Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг

«Я бы потерпела, - думала я. - Как же это, наверно, невкусно, есть свежеиспеченный торт».

9

Кроме информации, что торты лучше есть на второй день после выпечки, из общения с Наташей я вынесла еще одно знание. Оно пришло с чувством зависти, что я испытывала после каждой встречи с той девочкой. Зависть ложилась на меня сумеречным покрывалом, закрывая внутренние небеса. Я виделаэто чувство, еще не распознавая его как зависть. Это был некий сумрак, накрывавший меня. Возможно даже это была не зависть – тут маги и видящие может сами скажут, что это было. Сумрак не нравился мне, и я легко, автоматически, его сбрасывала сразу после возвращения домой.

Но однажды мне не удалось сбросить сумрачного состояния. Ровно неделю я ходила, погруженная во мрак, без проблеска света и радости в душе. Сначала я не понимала, что происходит. Но потом села на пол - часто сидела на полу, когда рисовала или лепила - и задумалась. Получалось, что из-за какой-то девочки, которая не имеет ровным счетом никакого ко мне отношения, семь дней моей жизни, моего собственного времени, которым я вправе распоряжаться как хочу, потрачено впустую.

Но ведь это мое время! Оно подарено, даровано мне и это единственное мое богатство; единственное, что у меня есть!

10

Так я думала, точнее, знала. Знала, что жизнь мне дарована, что время жизни и есть мое богатство, мое единственное сокровище, и я могу полноправно распоряжаться им, на все сто процентов, как хочу. Как же я могла лишить себя радости на целых семь дней? Нет, я категорически не согласна была так жить!

Именно благодаря Наташе я впервые ощутила на себе опустошающую силу безрадостного существования. За всю неделю плена в сетях сумрака, я не смогла получить от жизни ни капли наслаждения, ни крохи удовольствия. И не от того, что в ней что-то изменилось, ухудшилось; а от того, что на свете есть одна, непохожая на меня, непонятная мне, странная девочка; которой не жаль маму, и которая ничего не боится и улыбается всей душой, потому что не знает, что жить страшно и в любой момент может случиться…

11

Не помню сколько времени я провела в тот день, сидя на полу; мама на работе, сестра и бабушка где-то за пределами воспринимаемого мной мира. Сумрак все еще лежал на мне, когда, отвернувшись от него, я принялась не то лепить, не то рисовать. «Нет, я не могу позволить себе этого состояния, мне слишком дорога жизнь», - сказала я, и он ушел…

Тогда же состоялся важный для меня разговор с Тенью.

- Все же, чем хочешь заняться, когда вырастешь?

Я начала было отвечать, но вспомнила, что мы как будто все обсудили.

- Зачем же снова возвращаться к этому вопросу? Или можно еще чем-нибудь заняться, дополнительно? Если так, хочу еще рисовать, лепить, шить, вязать, хочу быть милиционером, совершить подвиг, стать балериной и обязательно любить…

- Тебе надо выбрать.

- Писателем.

- Хорошо, но любить для этого не обязательно, тебе не дано.

Мы стали спорить; я была уверена, не испытав любви, писателем не стать. «Конечно, - подумала я тайную от Тени мысль, - я бы побоялась как Наташка, оставаться одна в толпе взрослых мальчиков; девчонки-невидимки не считаются. Хотя, то, что может она, смогу и я…»

12

Моя уверенность, что без любви писателем не стать была неколебимой, абсолютной: «Это же фундаментальное человеческое чувство, главная ценность жизни, как без любви?»

И тогда я услышала:

- Хорошо, но учти - за все надо платить.

Я поняла эти слова буквально - платить деньги:

- За любовь? - удивилась я и подумала о невидимом собеседнике: «Какой же он бестолковый!» - Это в капиталистических странах за все платят, а у нас другая система, - я задумалась, и пожалела граждан капиталистических стран: «Неужели они даже за любовь платят, бедные, как они выживают? Какое счастье, что мне повезло родиться в Советском Союзе!» - Не знала, что там платят и за любовь. Неужели недостаточно, что приходится платить за образование и лечение? Их еще заставляют брать кредиты, и они проживают жизнь в долгах, и даже умирают должниками… ты, наверно, не знаешь, у нас другая система: учеба, медицина, жилье - все бесплатно… И потом, я красивая… особенная… И потом - мне всегда везет…

Я приводила эти доводы потому лишь, что снова и снова слышала: «За все надо платить... за все надо платить…» Что говорить, собеседник мне достался совершенно бестолковый.

13

Я называю своего собеседника то Тенью, то ангелом и от этого мне немного не по себе. Потому что до сих пор не знаю, кто он. Знаю только, что в тот день мы так и не договорились - платить за любовь никто не собирался.

Но разговор тот ознаменовал серьезную перемену - я перестала выходить во двор. Потому никогда больше не видела Чудягину Наташку, и не испытывала чувства, которое впоследствии идентифицировала как зависть, возможно ошибочно.

Между прочим, своим ощущениям не обязательно давать названия. Зачем мы это делаем? Чтобы что? Чтобы кому-то о них рассказать? Но зачем? Чтобы насмешить? Или чтобы помогли с ними разобраться?

Наши ощущения – наше личное дело, с которым никто не может разобраться, кроме нас самих. Это, как если бы кто-то за меня жевал и глотал пищу, дышал или двигался. Никто не может этого сделать за меня. Так же и мои ощущения. Они целиком и полностью - моя ответственность: что хочу то и ощущаю, хочу ощущаю это, хочу – то…

Нужно просто помнить, что сумрак возвращается. И желательно увидеть его причину. Причина эта всегда конкретна и от того, как вы стравляетесь с ней, кто знает, может зависеть не только ваша жизнь, но жизнь ваших близких, самых дорогих, тех, кто доверяет вам целиком и полностью, тотально.

Как, например, доверяла мне Марина, единственная младшая сестра.

Кроме нее у меня не было ни братьев, ни сестер. Кроме нее не было, и нет в этом мире, человека, ради которого я готова была спорить с судьбой, с богом; и не просто спорить, но воевать с ним.

Война с богом ужасна. Это ад, если уж мы даем названия нашим ощущениям…

14

Дни-годы, что просто текли, без внутренних и внешних потрясений, я пропускаю. Однако опустить такой эпизод, как встречу с моим первым учителем-мучителем, не могу…

Наша с сестрой школа находилась в соседнем квартале и была одной из лучших в Светлогорске по показателям успеваемости. Учителя любили учащихся, независимо от их индивидуальных способностей и возможностей родителей; такое сейчас трудно представить. Учились мы с сестрой хорошо. В тот год я перешла в четвертый класс и уже грелась в лучах статуса всеобщей любимицы, отличницы примерного, истинно-послушного поведения.

Меня вполне устраивала жизнь счастливой советской школьницы, первой решавшей задачки по математике, отвечавшей на «самые сложные» вопросы по истории древнего мира и участвовавшей в художественной самодеятельности. И вдруг этой идиллии пришел конец из-за какого-то пустяка - пробы Манту.

Тест на наличие в организме туберкулезной инфекции оказывался положительным и прежде, но на этот раз я прямо-таки судьбоносно потеряла сознание. На уроке физкультуры нас продержали в строю на миг дольше, чем я могла выдержать.

Очнулась от холода. Сильные и очень холодные руки сексапильнейшего старшеклассника бегом несли меня в медпункт. В котором в это самое время шел консилиум по итогам тестирования. Врач, держа карточку, зачитывала присутствующим сведения о моем здоровье.

- А вот и она сама, - сказала докторша, когда открылась дверь…

В итоге единогласным решением комиссии мне выдали направление в санаторную школу-интернат.

15

Мама, конечно, сразу испугалась - интернат имел дурную репутацию. Ходили слухи о распущенности интернатских девочек, о малолетних бандитах, выходящих в курортную ночь всячески хулиганить.

Приятельницы мамы, Зоя и Роза, подливали масло в огонь ее страхов. Старые девы и успешные партийные функционерки, предупреждая об «опасностях», поджидающих в интернате «домашнюю девочку», в то же время не отговаривали нас, понимая, что меня надо подлечить…

16

Интернат стоял на возвышенности, на границе леса и курортной зоны Светлогорска. Начиналась же курортная зона со старинного парка, только малой, «культурной» своей часть принадлежавшего городу.

Рассеченная кинжалами аллей, с фонтанами, аттракционами, прочими объектами инфраструктуры, городская часть парка мне нравилась, но казалась слишком многолюдной. Зато вдоль русла реки Светлая, вокруг зоопарка и озер, где парк давно превратился в лес с зарослями шиповника, мушмулы, дикой яблони, калины и боярышника бывали только наши физкультурники.

Между деревьями и кустарником, названий которых не счесть, виднелись узкие извилистые тропы, ведшие к заброшенным ступеням и беседкам, реке и искусственным озерам, полянам с высокой, местами по пояс, некошеной, казалось, непроходимой из-за репейника и сушняка, травой.

Исповедники здорового образа жизни собирались с утра, и с вечера, группами и шли по этим тропам змейкой то вверх, то вниз, кто до реки, кто на озеро и дальше, потом выходили вновь к исходной точке и довольные и гордые собой расходились и разъезжались по своим делам.

К числу любительниц здорового образа жизни принадлежали и Зоя с Розой; они-то и познакомили меня с теми тропами…

Мысль, что теперь мне предстоит жить почти в лесу больше радовала, чем страшила. «Какое счастье находиться далеко от мамы, и делать - думать! - что хочешь…»

17

Собрав нужные справки, мы с мамой поехали в интернат. Полчаса в душном такси под сальными взглядами ухмыляющегося водителя показались пыткой. Но едва выйдя из машины, бабье лето, в моем случае вновь живое и вновь субъектное, отогнало, унесло куда-то назад шум и запахи старой «волги». «Не думай о нем, не думай о них, смотри вперед; смотри!»

Тихое, нежаркое солнце; ажурная калитка с высокой аркой, в венке густой багряно-желтой листвы; аллея, усаженная с двух сторон самшитом; виноградные лозы, свисающие со сводчатого каркаса перголы дымчатыми гроздьями ароматной «Изабеллы» - вот, что я увидела, последовав совету своего ангела…

18

Пройдя до конца аллеи, мы вышли к двухэтажному зданию с широким козырьком, площадкой; и клумбами с кустами роскошных желто-красных роз.

Здание оказалось спальным корпусом, пустым в этот час, так что мы продолжили поиски воспитателя, чье имя значилось в направлении городского отдела образования.

Теперь мы вышли на аллею с густым еловым частоколом. От аллеи, с одной из сторон, шли асфальтовые ответвления к небольшим подиумам, на которых стояли удобные деревянные скамейки. Подиумы со скамьями скрывались от постороннего взгляда еловыми ветками с фасада и боков, и густым вольно-растущим кустарником с тыла.

А вот и укромные местечки для свиданий, подумала я.

Эти ассоциации напросились сами, на фоне кухонных разговоров Зои и Розы о распутной жизни интернатского сообщества. Объяснить с другой точки зрения существование такого количества лавочек в кустах не хватало воображения. Хотя справедливости ради нужно отметить, интернат тонул в зеленых насаждениях…

Перед зданием школы тоже имелась площадка. Ее скрывали от нас ели и клумбы, обсаженные самшитом. В школе шли занятия, двор пустовал. Мы намеревались обойти клумбы и проследовать внутрь здания, когда я вдруг ощутила перемену. «Куда делось солнце и откуда эта сырость?» - подумала я и, в следующую минуту, увидела, как отворилась дверь с торца школы.

19

Кустарник не позволял видеть приближавшегося к нам человека во весь рост, только его торс. Ни мясистые плечи и пивной живот, ни зеленого цвета мужская фетровая шляпа и такого же цвета мужское пальто, ни размашистая походка не убеждали, что к нам приближается именно мужчина. Возможно, из-за слишком длинных седых волос. Они торчали из-под шляпы, обрамляя немолодое лицо с «бульдожьими» щеками и глубокими носогубными складками.

Когда существо обошло, наконец, кустарник, я увидела ноги - мужские ноги с крепкими жилистыми икрами в мужских же туфлях, но почему-то в хлопчатобумажных женских чулках, какие носили мои бабушки, Уля и Нуржан. Мужчины не носят женских чулок, но кто знает, может, этот мужчина особенный, подумала я.

- Добрый день, меня зовут Гилдред; я воспитатель параллельного класса, но хочу забрать Я к себе.

Я - мое имя, читатель, конечно, помнит.

Едва взглянув на меня, Гилдред устремила взор на маму…

Все-таки это женщина, подумала я.

20

Мама стояла, словно неискушенная миром девушка - яркая и скромная одновременно. «Наверно, удав именно так смотрит на кролика, перед тем как съесть, или голодный аллигатор – на козленка, пришедшего на водопой».

Вплотную приблизившись к маме, Гилдред принялась объяснять, чем ее класс лучше того, направление в который у нас на руках. В конце монолога она спросила:

- Согласны отдать дочь в мой класс?

Но Гилдред зря распиналась перед мамой - все решения принимала я. Она еще не задала маме этот вопрос, когда я дала согласие быть в ее классе.

Да, подумала я, почему бы не поучиться в ее классе?

- Да, - ответила мама. - Я согласна.

И да, за спиной Гилдред стояла моя Тень.

21

Этот текст, основанный на реальных событиях, все же не документальная повесть; не документальная, но кто-то может решить, что узнает регион и прототипы некоторых персонажей. Однако кому бы что ни казалось, это, прежде всего, художественно осмысленная, дополненная история моей внутренней жизни. Так что любые совпадения безусловно и категорически нужно считать случайными, в том числе имена; кроме одного - Гилдред.

Гилдред - суровый воспитатель и учитель, благодарность к которой росла пропорционально моей способности воспринимать глубину и масштаб ее личности. Именно благодаря этой женщине я справилась с шоком от первого в своей жизни преступления. Или нет, не так – справилась с первым в своей жизни шоком.

Гилдред казалась безжалостной не только мне – многим: своим коллегам-воспитателям, учителям, остальным работникам интерната. Возможно даже, она такой была. Возможно, и я бы осталась при таком мнении, если бы не один единственный эпизод.

Как-то, ругая меня за «бессердечность», - а мне, на минуточку одиннадцать лет, - упрекая в готовности «откусить руку всякому, кто протянет палец», она вдруг выдала: «Неужели ты никогда не задумываешься над тем, насколько ты жестокосердна? Я, например, каждый вечер перед сном вспоминаю прожитый день и прошу у Бога прощение за вольные и невольные свои грехи» …

Вряд ли я смогу до конца осмыслить и втиснуть в какие-то категориальные рамки то, с чем столкнулась в жизни. Но реально, мир вообще - или только мой мир? – не вписывается ни в какие каноны. Это я к тому, что вряд ли в интернате хоть кто-то, кроме Гилдред, занимался самоанализом, и вряд ли в целом городе нашлась бы еще одна педагог, кого так не любили коллеги.

И еще, наверно, к тому, что вряд ли во всей республике нашелся бы хоть один работник образования так жестоко обходившийся со своими воспитанниками. И так много для них делавший!..

22

Темный холл спального корпуса, куда мы с мамой отправились вместе с Гилдред удивил своим убранством. Возле окон с тяжелыми шторами, лоснясь и поблескивая кожаной обивкой, стояли неожиданно приличные объемные диваны и массивные журнальные столики из темного дерева. Над одним из диванов висела большая репродукция Сикстинской Мадонны.

Меблировка остальных помещений оказалась ожидаемо скромной.

В левом крыле корпуса размещались спальни мальчиков, а в правом - девочек. Спальни почему-то назывались палатами, в них стояло по десять-двенадцать кроватей и столько же тумбочек.

Здание школы – такая же двухэтажная коробка, как и спальный корпус - встречало советским сине-голубым цветом всего – окон и дверей, стен, парт и даже стульев. И вновь, как и холл в спальном корпусе, в школе имелся островок советской роскоши. В школе то был кабинет директора: ремонт в вишнево-коричневых тонах, массивная темная мебель, большой черный кожаный диван с каретной стяжкой…

На некотором удалении от спального корпуса и школы скромно пристроилась одноэтажная столовая. Недостаточно вместительная, чтобы кормить всех воспитанников разом, она принимала нас по очереди, в две смены, с перерывом в полчаса.

Интернат имел также и другие постройки: баню, склады, помещения для рабочих и служебные квартиры. Некоторые учителя со своими семьями жили при школе постоянно, а некоторые, как, например, директор, оставались ночевать в своих квартирах только в дни дежурства.

23

День в интернате начинался с зарядки в семь утра: в хорошую погоду - на свежем воздухе, а в холод и дождь - в палатах и коридорах. После зарядки - утренние процедуры; они занимали около часа. Потом завтрак и в половине десятого начало уроков.

Школа работала в одну смену; уроки - по сорок минут - длились до часу дня. Затем обед и тихий час до шестнадцати. Потом полдник и пара часов самоподготовки в тех же классах, где занимались утром. После самоподготовки ужин и до девяти вечера прогулка на свежем воздухе.

В девять воспитанники заходили в свои палаты. С этого времени и до двадцати трех часов мы готовились ко сну: стирали-умывались, читали и все такое.

В двадцать три - звонок к отбою…

24

В течение дня мы всегда находились под присмотром старших. В первой половине дня шли занятия и с нами работали учителя - предметники и классный руководитель. Сразу после уроков нас встречала воспитательница - их было по две на класс. Работали воспитатели через день, в будние дни с часу дня до девяти вечера, а в субботу и воскресенье с девяти утра до девяти вечера.

Работа воспитателя оплачивалась лучше, чем работа учителя, потому что считалась вредной - интернат специализировался на профилактике туберкулеза и других легочных заболеваний. Именно воспитатель отвечал за детей. С него как с родителя спрашивали о нашей успеваемости, дисциплине, внешнем виде и так далее.

С девяти вечера в интернате из взрослых оставались дежурный воспитатель, няня и сторож, который назывался ночным директором и фактически исполнял его обязанности в случае чрезвычайных ситуаций; у нас ночными директорами работали три военных пенсионера.

25

Численность классов не превышала двадцать пять человек. Как и я, это были дети, направленные по состоянию здоровья. Были и дети из многодетных, малообеспеченных и неблагополучных семей. В каком-то смысле имело место нарушение, но, с моей точки зрения, оправданное, потому что эти дети - как правило с ослабленным здоровьем, - несомненно, нуждались в правильном, полноценном питании и режиме.

Родителям разрешалось навещать своих детей каждый день после тихого часа и забирать на выходные. Из-за пятидневного обучения выходные начинались в пятницу после уроков и заканчивались в воскресенье вечером. Однако в будни детей никто не навещал, на выходные тоже забирали редко.

Отдав ребенка в интернат, некоторые родители словно забывали о нем; забирали на каникулы и то не всех. Конечно, не потому что не любили, или вели асоциальный образ жизни - хотя, наверно, встречались и такие - просто жили бедно, много трудились, пахали, одним словом. А у пахарей, как правило, никогда нет денег ни на дорогу, ни на хлеб, ни на любовь; кому как не мне знать, как это бывает…

26

В нашем классе почти никогда не было второго воспитателя - его обязанности исполняла Гилдред, на полставки. По-моему, Гилдред просто выживала своих напарниц; ей, незамужней бездетной сироте, нравилось работать. Ко времени нашего знакомства, Гилдред исполнилось пятьдесят три года, как мне, когда начала работу над романом.

Наверно, поэтому она раскрылась для меня и я, вспоминая прошлое, начинаю ее понимать. Теперь могу объяснить мотивы каждого ее поступка, окрика, но тогда… Она взяла меня в оборот с первой же минуты.

Наша самоподготовка проходила не только в классе, но и в коридоре перед классом; там стояли парты и стулья, предназначавшиеся для тех из нас, кто хочет разнообразить обстановку во время работы над домашним заданием, а также для тех, кто читает вслух или заучивает заданные тексты наизусть.

В начале моей первой самоподготовки Гилдред взяла из шкафа небольшую книжку в потрепанном бледно-зеленом переплете, подозвала меня и, раскрыв на определенной странице, грубо ткнула в грудь.

- Сядь в коридоре и учи! – сказала она.

27

Беря книгу, я обратила внимание на руки Гилдред - большие, прямоугольной формы, с длинными толстыми пальцами, перетянутыми в суставах: три сардельки вместо указательного пальца, три сардельки вместо безымянного, три вместо мизинца.

Пальцы напоминали сардельки не только формой, но и влажным жирным блеском тонкой смуглой кожи. Даже аккуратно, безупречно обработанные крупные прямоугольные ногти не сгладили негативных ощущений. И эти руки, и сама эта женщина, несмотря на внутреннее согласие быть в ее классе, с первой минуты нашего знакомства вызвали во мне сильнейшую антипатию, которая со временем перерастет в животный, скотский страх.

С ней, первый раз в жизни, я пойму, что значит - бояться другого человека…

28

Книга оказалась сборником произведений Лермонтова; на раскрытой странице начиналась поэма «Мцыри». Поэма не входила в школьную программу за четвертый класс. Меня сразу охватила лень...

Тем не менее, спустя короткое время, едва дыша от волнения, с горящими от усталости глазами и мыслью: «Неужели мне придется каждый день делать домашку?» я зашла в класс.

Гилдред все еще стояла возле книжного шкафа. Одноклассники, кто сидел, кто ходил по классу, кто, собравшись в небольшие группы, негромко переговаривался. В помещении стоял гул, спертый воздух, потеряв прозрачность, приобретал свойства яда; так виделось.

- Я выучила.

Гилдред удивленно обернулась; в классе наступила полная тишина. В этой тишине я начала произносить:

- Немного лет тому назад…

29

Класс, в котором я оказалась, считаясь одним из самых сильных в интернате, объективно таковым не являлся. Ни одной сильной девочки и два-три мальчика с которыми я, лентяйка самых средних способностей, могла посоревноваться по всем предметам.

Вообще никто из детей не переживал из-за своей успеваемости.

Зато моих малолетних одноклассников волновали проблемы другого рода. В тот же вечер эти проблемы противопоставили меня наиболее активной части девчонок.

Читатель, наверно, уже понял, что я была красивой – уж простите за прямоту. Но реально, я из той породы людей, что приятны с первого дня своей жизни и до конца, в любом возрасте. В этом не было и нет моей заслуги - это факт, точнее, дар, от которого, с учетом проявившихся наклонностей, возможно, я бы и отказалась, как это сделала известная героиня дзенской истории16, принадлежи я к той же культуре.

30

Не из-за выученной за час поэмы, но из-за эталонной черкесской внешности в интернате на меня хлынул поток внимания; при том, что я не собиралась становиться ни для кого сенсацией.

Вообще, мальчики меня не интересовали никогда. Сколько себя помню я обращала внимание на мужчин много старше, чем сверстники. При этом в силу слишком раннего возраста, природного послушания запретам матери и элементарной трусости, вызванной сексуальной необразованностью даже по возрасту, этот вопрос не стоял для меня ни на первом, ни на втором, ни даже на третьем месте.

Что касается воспитанников интерната, они так невыгодно отличались от моих городских одноклассников и соседей… От этих детей пахло столовой, сиротством – словно не советские школьники конца семидесятых, а герои фильмов про воспитанников Макаренко17…

Вспоминая своих одноклассников теперь, вижу только их радостные лица, сияющие чистые глаза. Но тогда я думала именно так: сироты Макаренко. Людям с каменными сердцами очень трудно, почти невозможно любить сирот...

31

В нашем классе, как и во всем интернате, существовала своя иерархия, с лидерами, подхалимами, неудачниками и неудачниками конченными, и даже детьми, отставшими в социализации по состоянию не только физики, но и психики.

Лидеры отвечали за дисциплину днем и ночью, после отбоя. Не скажу за другие классы, но в нашем они были первыми стукачами и подхалимами Гилдред. Не лучшие по успеваемости, они обладали достоинствами нужными для выживания в средах, где правят такие как та женщина.

Читатель, наверняка, заметил, выживают не моралисты, но те, кто хочет жить. И еще, конечно, обратил внимание, я, то благодарю Гилдред, то ругаю. Потому что реально не знаю до сих пор как относиться к ней, как оценивать ее влияние на меня?