Полная версия:
Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг
32
Гилдред вела себя странно для воспитателя.
Например, она заискивала перед моей одноклассницей, троечницей Светкой. Не то же служило поводом и основание к такой странности в поведении Гилдред, что отец Светки - криминальный авторитет, а старшая сестра - подруга другого известного гангстера?
С другой стороны, Светка, Света, Светлана временами переписывала своим красивым почерком длинные тексты нашей воспитательницы. Так что, вполне возможно, Гилдред не заискивала, а просто выражала девочке свою признательность. К слову, Света обращалась к Гилдред на «ты», хотя знала русский язык не хуже меня18.
Эта девочка с кривыми короткими ногами, азиатским разрезом серых глаз и россыпью веснушек на лице, отличалась невероятной храбростью. Не раз видела, как она брала за грудки старшеклассников; при этом, из-за маленького роста высоко задрав голову и снизу вверх заглядывая своим жертвам в лицо.
Мне неведомо, о чем она говорила во время этих разборок, но однажды заметила, очередная ее жертва - старшеклассник - достал из кармана какую-то вещицу и передал ей. Может, это были деньги, может, анаша или что-то подобное, не знаю. Тут я могу только предполагать, но уже с учетом правоохранительного опыта. Скорее всего, за дерзким поведением этой девочки стояли недетские дела ее родственников; и Гилдред, похоже, знала об этом…
33
Агрессивной Светка была не всегда и не со всеми; она в принципе не была агрессивной, если говорить об эмоциональном плане, напротив – ровной, уверенной. А еще по-настоящему болезненной. И веселой. Она смеялась если не постоянно, то часто; ее заливистый смех временами прерывался сильным кашлем, после приступов которого ее впалая грудь, казалось, окончательно прилипала к позвоночнику.
Ни слабое здоровье, ни малый возраст не мешали этой девочке вести бурную личную жизнь с мальчиком по имени Колька.
Красавчик Колька с длинными густыми иссиня-черными гладкими волосами, смуглой кожей лица с выдающимися скулами, большим ртом с пухлыми губами, как и я, жил в Светлогорске. Он, как и я, рос без отца. Как и я, он жил с мамой и бабушкой и, наверно, от этого в манерах его было много девчачьего, нежного.
Света, как и Коля, учились в интернате со второго класса, дружили, и, с незапамятных времен после отбоя ложились в одну кровать, играя в мужа и жену. Так же делали и некоторые другие мои одноклассницы. Эта практика имела достаточно широкое распространение во всем интернате. Не знаю как у старших, но в нашем классе, в силу возраста, полагаю, все было безобидно…
Что меня особенно удивляло - это традиция давать Колю в качестве утешения. Когда, например, кто-нибудь из Светкиных шестерочек заболевал или просто плакал - заскучал по дому, родным - она тут же давала таким девочкам разрешение пригласить Кольку в свою кровать.
Длились эти «постельные» дела до тех пор, пока не освоилась я. Случилось это далеко не сразу, а в тот первый год моего пребывания в санаторном интернате, из-за Кольки и других мальчишек, жизнь для меня превратилась в сплошную муку.
34
Мой первый день в стенах санаторного интерната совпал с концом бабьего лета, начались дожди. После ужина, вместе с другими детьми, я вышла на улицу и встала одна, в темноте, на ступенях спального корпуса. Козырек над ступенями приятно прикрывал от света зажженных фонарей; темнота, дождь, вечерняя прохлада - радость.
Сравнивая интернат с пребыванием в гостях у Апсо, в Туркужине, я чувствовала себя более уверенно, потому что здесь все говорили по-русски и, следовательно, никто не узнает, что я плохо владею родной речью.
Существовала, правда, еще одна проблема - когда я называла год своего рождения, у меня заплетался язык. Я то шепелявила, то застревала, не в силах произнести после слова «тысяча» слово «девятьсот». Несколько моих попыток обойти проблему, называя год рождения сокращенно, закончились провалом - слово «шестьдесят» тоже предательски скомкивалось и меня переспрашивали: «В каком, говоришь, году?»
Но я подстраховалась и тут, пару раз проговорив шепотом год своего рождения – прорепетировала, так сказать, сделала что могла…
35
Дети в интернате оказались такими же общительными, как мои односельчане - они сами подходили знакомиться. Как и в селе, я не запоминала ни имен, ни лиц; даже не слышала, что мне говорят, но, с чувством благодарности отмечала, что очередной новый знакомый не спросил, в каком году родилась…
По врожденному свойству натуры, часть меня находилась очень далеко, или, точнее, глубоко, но я улыбалась, постоянно радуясь, что в интернате все и всё на русском.
Следующим вечером я снова стояла на ступенях спального корпуса. Все еще шел дождь, и я так же, как вчера, продолжала общаться с теми, кто подходил. И наступил вечер третьего дня.
После ужина я переоделась и собралась выйти на улицу. Кроме того, что мне начинало нравиться ненавязчивое доброжелательное общение с новыми знакомыми, этого требовало правило - прогулка после ужина обязательна.
Возясь с застежками на туфлях, я опустила голову. В какой-то момент боковым зрением заметила, как замелькали ножки девочек в розовых, голубых и белых колготках (нижнее белье, колготки, головные уборы и демисезонная обувь были у всех домашние, потому разноцветные). «Надо же, как они торопятся на улицу, какая же я копуша, там ведь действительно хорошо».
Вскоре и я была готова выйти из палаты. Распрямившись, я увидела, что в помещении, кроме меня, остались Света и Хабиба. «Странно, эти девочки казались самыми большими любительницами прогулок».
36
Хабиба - еще одна моя одноклассница - коренастая смуглянка, с волосами, стриженными под горшок, была чемпионкой интерната по вольной борьбе; к слову, чемпионкой среди мальчиков, девочки этим видом спорта не увлекались…
В общем, выяснилось, девочки остались в палате из-за меня. Уже в следующие несколько минут, не тратя лишних слов, они начали доносить до меня мысль, что все мальчишки заняты.
- Они наши, поняла?! – это Светка.
- Никуда не пойдешь! – это уже Хабиба.
Хабиба, произнеся эти слова, тут же одной левой вдавила меня в постель; металлическая сетка кровати заскрипела. За первым ударом последовал второй, третий, четвертый; она методично меня мутузила, сетка же, в такт ее усилиям пружинила и скрипела, облегчая болезненные ощущения, никак, при этом, не спасая от унижения.
Вообще-то я поняла с первого раза, и меня напрасно били.
37
С первого раза я поняла и другое: все мальчишки стали моими поклонниками и больше не хотят дружить ни со Светой, ни с Хабибой, ни с другими девочками, рангом ниже.
А еще, с того вечера, на всю оставшуюся жизнь я усвоила простой урок: если тебя побили и заперли в палате одну, когда все гуляют после ужина, и ты лежишь на своей кровати, обливаясь горькими слезами, не надейся, не мечтай и не думай, что этот мордобой последний; не жди снисхождения, потому что ты не сопротивлялась, когда тебя били или потому что ты не пожаловалась воспитателю, или потому что ты отдала накануне все свои конфеты, или поделилась последней тетрадкой, или сделала кому-то домашнее задание.
Не жди пощады ни при каких обстоятельствах и не ищи друзей – их нет. И знай наверняка - унижения продолжатся, пока не заработаешь авторитет. Или пока чудесным образом не изменятся обстоятельства.
Да, именно чудесным, потому что, на минуточку, только чудеса нас и спасают.
38
Тем первым вечером моего затворничества, которое продлится весь учебный год, до самого лета, Света сразу убежала гулять, оставив Хабибу за сторожа. Несколько вечеров она послушно сидела вместе со мной, поколачивая для развлечения, но потом, пригрозив кулаком: «Выйдешь - пожалеешь» - тоже побежала на улицу.
Я была послушной с рождения; вечерами я всегда оставалась в палате…
Знала ли Гилдред о том, что происходит? Конечно, знала; она не могла не знать. Ее смена заканчивалась в девять вечера, гуляли ее воспитанники по расписанию, после ужина, с семи до девяти.
Но вступилась ли она за меня – нет. Более того, в один из вечеров она прочитала мне лекцию о жестокосердии, дав мне первое прозвище - Протяни-палец-откусит-руку.
39
Вскоре история с воспламенением сердец наших мальчиков получила свое продолжение. Это случилось, примерно, через месяц моего вынужденного затвора, во время самоподготовки. Гилдред вывела к доске всех мальчиков класса, поделила их парами и сказала:
- Завтра начинаются соревнования по вольной борьбе. Победитель удостоится ручки Я; не руки - я подчеркиваю! - а ее шариковой ручки. Поняли?!..
Что уж там происходило, почему Гилдред предприняла этот шаг, я не знаю; одно ясно, страсти кипели и без моего участия…
Я не помню, чем закончились те соревнования - Света, Хабиба, Колька и даже Гилдред жили, как мне казалось, очень светской, слишком публичной, вовлеченной в постоянные отношения жизнью. Меня не интересовала такая жизнь уже тогда, в ней не было для меня смысла; я и не умела так жить.
И, наверно, это, но не интернатская одежда и сиротские запахи были главной причиной отсутствия у меня интереса к новым одноклассникам.
40
Шло время. Гилдред меня не только дрессировала – я занималась по отдельной программе, - но и третировала постоянными, как мне казалось, несправедливыми окриками и замечаниями. Так иногда играют дети; выскакивают из-за угла с криком: «Гав!», а тут здоровая тетка сначала спокойно идет следом, а потом вдруг как гаркнет: «Шлюха! Шалава!..» Само собой я не откликаюсь, и не думаю, что это ко мне. Тогда: «Я! Протяни-руку! Для кого нацепила короткое платье? Кому ляхи показываешь?! А-ну сними сейчас же!»
А у меня, на минуту, вся одежда такая, «короткая» … И я сижу потом в палате и вместо обеда уродую свои элегантные платьица.
Или стукнет отвратительным кулаком с пальцами-сардельками по пластиковому столу в столовой - не той рукой ложку взяла, с недопустимым шумом ем суп, и так далее…
Вот как оценивать ее влияние на меня – как хорошее, позитивное или плохое? Не знаю до сих пор.
41
Эта женщина казалась непредсказуемой и опасной. Злоупотребляя моей послушностью, она давала невыполнимые задания. Например, однажды она заставила меня в течение часа читать Большую советскую энциклопедию, предупредив вначале, что затем от меня потребуется пересказать прочитанное наизусть.
К тому времени я так боялась Гилдред, что сделала это! То место, что начинается со статьи про Ленинград и далее: сколько там названий, дат, имен и сокращений. Так вот, строка за строкой всплывало перед моим мысленным взором все прочитанное и увиденное; всплывало и воспроизводилось, соответственно, без малейших искажений.
Гилдред слушала меня с нескрываемым удовлетворением, казалось, она гордится собой. Наверно, я бы тоже собой гордилась, если бы не постоянная усталость и страх перед этой женщиной. С другой стороны, внутренне я готова была терпеть истязания Гилдред, полагая, как воспитатель, как педагог, она имеет на них право. Еще я думала, что, в конечном итоге, ее наука пойдет мне на пользу.
Но в той интернатской жизни было такое, с чем я не могла смириться - это гнет, давление со стороны некоторых одноклассниц.
42
Если с Гилдред я познала чувство страха перед другим человеком, то со Светой и Хабибой впервые в жизни ощутила, что значит несвобода, неволя. То очевидное обстоятельство, что Света занимается по-настоящему взрослыми грязными делишками, скорее всего, пугавшими Гилдред, меня мало волновало. Совершенно неведомым, необъяснимым с точки зрения здравого смысла образом я виделаи саму Светку, и эту ее, лишенную реальной силы, физического и нравственного здоровья несчастную, трусливую, обреченную «крышу».
Но вот Хабиба - это было нечто большее, чем простая физическая сила. В моем народе исстари рождались такие как она, женщины-богатыри; сквозь века дошли до нас легенды о них. И теперь я живьем столкнулась с такой девочкой-богатырем, современной Лашин19.
Но если Лашин применяла свою силу с разумением - хочу думать, - то Хабиба представляла собой симбиоз физики и непроходимой тупости. Она дралась без эмоций - лупила, не реагируя ни на слезы, ни на просьбы, ни на обещания; ее нельзя было обхитрить, обмануть!
43
Кроме того, что я не могла выйти погулять, тумбочка с моими личными вещами оказалась в полном ее распоряжении; Хабиба, ничуть не смущаясь, брала, что хотела и вдобавок улыбалась мне! Могу поспорить, она не считала насилие надо мной чем-то предосудительным.
В то же время, при очевидном своем физическом превосходстве над всеми нами, эта девочка соглашалась быть слепым, преданным орудием в руках Светки.
В маленьких ручках энергетически, духовно, пустой черной дырочки Светки не то, что Хабиба - Гилдред была слепым орудием. Как такое возможно, как получается пустышкам, живым мертвецам, править этим миром? Я удивлялась; и я была без защиты. Думая при этом о своей матери, понимала, что не могу ей рассказать о проблемах, с которыми столкнулась. Если красивая женщина одинока, скромна и неопытна, как моя мать - это полный крах, ее саму нужно защищать.
Набравшись терпения и кое-как смирившись со сложившимся положением вещей, я, упорно размышляя, начала искать выход. Сделав, по факту, тот эпизод, ту проблему, простой магической задачей.
Если вам удается превратить проблему, любую, в магическую задачу – можете с полной уверенностью говорить о своем ментальном здоровье и силе своего духа. Не кичась, конечно, не хвастаясь и вообще, не болтая на эту тему. НИ С КЕМ. НИКОГДА.
44
Близился конец учебного года. Наступило время работы медицинской комиссии, определявшей, кого из учащихся выписать, а кого оставить на следующий учебный год. Прошел слух, что начальство требует выписать всех здоровых. Обнадежившая меня весть - моя мучительница Хабиба отличалась отменным здоровьем - вскоре сменилась известием, что Гилдред надавила на директора школы и наш класс полным составом оставлен в интернате на следующий учебный год…
Я сидела на своей кровати с проваленной сеткой, стоявшей у самой двери, и думала, что больше не выдержу. Я не знала, что мне делать, не представляла, как смогу после летних каникул вернуться к этим людям и жить с ними дальше; в отличие от Хабибы, здоровье мое не позволяло даже заикаться о выписке.
В глубокой задумчивости я просидела до самого отбоя. Девочки давно вернулись с прогулки и готовились ко сну. Они проходили мимо, задевая мои коленки, что-то говорили, но я не слышала, потому что я тоже говорила - со своей Тенью. Я не слышала всего разговора - он не поднимался до уровня моего сознания - только собственные ответы, звучавшие четко и однозначно:
- Нет... не смогу... я больше не выдержу... ни за что... жизнь за этот год не принесла мне ни одного лучика радости... нет... нет... нет!.. Мне все равно!
45
За время летних каникул ни разу не вспомнив об интернате и его обитателях, оставив все мысли о нем за спиной, я отдыхала. Возможно, именно поэтому осень и новый учебный год принесли с собой массу событий. И самое важное из них то, что с каникул не вернулась Хабиба. Умерла ее мать, и девочку, как старшую, оставили с младшими детьми.
Счастью моему не было предела; о сочувствии горю этой девочки мое сердце даже не заикалось.
Светка вернулась, но совсем другим человеком; теперь она почти не смеялась и часто кашляла. Она редко ходила на занятия и не делала уроки, проводя большую часть времени в изоляторе медпункта в цокольном этаже спального корпуса.
Через несколько месяцев ее перевели в стационар республиканского туберкулезного диспансера. Потом в интернат приехала белая машина с рентгеновским оборудованием, всех нас обследовали - делали снимки, брали кровь из пальца и вены, и все такое.
Весной Светка умерла.
46
Так, естественным - или чудесным, если угодно - образом, не прилагая никаких усилий, исключительно в силу сложившихся обстоятельств, я освободилась от гнета и обнаружила, что стала лидером класса.
Меня избрали председателем пионерской дружины, председателем творческого клуба «Радуга». Еще я была ответственной за работу Ленинского уголка. Не сосчитать сколько раз я рассказывала о вожде мирового пролетариата и его страсти к «Аппассионате» Бетховена. Ненавижу с тех пор эту сонату. Гилдред любила слушать «Лунную сонату», и ее я тоже до сих пор ненавижу.
47
В том году «чудесное» случилось и со мной - я перестала быть красивой девочкой. Меня переодели в интернатские одежды: сиротское зимнее пальто фасона времен второй мировой из ярко-горчичного драпа, на ватине и с искусственным воротником, сапоги «мой отец такие носил» и школьное платье на два размера больше.
- Ношение казенной одежды обязательно, - сказала напоследок худая кладовщица в новеньком темно-синем сатиновом халате.
Мама по-прежнему исправно забирала меня на выходные, но ездить домой больше не хотелось; кому захочется, чтобы соседи и бывшие одноклассники видели, какое ты теперь пугало?
С другой стороны, я менялась не только внешне - что-то во мне убивало мягкость, женственность. Или нет, не убивало, а отнимало; как легкие газовые покрывала слетали с меня и исчезали в неведомых далях доверчивость, нежность, женственность; было жаль расставаться с этой частью моего существа: не сильно проявленной, но бывшей.
- Как же я без них? - спрашивала я Тень, безуспешно силясь удержать себя прежнюю.
- За все надо платить, - говорила моя, такая западная, просто американская, вражеская Тень, - за все надо платить…
48
Я действительно менялась: по-прежнему боясь Гилдред, уже хотелось сопротивляться ее агрессии. Это желание, едва уловимое, еще неосознанное, воплотившись в прозвище «Бронтозавр», которое дала своей мужеподобной воспитательнице, тем и удовлетворилось. Но сначала прозвища появились у меня: Умирающий лебедь, Царевна Будур, Выдающаяся личность и Протяни-палец, конечно. Их все дала мне Гилдред.
Спросите, давала ли она прозвища другим детям? Нет. Не зря же она называла меня выдающейся личностью. Но была ли я ею? Конечно, нет…
49
В городе наш интернат имел дурную репутацию; бытовало мнение, что учащиеся интерната - настоящие бандиты. Не знаю, как было до меня, но при мне - с тех пор как я стала сначала командиром пионерской дружины, а затем комсоргом школы - в город хулиганить никто не выходил; никто не воровал и не дрался ни на территории интерната, ни за его пределами; прекратилась и практика исследования тел друг друга.
Изменения никак не были связаны с моими «великими» постами, жизнь в интернате менялась сама – просто так складывались обстоятельства.
Странно только - и это невозможно не отметить – из моей жизни уходили, исчезали все, на кого я обращала, пусть ненароком, свой взор с мыслью, например: «Вот он, наверно, злой; боюсь с ним разговаривать, а он ведь комсорг такого-то класса и мне нужно с ним общаться…», или: «О, какая она развитая девочка; и красивая, и вроде добрая, но все равно не нравится…», и так далее.
Безобидные совершенно мысли, но эти юноши и девушки просто исчезали: уходили из школы в середине года, или слагали полномочия. И напротив, появлялись те, в ком я нуждалась, стоило подумать: «Было бы хорошо иметь друзей, мальчиков, таких-то и таких-то…»
Так работает не только мой ум – реально. Думаю, так работает ум каждого…
50
В том году, когда умерла Света, в интернат поступили два мальчика, Эдик и Боря: стройные, одного роста со мной - для мальчишки рост средний, - веснушчатые, с курчавыми волосами, большеглазые красавчики. Они оба прибыли к нам из одного селения, и доводились друг другу дальними родственниками.
- Вы похожи как родные братья, только глаза у одного голубые, а у другого карие, - сказала я им, сразу признав в них друзей.
Мальчики – не великие спортсмены или силачи - своим присутствием создали такую атмосферу, что вокруг все преобразилось: остальные дети подтянулись, стали скромнее, сдержанней.
Эдик и Боря обладали уникальной черкесской харизмой, которую не купишь и не изобразишь, если не воплощаешь черкесский дух. За такими стоят конкретные боги.
51
Только начав делать записи, поняла, что с рождения была, мягко выражаясь, предрасположенной. И, как уже отметила, начала понимать, почему меня принуждают писать.
Таким образом я продолжаю зашедший в тупик поиск ответов на вопросы: кто я? что я? почему я и что со мной не так, или, наоборот, так – это первое; и, второе, кто-то должен еще раз повторить мысль - наш ум реально способен творить волшебство. Осталось только понять, как этим умом управлять.
Я это к тому, что каким-то чудом призвала в свой мир Эдика и Борю. Они создали контекст, в котором сильный помогал слабому, задира смягчался и брался за ум, и, итогом, все дружили со всеми. Иными словами, установилось равновесие. Наступили мир и благодать в отдельно взятом образовательном учреждении СССР.
52
Теперь о первом предложении руки и сердца, что я получила. В 12 лет.
Из-за классической внешности я с юности вводила в заблуждение мужчин. Они полагали, что из меня выйдет хорошая жена и мать и, по этой причине, стремились заполучить меня кто в жены, кто в снохи. Посчастливилось же именно тем, кто не связал со мной свою судьбу…
Первого счастливчика, благополучно избежавшего участи стать моим супругом, звали Юрой. Он пришел в наш шестой класс. Русское имя «Юра» заменяло длинную цепочку непривычных слуху, мелодичных, «сказочных» имен с частицей «ибн». Будучи этническим черкесом, он жил в Союзе совсем недавно и не знал русский язык - только английский, арабский, турецкий и один из диалектов черкесского языка, который я не понимала совсем.
53
Юра, высоченный смуглый эктоморф, влюбился в меня с первого взгляда. Я стояла в коридоре, когда Гилдред вела его в класс. Новенький удивленно посмотрел на меня красивыми телячьими глазами и пошатнулся, словно кто-то толкнул его в грудь. «My love! Мая жинит!» - сказал он, показывая на меня и зашел в класс. И потом одноклассникам, уже показывая на дверь вновь повторил те же слова.
Можно сказать, что с той минуты ни учителей (Гилдред на него не дышала), ни одноклассников, никого он уже не видел - только меня.
Выросший в другой культуре, будучи старше нас лет на пять, не меньше, он вложил в свои слова тот самый смысл, что и был в них заложен, без преувеличений и иносказаний. Высказав затем на адыгском в более узком кругу мальчишек, что женится на мне, сказал об этом и своему отцу.
Который появился на горизонте, наверно, через неделю. Еще более смуглый, чем Юра, грузный и невысокий, с такими же черными влажными как у сына глазами. В то утро он был одет в черный кожаный пиджак. В компании нашего директора, Владимира Султановича, он смотрел, как мы, всем классом, строем, идем в столовую.
Директор показал на меня, оба одобрительно закивали.
Юра после этих смотрин сказал, что отец собирается женить его сразу, по окончании учебы в интернате, то есть меньше, чем через три года, но намерен устроить что-то вроде помолвки уже теперь, познакомившись с моей мамой; чтобы я не сбежала или чтобы не увели.
Как интересно, я ведь уже десять раз сказала Юре: «Дурак что ли?» Сказала непреклонно и категорически, но меня словно не слышали. «Наверно, они думают, что мама может на меня повлиять; странные люди; мама сделает, что скажу; она же моя мать».
54
Раза три за год в нашем интернате объявляли карантин. Случалось это, когда число заболевших гриппом превышало определенный процент от числа учащихся. В такие периоды мы не переходили из кабинета в кабинет, но учителя-предметники приходили в класс сами.
Один из карантинов случился, когда Юра уже был с нами. Уроки шли сплошь на русском, Юра их просто отсиживал. Он сидел за первой партой у двери, а я за последней, в среднем ряду. От безделья Юра либо выкладывал на свои длиннющие закрученные кверху жесткие черные ресницы по несколько спичек, восхищая одноклассниц, либо строчил мне записки.
Тексты очень простого содержания - я тебя люблю; ты моя; я - твой - он писал даже на русском. Записки сопровождались рисуночками сердечек, пронзенных стрелой, парами человечков, парами больших человечков с маленькими человечками, там же были цветочки, бабочки, домики и тому подобное.
Чудесные клочки бумаги, которые хорошо бы сохранить, в них было столько чувства, но… если бы мы знали в начале, что будем ценить в конце.
