, я глубоко вздохнула и выпрямилась. Владимир Султанович сидел рядом с водителем. Развернувшись ко мне, насколько позволял грузный торс немолодого человека, он сказал:
- Ты поживешь несколько дней в моей семье, твоя мама разрешила. Она не говорила тебе?
- Не помню.
Возвращаться в интернат совсем не хотелось: «Какая же это удача еще хоть недолго, молча, вот так как сейчас, просто куда-то ехать; за это можно потерпеть общество незнакомых людей».
За дорогой я не следила, помню только, что она тоже оказалась извилистой, но в отличие от серпантина, ведущего к интернату на возвышенности, мы спустились в низину. Ехали довольно долго. Однако даже самый длинный путь имеет свой конец. Вот и наша машина, сбавив скорость, свернула в переулок. Мы еще не подъехали к усадьбе, когда ворота стали открываться - нас встречали всей большой семьей.
За время жизни в интернате я уже привыкла находиться среди чужих мне людей, но тут… Тут я знала, что приехала к своим.
61
Владимир Султанович оказался главой большого семейства: жена, трое сыновей, две незамужние дочери, три снохи и целая ватага внуков. Сыновья, вместе со своими семьями, жили одной усадьбой с родителями, но в отдельных домах; с родителями жили и незамужние дочери.
Женщины казались дружными, вместе готовили и кормили всех детей разом. В просторной общей кухне стоял обеденный стол на десять-двенадцать человек, с такими же стульями, как в интернатской столовой; столы как в интернате тоже были - на них готовили.
Кормили в доме Владимира Султановича, как у моих Апсо – просто и сытно. Правда, на столе стояли и магазинный торт, и лимонад. Лимонад мы выпили, а торт никто не ел; его потом поставили в холодильник, порезанным на дольки, и я его видела несколько следующих дней: советский бисквитный торт с розочками; так я его и не попробовала.
Странно, но в том семействе тортам явно предпочитали хичины - смазанные сливочным маслом плоские лепешки с сыром и картошкой. Я смотрела, как их готовят и даже чуть помогала.
Масло растапливали в большой чаше и сбрасывали в нее снятый со сковороды хичин. Готовили хичины каждый день в две-три руки; горка из хичинов росла прямо на глазах…
62
Женщины семейства, трудившиеся с раннего утра до поздней ночи, меня изумляли. Они вставали до рассвета, ложились за полночь и как пчелки - каждый день одно и то же, по кругу, наживая, наполняя, обрастая. Все, как в Туркужине; только здесь жили скученней и, безусловно, богаче; мне казалось, ковров в этих домах нет только на потолке.
Хорошо среди этих людей, но первая мысль, которую я вынесла, глядя на тех женщин: «Я не смогу так жить никогда; не смогу и не хочу».
Боже! Я от всего отказывалась!..
Уже писала, но, наверно, нелишне повторить: одно дело - от чего-то отрекаться, и совсем другое - создавать свой мир, продумывая, прорисовывая, прописывая и просматривая свою жизнь наперед. Чему нас только не учили в этих школах и университетах - всему, кроме главного, единственно важного. Сколько потерь!
63
Прощаясь, жена Владимира Султановича, Женя, прослезилась. Она то прижимала меня к пышной груди, то гладила по волосам, поднимая и как бы взвешивая толстенные косы. Уже у самых ворот, с акцентом, который как-то вдруг стал особенно заметным, Женя сказала:
- Очин он хароша малчик.
- Нет, - ответила я, сразу поняв, что речь идет о Юре.
Мое «нет», конечно, не было прямым ответом на слова доброй женщины, но ответом на возможную перспективу помолвки и замужества.
- Так меня приглашали в гости из-за этого разговора? - с укоризной спросила я свою Тень.
Тетя Женя что-то еще говорила то ли о Юре, то ли о его родителях, однако от мысли, что взрослые договорились за моей спиной, окружающий мир тут же расплылся, погружаясь в туман.
После Жени меня обнимали и другие члены семьи, пожимали руку, что-то дарили; я кивала, улыбаясь отвечала, что тоже рада, что да, тоже буду скучать и так далее, но это уже происходило только с моим телом, в то время как Я была где-то совсем далеко…
64
После случая с записками, Гилдред перестала третировать меня бессмысленным заучиванием текстов, которые я забывала сразу после прочтения, если отсутствовала необходимость их помнить в связи с учебой или общественной работой, которая также пошла на убыль.
Юра по-прежнему писал мне, но замуж больше не звал. Вскоре он и вовсе уехал на родину. Случилось это, когда его папа как-то вдруг, скоропостижно, закончил в нашей стране свой бизнес.
65
Самым примечательным событием, произошедшим за время моего недельного отсутствия, стало появление новенькой - истинно выдающейся личности, Лебедевой Ирины.
В день нашего знакомства, из-за ливня, утреннее построение перед спальным корпусом отменили. Дети собирались классами прямо в холле и бежали строем в столовую. В ожидании своих, я стояла у окна и смотрела на дождь. Стена воды скрыла не только аллею, но даже площадку перед корпусом. «Как пройти в такую непогоду до столовой, и, главное, зачем?»
- У меня есть пластинка Френсиса Лея с «Love Story», дашь ключ от Ленинской комнаты? Я Лебедева, новенькая, - сказала она и протянула для пожатия руку с пальцами - щупальцами.
- Что?
- Ключ; сказали, ключ у тебя, от Ленинской комнаты, там проигрыватель. Мы можем послушать все вместе, - Лебедева показала тоненький голубой диск пластинки, какие попадались во вложениях к журналу «Кругозор».
- Да, конечно, вечером, - ответила я и подвинулась, чтобы она могла стать рядом.
66
Лебедевой шла ее фамилия. Высокая блондинка, с покатыми плечами, длинной шеей и всегда поднятой к небу узколицей головой. Ирина близоруко щурилась и часто встряхивала жиденькими сосульками длинного каре.
Вся верхняя часть тела этой девочки была непропорционально удлиненной: длинные руки, тонкие длинные пальцы рук, которыми она прижимала к груди какую-нибудь книжку - она читала постоянно, даже в столовой.
Плечи Ирины были не только покатыми, но и неестественно узкими, в сравнении с широкими бедрами и отечными ногами, которые она едва передвигала.
Потом мы узнали, что Лебедева сердечница, с целым букетом сопутствующих заболеваний, не вспомню теперь их названий. По профилю ее болезней санаторного интерната в республике не было, и потому она оказалась с нами. Благодаря этой непростительной халатности - сердечницу к легочникам - в моей жизни появилась первая подруга.
Боже, какой же начитанной была эта девочка! Она знала ответ на любой вопрос.
67
Как и меня, Лебедеву на выходные забирали домой. Однажды она вернулась в интернат с журналом на немецком языке…
В следующий раз такие журналы я увидела в последние годы существования Союза, когда уже служила в комитете госбезопасности; похоже, когда-то их изымали кипами…
Лебедева говорила, что она из поволжских немцев, но записана русской. Вечерами она читала журнал, иногда вслух, тут же переводя на русский рецепты каких-то блюд и напитков, советы по уходу за кожей и так далее.
Журнал предлагал много рекламы, в том числе со снимками полуобнаженных - в купальниках - женщин. Обратила внимание, что на фото не только молодые девушки, но и женщины среднего и старшего возраста. Тела, безусловно, в хорошей спортивной форме, но красивыми я бы их не назвала; как и лица моделей.
- У моей мамы фигура красивей, - сказала я подруге, а сама подумала: «Однако она не снимается для журналов, и не улыбается… Как заразительно они улыбаются… Как Чудягина с нашего двора… Интересно, они в детстве устраивали истерики своим мамам?.. Думаю, с маминой фигурой можно заработать уйму денег… С другой стороны, если мою маму так сфотографировать… ну… если только в одежде… Наверняка от моделей требуют оголяться, так что маме такая работа не подойдет – слишком уж она привлекательна».
Так я думала, имея ввиду, что мама выглядела бы слишком эротично, сексуально. Но в те времена такие слова я не только не произносила - не думала; и не знала, что значит слово «секс».
68
То есть, я слышала разговоры о любви и сексе, в контексте вопросов: можно ли считать синонимами секс и любовь? что выше, ценней, предпочтительней? в чем разница? допустим ли секс без любви? почему в США много секса и мало любви?
Но что означает это слово я все равно не знала. И совершенно забыла откуда в моих воспоминаниях эти вопросы. Не знаю, обсуждались ли такие вопросы по телевидению. Из телевизионных тем помню только концерты оркестра под управлением Силантьева, частые, прямо скажем, выступления ансамбля «Березка», передачи «Клуб путешественников» и «Здоровье» …
Может быть в передаче «Здоровье» говорили о сексе? Или мы говорили на эти темы с Лебедевой? Но откуда тогда я помню про секс в США?.. Не помню, чтобы Лебедева говорила об Америке, но остальными вопросами она интересовалась.
Не раз я заставала Лебедеву целующей в пухлые губки прекрасного амура, четырехлетнего сына дворничихи…
В другой раз видела, как она, сидя на лавочке в тех самых кустах, сняв трусики, и раздвинув толстенькие ножки, показывает себя сидящим на корточках мальчикам из других классов. По их просьбе, она раскрывала пальчиками все, что могла, вызывая тем самым полный восторг зрителей…
69
- Мамина фигура всем нравится, а мне нет; у нее толстая попа, тонкая талия и большие груди. Я не хочу быть такой, все мужчины смотрят. Хочу иметь талию, а большие груди мне не нужны, пусть останутся как сейчас, - сказала я Лебедевой, тут же проверяя крохотные штучки.
- И толстую попу тоже не хочу; хочу как у этих, - добавила я, показывая на журнал с жилистыми немецкими девами.
Лебедева промолчала в ответ; она вообще никогда не спешила высказываться. Меня раздражала эта ее черта, даже после того, как она рассказала о правиле двадцати четырех часов.
Оно существовало в немецкой армии в начале прошлого века: по этому правилу военнослужащему, в отношении которого допущена несправедливость со стороны начальства или товарищей по строю, казарме и так далее, запрещалось подавать жалобу до истечения суток со времени, как произошел инцидент. Если вдруг правило двадцати четырех часов нарушалось, и рапорт поступал раньше срока - наказанию подвергался автор преждевременного обращения. Тот же, кто являлся фактической причиной жалобы, автоматически освобождался от ответственности, каким бы тяжким ни был проступок.
- Так вот, всякий раз, когда мне удавалось применить правило двадцати четырех часов, - добавила Лебедева к рассказу, - я всегда оставалась довольна и собой, и результатом. Конечно, это правило, как и все прочие, нужно применять с умом; иногда, реагировать надо мгновенно, но… Я читала, что фигуру можно сделать какую хочешь. С помощью специальных упражнений ее можно выработать.
- Что за упражнения?
- Специальные. Называются асаны. Ты же слышала о йогах? Они худые, стройные, потому что мало едят, делают асаны и спят на полу.
- На полу спать я не смогу, если только подстелить матрац, например; как думаешь?
- Не знаю, надо попробовать, - ответила, после очередных раздумий, Лебедева. - Но начинать надо прямо теперь, пока мы еще растем. Иначе можем опоздать.
- Хорошо, сегодня ночью. Посмотрю кто дежурит и начну.
- Я с тобой.
70
От того, кто из воспитателей остается в интернате на дежурство зависело, как пройдут вечер и ночь: сможем ли мы поболтать, или выйти в холл после отбоя, или погулять на улице...
В целом, к своему дежурству воспитатели относились спокойно, если не сказать, формально. Обойдя после отбоя палаты, они уходили спать в специально отведенный для них закуток и до самого подъема не появлялись.
Но попадались среди них и «звери». Такие могли заглянуть в палату и в час, и в два ночи; не только заглянуть, но зайти, включить свет и пересчитать всех, проходя при этом между кроватями, чтобы не ошибиться и не спутать спящего воспитанника с накрытыми одеялом подушками. Даже не знаю, спали ли «звери» в свое дежурство, потому что, как рассказывали наши мальчики (интересно, откуда они это знали), «звери», вдобавок ко всему, регулярно, вместе с ночным директором, обходили территорию интерната, проверяя самые дальние его закоулки.
71
Но таких воспитателей было всего несколько; включая Гилдред, конечно. В целом, мы давно изучили привычки дежурных и знали, чего от них ждать…
В двадцать три часа звонок оповестил спальный корпус об отбое. Накануне к нам заглянула няня с лекарствами для одной из девочек и сообщила, что дежурит Руфина Степановна; именно в ее классе я бы училась, не перехвати меня Гилдред.
Несмотря на преклонный возраст, Руфина, единственная из воспитателей, всегда ходила в туфлях на каблуках. Никто бы не заметил, наверно, ее туфель, если бы не железные набойки – не знаю, есть ли сейчас такие? - с незабываемо громким стуком. Кроме громких каблуков, в любой сезон и погоду, даже в помещении, Руфина носила лилового цвета клош и, в тон шляпе, атласный платочек на шее.
Руфина не относилась к числу строгих воспитателей, тем более «зверей», но любовью воспитанников не пользовалась. Как странно все устроено - мы не любили воспитателя, в чью смену могли ходить на ушах, и уважали бдящих нас до рассвета «зверей».
Руфина отличалась постоянством не только в одежде - в свою смену она делала лишь один обход. Ближе к полуночи, громко оповещая шалунов стучащими каблуками, она проходила по ночному корпусу, приоткрывая и тут же закрывая дверь каждой палаты. После этого мы ее не видели – даже утром на построении и на завтраке; хотя, по правилам, ночной дежурный исполнял обязанности до начала занятий в школе.
72
Терять время в ожидании формального обхода Руфины не хотелось, потому, сразу после отбоя, мы стащили наши матрацы с кроватей на пол. В палате стояло десять кроватей из двенадцати возможных; две кровати убрали, заменив их письменным столом для Гилдред.
Положив свои матрацы на пол, возле стола, застелив опустевшие сетки кроватей запасным бельем, мы легли, укрывшись каждая своим одеялом. Минуту пошептавшись – «удобно-не удобно», «тепло-холодно», - пожелали друг другу спокойной ночи и умолкли.
Через полчаса послышался стук железных набоек.
Наша палата находилась в самом конце коридора. Традиционно, Руфина, проверяя палаты одну за другой, доходила до нашей, заглядывала на миг в темноту, тут же закрывала дверь и стучала каблуками в обратном направлении. Но на этот раз что-то пошло не так - Руфина шла по длинному коридору, не останавливаясь. И, храни меня Бог, если я не знала, куда она идет!
На уровне солнечного сплетения - Руфины и моего - невидимой, но осязаемой нитью нас вдруг связало нечто. Я знала, что Руфина идет именно к нам. По пути она не остановилась ни на миг и ни к кому не заглянула. Стук ее каблуков затих только возле нашей двери.
«Она знает, что я лежу на полу, но это невозможно! Мы приняли решение лечь на пол час назад; кто донес? И главное, что в этом плохого?!»
Этот вопрос я задавала Тени, но ответ не услышала - дверь открылась, дежурная воспитательница уверенно прошла вглубь палаты и увидела нас с Ириной, лежащими на полу.
- От кого от кого, а от тебя, Я, никогда этого не ожидала. Встань с пола сейчас же!
Не дождавшись исполнения приказа, Руфина развернулась и выскочила из палаты…
73
Мы убрали запасное белье, вернули матрацы на место и легли спать.
- Что мы сделали? Почему нельзя лежать на полу?..
Вопросы Ирины остались без ответов. Было не до Лебедевой, ни до кого вообще - я была невероятно расстроена. Моя фигура, что же теперь делать? Я не хочу иметь большие груди и попу. И не хочу, чтобы мужчины пожирали меня глазами; они и так на меня смотрят. Получается, пока я в интернате, а учиться я буду в нем до пятнадцати лет, с фигурой придется подождать. Но груди-то ждать не будут, они уже растут! Как же решить эту проблему?
Эту неразрешимую жизненную задачу.
74
Наутро в столовой возле раздачи собралась толпа из поваров и учителей. Взрослые что-то бурно обсуждали. В центре толпы виднелась лилового цвета шляпа-горшок. Когда мы подошли к своему столу - он находился недалеко от раздачи, - несколько поварих с укоризной посмотрели в мою сторону.
Я высоко ценила и дорожила их отношением, беспричинно теплым. От их взглядов стало неприятно, нехорошо на душе; опустив голову (самая тупая реакция на проблему, на самом деле) я прошла на место.
В этой столовой за каждым классом был закреплен свой ряд столов, составленный из нескольких квадратных пластиковых столов на металлических ножках. Во главе такого ряда столов сидел воспитатель. По правую и левую руку от себя, воспитатель, как правило, сажал тех, кого выделял по тем или иным причинам: больных, слабых, любимых и так далее. В нашем классе по правую руку от воспитателя сидела я.
Заняв свое место, я увидела Гилдред.
Бронтозавр приходила только к обеду, потому что рабочий день воспитателей начинался после уроков в школе. «Что случилось, что за переполох вообще, и почему она пришла на завтрак?»
Гилдред подошла и, не говоря ни слова, ударила меня по лицу своей мерзкой лопатой. Я отлетела куда-то в сторону, сбив легкие столы с еще более легкими стульями, производя своим падением неимоверный, как мне показалось, грохот…
75
Что произошло потом, я не помню и ни за что не вспомню.
Точно помню, что никто не требовал вызвать мою мать; и помню, что никто не бил Лебедеву. Как я прожила тот день, следующий, следующую неделю тоже забыла.
Помню только, я ничего не выясняла, не объяснялась ни с кем и не оправдывалась. Я вообще ни с кем не разговаривала, даже с Ириной, но была абсолютно уверена в своей правоте. В своем праве, выражаясь точнее. Это касалось той стороны моей жизни, в которой чужие советы, мнения, влияние или воля не значили ровным счетом ничего. За это мое право я готова отдать жизнь: «Оно неотделимо от меня, неотчуждаемо. Безусловно. Незыблемо. Понятно я выразилась?»
