Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг

Именно благодаря Наташе я впервые ощутила на себе опустошающую силу безрадостного существования. За всю неделю плена в сетях сумрака, я не смогла получить от жизни ни капли наслаждения, ни крохи удовольствия. И не от того, что в ней что-то изменилось, ухудшилось; а от того, что на свете есть одна, непохожая на меня, непонятная мне, странная девочка; которой не жаль маму, и которая ничего не боится и улыбается всей душой, потому что не знает, что жить страшно и в любой момент может случиться…

11

Не помню сколько времени я провела в тот день, сидя на полу; мама на работе, сестра и бабушка где-то за пределами воспринимаемого мной мира. Сумрак все еще лежал на мне, когда, отвернувшись от него, я принялась не то лепить, не то рисовать. «Нет, я не могу позволить себе этого состояния, мне слишком дорога жизнь», – сказала я, и он ушел…

Тогда же состоялся важный для меня разговор с Тенью.

– Все же, чем хочешь заняться, когда вырастешь?

Я начала было отвечать, но вспомнила, что мы как будто все обсудили.

– Зачем же снова возвращаться к этому вопросу? Или можно еще чем-нибудь заняться, дополнительно? Если так, хочу еще рисовать, лепить, шить, вязать, хочу быть милиционером, совершить подвиг, стать балериной и обязательно любить…

– Тебе надо выбрать.

– Писателем.

– Хорошо, но любить для этого не обязательно, тебе не дано.

Мы стали спорить; я была уверена, не испытав любви, писателем не стать. «Конечно, – подумала я тайную от Тени мысль, – я бы побоялась как Наташка, оставаться одна в толпе взрослых мальчиков; девчонки-невидимки не считаются. Хотя, то, что может она смогу и я…»

12

Моя уверенность, что без любви писателем не стать была неколебимой, абсолютной: «Это же фундаментальное человеческое чувство, главная ценность жизни, как без любви?»

И тогда я услышала:

– Хорошо, но учти – за все надо платить.

Я поняла эти слова буквально – платить деньги:

– За любовь? – удивилась я и подумала о невидимом собеседнике: «Какой же он бестолковый!» – Это в капиталистических странах за все платят, а у нас другая система, – я задумалась, и пожалела граждан капиталистических стран: «Неужели они даже за любовь платят, бедные, как они выживают? Какое счастье, что мне повезло родиться в Советском Союзе!» – Не знала, что там платят и за любовь. Неужели недостаточно, что приходится платить за образование и лечение? Их еще заставляют брать кредиты, и они проживают жизнь в долгах, и даже умирают должниками… ты, наверно, не знаешь, у нас другая система: учеба, медицина, жилье – все бесплатно… И потом, я красивая… особенная… И потом – мне всегда везет…

Я приводила эти доводы потому лишь, что снова и снова слышала: «За все надо платить… за все надо платить…» Что говорить, собеседник мне достался совершенно бестолковый.

13

Я называю своего собеседника то Тенью, то ангелом и от этого мне немного не по себе. Потому что до сих пор не знаю, кто он. Знаю только, что в тот день мы так и не договорились – платить за любовь никто не собирался.

Но разговор тот ознаменовал серьезную перемену – я перестала выходить во двор. Потому никогда больше не видела Чудягину Наташку, и не испытывала чувства, которое впоследствии идентифицировала как зависть, возможно ошибочно.

Между прочим, своим ощущениям не обязательно давать названия. Зачем мы это делаем? Чтобы что? Чтобы кому-то о них рассказать? Но зачем? Чтобы насмешить? Или чтобы помогли с ними разобраться?

Наши ощущения – наше личное дело, с которым никто не может разобраться, кроме нас самих. Это, как если бы кто-то за меня жевал и глотал пищу, дышал или двигался. Никто не может этого сделать за меня. Так же и мои ощущения. Они целиком и полностью – моя ответственность: что хочу то и ощущаю, хочу ощущаю это, хочу – то…

Нужно просто помнить, что сумрак возвращается. И желательно увидеть его причину. Причина эта всегда конкретна и от того, как вы стравляетесь с ней, кто знает, может зависеть не только ваша жизнь, но жизнь ваших близких, самых дорогих, тех, кто доверяет вам целиком и полностью, тотально.

Как, например, доверяла мне Марина, единственная младшая сестра.

Кроме нее у меня не было ни братьев, ни сестер. Кроме нее не было, и нет в этом мире, человека, ради которого я готова была спорить с судьбой, с богом; и не просто спорить, но воевать с ним.

Война с богом ужасна. Это ад, если уж мы даем имена нашим ощущениям…

14

Дни-годы, что просто текли, без внутренних и внешних потрясений, я пропускаю. Однако опустить такой эпизод, как встречу с моим первым учителем-мучителем, не могу…

Наша с сестрой школа находилась в соседнем квартале и была одной из лучших в Светлогорске по показателям успеваемости. Учителя любили учащихся, независимо от их индивидуальных способностей и возможностей родителей; такое сейчас трудно представить. Учились мы с сестрой хорошо. В тот год я перешла в четвертый класс и уже грелась в лучах статуса всеобщей любимицы, отличницы примерного, истинно-послушного поведения.

Меня вполне устраивала жизнь счастливой советской школьницы, первой решавшей задачки по математике, отвечавшей на «самые сложные» вопросы по истории древнего мира и участвовавшей в художественной самодеятельности. И вдруг этой идиллии пришел конец из-за какого-то пустяка – пробы Манту.

Тест на наличие в организме туберкулезной инфекции оказывался положительным и прежде, но на этот раз я прямо-таки судьбоносно потеряла сознание. На уроке физкультуры нас продержали в строю на миг дольше, чем я могла выдержать.

Очнулась от холода. Сильные и очень холодные руки сексапильнейшего старшеклассника бегом несли меня в медпункт. В котором в это самое время шел консилиум по итогам тестирования. Врач, держа карточку, зачитывала присутствующим сведения о моем здоровье.

– А вот и она сама, – сказала докторша, когда открылась дверь…

В итоге единогласным решением комиссии мне выдали направление в санаторную школу-интернат.

15

Мама, конечно, сразу испугалась – интернат имел дурную репутацию. Ходили слухи о распущенности интернатских девочек, о малолетних бандитах, выходящих в курортную ночь всячески хулиганить.

Приятельницы мамы, Зоя и Роза, подливали масло в огонь ее страхов. Старые девы и успешные партийные функционерки, предупреждая об «опасностях», поджидающих в интернате «домашнюю девочку», в то же время не отговаривали нас, понимая, что меня надо подлечить…

16

Интернат стоял на возвышенности, на границе леса и курортной зоны Светлогорска. Начиналась же курортная зона со старинного парка, только малой, «культурной» своей часть принадлежавшего городу.

Рассеченная кинжалами аллей, с фонтанами, аттракционами, прочими объектами инфраструктуры, городская часть парка мне нравилась, но казалась слишком многолюдной. Зато вдоль русла реки Светлая, вокруг зоопарка и озер, где парк давно превратился в лес с зарослями шиповника, мушмулы, дикой яблони, калины и боярышника бывали только наши физкультурники.

Между деревьями и кустарником, названий которых не счесть, виднелись узкие извилистые тропы, ведшие к заброшенным ступеням и беседкам, реке и искусственным озерам, полянам с высокой, местами по пояс, некошеной, казалось, непроходимой из-за репейника и сушняка, травой.

Исповедники здорового образа жизни собирались с утра, и с вечера, группами и шли по этим тропам змейкой то вверх, то вниз, кто до реки, кто на озеро и дальше, потом выходили вновь к исходной точке и дальше довольные, гордые собой, расходились и разъезжались по своим делам.

К числу любительниц здорового образа жизни принадлежали и Зоя с Розой; они-то и познакомили меня с теми тропами…

17

Мысль, что теперь мне предстоит жить почти в лесу больше радовала, чем страшила. «Какое счастье находиться далеко от мамы, и делать – думать! – что хочешь…»

Собрав нужные справки, мы с мамой поехали в интернат. Полчаса в душном такси под сальными взглядами ухмыляющегося водителя показались пыткой. Но едва выйдя из машины, бабье лето, в моем случае вновь живое и вновь субъектное, отогнало, унесло куда-то назад шум и запахи старой «волги». «Не думай о нем, не думай о них, смотри вперед; смотри!»

Тихое, нежаркое солнце; ажурная калитка с высокой аркой, в венке густой багряно-желтой листвы; аллея, усаженная с двух сторон самшитом; виноградные лозы, свисающие со сводчатого каркаса перголы дымчатыми гроздьями ароматной «Изабеллы» – вот, что я увидела, последовав совету своего ангела…

18

Пройдя до конца аллеи, мы вышли к двухэтажному зданию с широким козырьком, площадкой; и клумбами с кустами роскошных желто-красных роз.

Здание оказалось спальным корпусом, пустым в этот час, так что мы продолжили поиски воспитателя, чье имя значилось в направлении городского отдела образования.

Теперь мы вышли на аллею с густым еловым частоколом. От аллеи, с одной из сторон, шли асфальтовые ответвления к небольшим подиумам, на которых стояли удобные деревянные скамейки. Подиумы со скамьями скрывались от постороннего взгляда еловыми ветками с фасада и боков, и густым вольно-растущим кустарником с тыла.

А вот и укромные местечки для свиданий, подумала я.

Эти ассоциации напросились сами, на фоне кухонных разговоров Зои и Розы о распутной жизни интернатского сообщества. Объяснить с другой точки зрения существование такого количества лавочек в кустах не хватало воображения. Хотя справедливости ради нужно отметить, интернат тонул в зеленых насаждениях…

Перед зданием школы тоже имелась площадка. Ее скрывали от нас ели и клумбы, обсаженные самшитом. В школе шли занятия, двор пустовал. Мы намеревались обойти клумбы и проследовать внутрь здания, когда я вдруг ощутила перемену. «Куда делось солнце и откуда эта сырость?» – подумала я и, в следующую минуту, увидела, как отворилась дверь с торца школы.

19

Кустарник не позволял видеть приближавшегося к нам человека во весь рост, только его торс. Ни мясистые плечи и пивной живот, ни зеленого цвета мужская фетровая шляпа и такого же цвета мужское пальто, ни размашистая походка не убеждали, что к нам приближается именно мужчина. Возможно, из-за слишком длинных седых волос. Они торчали из-под шляпы, обрамляя немолодое лицо с «бульдожьими» щеками и глубокими носогубными складками.

Когда существо обошло, наконец, кустарник, я увидела ноги – мужские ноги с крепкими жилистыми икрами в мужских же туфлях, но почему-то в хлопчатобумажных женских чулках, какие носили мои бабушки, Уля и Нуржан. Мужчины не носят женских чулок, но кто знает, может, этот мужчина особенный, подумала я.

– Добрый день, меня зовут Гилдред; я воспитатель параллельного класса, но хочу забрать Я к себе.

Я – мое имя, читатель, конечно, помнит.

Едва взглянув на меня, Гилдред устремила взор на маму…

Все-таки это женщина, подумала я.

20

Мама стояла, словно неискушенная миром девушка – яркая и скромная одновременно. «Наверно, удав именно так смотрит на кролика, перед тем как съесть, или голодный аллигатор – на козленка, пришедшего на водопой».

Вплотную приблизившись к маме, Гилдред принялась объяснять, чем ее класс лучше того, направление в который у нас на руках. В конце монолога она спросила:

– Согласны отдать дочь в мой класс?

Но Гилдред зря распиналась перед мамой – все решения принимала я. Она еще не задала маме этот вопрос, когда я дала согласие быть в ее классе.

Да, подумала я, почему бы не поучиться в ее классе?

– Да, – ответила мама. – Я согласна.

И да, за спиной Гилдред стояла моя Тень.

21

Этот текст, основанный на реальных событиях, все же не документальная повесть; не документальная, но кто-то может решить, что узнает регион и прототипы некоторых персонажей. Однако кому бы что ни казалось, это, прежде всего, художественно осмысленная, дополненная история моей внутренней жизни. Так что любые совпадения безусловно и категорически нужно считать случайными, в том числе имена; кроме одного – Гилдред.

Гилдред – суровый воспитатель и учитель, благодарность к которой росла пропорционально моей способности воспринимать глубину и масштаб ее личности. Именно благодаря этой женщине я справилась с шоком от первого в своей жизни преступления. Или нет, не так – справилась с первым в своей жизни шоком.

Гилдред казалась безжалостной не только мне – многим: своим коллегам-воспитателям, учителям, остальным работникам интерната. Возможно даже, она такой была. Возможно, и я бы осталась при таком мнении, если бы не один единственный эпизод.

Как-то, ругая меня за «бессердечность», – а мне, на минуточку одиннадцать лет, – упрекая в готовности «откусить руку всякому, кто протянет палец», она вдруг выдала: «Неужели ты никогда не задумываешься над тем, насколько ты жестокосердна? Я, например, каждый вечер перед сном вспоминаю прожитый день и прошу у Бога прощение за вольные и невольные свои грехи» …

Вряд ли я смогу до конца осмыслить и втиснуть в какие-то категориальные рамки то, с чем столкнулась в жизни. Но реально, мир вообще – или только мой мир? – не вписывается ни в какие каноны. Это я к тому, что вряд ли в интернате хоть кто-то, кроме Гилдред, занимался самоанализом, и вряд ли в целом городе нашлась бы еще одна педагог, кого так не любили коллеги.

И еще, наверно, к тому, что вряд ли во всей республике нашелся бы хоть один работник образования так жестоко обходившийся со своими воспитанниками. И так много для них делавший!..

22

Темный холл спального корпуса, куда мы с мамой отправились вместе с Гилдред удивил своим убранством. Возле окон с тяжелыми шторами, лоснясь и поблескивая кожаной обивкой, стояли неожиданно приличные объемные диваны и массивные журнальные столики из темного дерева. Над одним из диванов висела большая репродукция Сикстинской Мадонны.

Меблировка остальных помещений оказалась ожидаемо скромной.

В левом крыле корпуса размещались спальни мальчиков, а в правом – девочек. Спальни почему-то назывались палатами, в них стояло по десять-двенадцать кроватей и столько же тумбочек.

Здание школы – такая же двухэтажная коробка, как и спальный корпус – встречало советским сине-голубым цветом всего – окон и дверей, стен, парт и даже стульев. И вновь, как и холл в спальном корпусе, в школе имелся островок советской роскоши. В школе то был кабинет директора: ремонт в вишнево-коричневых тонах, массивная темная мебель, большой черный кожаный диван с каретной стяжкой…

На некотором ударении от спального корпуса и школы скромно пристроилась одноэтажная столовая. Недостаточно вместительная, чтобы кормить всех воспитанников разом, она принимала нас по очереди, в две смены, с перерывом в полчаса.

Интернат имел также и другие постройки: баню, склады, помещения для рабочих и служебные квартиры. Некоторые учителя со своими семьями жили при школе постоянно, а некоторые, как, например, директор, оставались ночевать в своих квартирах только в дни дежурства.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

К.С. Льюис. Настигнут радостью.

2

Традиционный стол адыгов низкий и треногий.

3

Крутая пшенная каша.

4

Автор сравнивает Лиона с советским актером Вячеславом Тихоновым в роли тракториста Матвея в фильме «Дело было в Пенькове».

5

Верховный Бог адыгов.

6

Переводы с черкесского кабардинского языка даются там же, в предложении.

7

«Покоренный Кавказ», СПб, 1904.; по кн.: А. Гадагатль. Героический эпос «Нарты» и его генезис.

8

Герард Васильев – советский и российский артист оперетты.

9

Черкесия перестала существовать в 1864.

10

Испы – крохотные человечки из Нартского эпоса адыгов.

11

Нартушка» – уничижительное слово, которое, по некоторым представлениям, обозначает безвкусно одетых девушек с сильным акцентом и дурными манерами.

12

Настенька – персонаж из художественного фильма «Морозко».

13

С. Лукьяненко. Фальшивые зеркала.

14

У адыгов о смерти близких оповещали мужчины в головных уборах.