Екатерина Долгорукова. Судьба империи

Сорок лет опыта подсказывали мне, что мужчина, добавляющий «пожалуйста» в конце приказа, уже наполовину обезоружен. Он не ждал от меня покорности, он ждал спасения. В этом коротком слове было больше искренности, чем во всех придворных речах за год.

Я довольно хмыкнула и, сложив записку, спрятала её обратно в карман. Значит, 18 апреля. У меня есть ровно две неделя. Очень хорошо… можно не спеша заняться своими делами. Хотя, конечно, в глубине души я надеялась на скорую встречу. Видимо, у императора, очень большие сложности со свободным временем.

Дверь приоткрылась — Варвара всё-таки не выдержала и просунула нос в щель.

— Ну? Катя? Не томи! Что там? Нам готовить приданое или сухари сушить?

Я посмотрела на неё с лёгкой усмешкой.

— Пишет, что соскучился. И просит зайти на чай.

— На чай?! В Зимний?! — Варвара чуть не осела на пол. — Катя, это… это триумф! Нужно немедленно ехать к модистке! Шёлк, бархат, бриллианты… Михаил заложит последние часы, но ты должна сиять!

— Никаких модисток, — я встала и направилась к лестнице. — Сиять я буду умом и обаянием молодости. А пока… оставь меня, — повторила я. — Я хочу побыть одна.

И добавила про себя, что пока мне нужно навести порядок в документах брата. У меня слишком много планов на эту неделю, чтобы тратить время на примерку кружев.

Глава 14

Я только-только разложила на полу листы картона и примерила шёлковый шнурок к первой самодельной обложке, как дом содрогнулся. Входная дверь хлопнула так, что зазвенели подвески на люстре, а в коридоре раздался топот сапог Михаила.

— Катя! Катерина! — брат ворвался в комнату, не стучась. Лицо его было белым, как мел, а руки мелко дрожали. — Ты слышала? В него стреляли! У самых ворот Летнего сада!

Я замерла с ножницами в руках. Сердце пропустило удар.

— В него? В Александра Второго? — я медленно поднялась. — Он… жив?

— Жив, слава Богу, жив! — Михаил сорвал с себя цилиндр и бросил его на кровать. — Пуля мимо прошла. Какой-то подлец целился в упор, да мужик из толпы руку отвёл. Весь город на ушах! Жандармы хватают всех без разбору.

Я опустилась на пуф, чувствуя, как внутри всё холодеет. Письмо в кармане капота, пахнущее сандалом, вдруг стало невыносимо тяжёлым. Всего пару часов назад он писал мне, планировал встречу… а теперь в него стреляли.

— Где он сейчас? — спросила я, стараясь вернуть себе способность мыслить здраво. — Во дворце? Оцепление выставили? Врачи осмотрели?

Михаил посмотрел на меня как на умалишённую.

— Какой дворец, Катя?! Он в Казанский собор поехал! Благодарственный молебен служить! Там толпа — яблоку упасть негде, все плачут, крестятся… Государь среди народа, руку каждому даёт поцеловать!

У меня в глазах потемнело.

— В собор? Среди толпы? — я вскочила, едва не наступив на свой драгоценный картон. — Но ведь там может быть второй стрелок! Или сообщники! Михаил, это же бред! Нужно немедленно оцепить периметр, ввести план «Перехват», заблокировать входы и выходы! Его должны были в бронированную карету… то есть просто в закрытую карету и под охрану гвардии — за стены дворца!

Брат уставился на меня в полном недоумении.

— Катя, что ты несёшь? Какой перехват? Государь спасён чудом Господним, он обязан явить себя народу! И охраны там — весь город, все жандармы…

— Жандармы, которые только что проспали выстрел в упор? — я почти кричала, меряя комнату шагами.

Сорок лет опыта в мире, где за безопасность первых лиц отвечают целые институты, кричали во мне о катастрофе. Идти в толпу сразу после покушения? Без бронежилета, без проверки территории, без зачистки? Это была не просто дикость, это было полное отсутствие инстинкта самосохранения.

— Успокойся, — Михаил попытался взять меня за плечи, но я отстранилась. — Всё уже закончилось. Злодей схвачен. А ты… ты сиди дома. И приведи себя в чувство, Катя.

Он замолчал, глядя на меня с какой-то странной, лихорадочной надеждой. В его глазах отражался весь тот хаос, который творился сейчас в его голове: страх за сорванные планы, облегчение, что император жив, и нетерпение, которое он едва сдерживал.

— Пойми же, — он заговорил тише, и голос его дрогнул. — Это чудо, что Господь его уберег. Истинное чудо. Но теперь… теперь всё изменится. После такого потрясения он будет искать тепла, верности. Тех, кто не предаст. Нам нельзя упускать этот момент, Катя. Понимаешь? Это знак свыше для всех нас. И для тебя, и для нашей фамилии.

Он бросил быстрый взгляд на мой заляпанный чернилами палец и гору картона, и в его глазах промелькнуло раздражение, тут же сменившееся почтительной осторожностью.

— Оставь эти свои занятия, не время сейчас… для рукоделия. Ты должна сиять, должна быть готова, если… когда он призовет. Приличия, конечно, превыше всего, и я не смею… — он замялся, подбирая слова, чтобы не переступить черту. — Я лишь говорю: не прояви холодности сейчас, когда сердце Его Величества так нуждается в утешении. Не подведи нас, сестрица… Иначе кредиторы нас по миру пустят! — закончил он почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько жалкой, корыстной паники, что у меня внутри что то окончательно лопнуло.

Вспышка ярости была такой мгновенной и острой, что я сама от себя не ожидала.

— Убирайся, — я сделала шаг к нему, и, кажется, вид у меня был такой, что Михаил невольно отшатнулся. — Убирайся вон из моей комнаты!

— Катя, что ты…

— Ты слышал?! — я почти выкрикнула это, чувствуя, как горят щёки. — Человека чуть не убили! Человека, который пишет мне письма, полные боли и одиночества! А ты стоишь здесь и пересчитываешь его жизнь на свои карточные долги? Тебе не стыдно?!

Брат открыл было рот, пытаясь вернуть себе облик строгого главы семьи, но я не дала ему вставить ни слова.

— Если ты ещё раз, хотя бы намёком, посмеешь заговорить о том, что я «должна» сделать для твоего кошелька, я уеду. Клянусь, я заберу Акулину и уеду в Тепловку, и ты будешь сам объясняться и с жандармами, и со своими ростовщиками, и даже с Ним! Вон!

Михаил попятился, глядя на меня с неприкрытым ужасом. В его картине мира тихие младшие сёстры не могли так кричать. Они не могли так смотреть — прямо, жёстко, как смотрят люди, привыкшие принимать решения за сотни подчинённых. Он выскочил за дверь, даже не потрудившись её закрыть, и я услышала, как он почти бегом спускается по лестнице.

Я захлопнула дверь сама и привалилась к ней спиной, пытаясь унять дрожь в руках. А потом обессиленно сползла по двери и села на пол… И, прикусив губу, чтобы сдержать закипевшие слёзы, язвительно прошептала:

— Поздравляю, Катя. Ты только что с треском провалила свой первый рабочий день.

Я ведь воображала себя здесь самым умным кризис-менеджером, которого высшие силы наняли, чтобы спасти Россию. Планировала «экспансию», считала копейки, строила бизнес-схемы на десятилетия вперёд… А в это время реальный кризис — самый страшный, необратимый — стоял у меня за спиной в Летнем саду.

Я так увлеклась тем, что смогла увидеть в Александре просто человека, что напрочь забыла: он не просто человек. Он — центр огромной, скрипучей и крайне опасной системы. Я позволила себе роскошь сочувствовать «Саше» и его одиночеству, в то время как должна была оценивать риски для Императора.

«Ты не менеджер, Катя. Ты — восторженная идиотка», — безжалостно хлестнула я себя мысленно. В моём времени за такую потерю бдительности увольняют без выходного пособия. Я забыла, что в этом веке политика делается не в отчётах, а свинцом и порохом.

Я посмотрела на свои руки, испачканные в чернилах и пыли от картона. Больше этого не повторится. Теперь я буду смотреть не только на то, что у него в душе, но и на тяжёлую корону на его голове. Буду видеть и мужчину, который мне дорог, и монарха, чья жизнь — залог спокойствия всей страны.

Я буду смотреть на всё.

Глава 15

Я всё ещё сидела на полу, прислонившись спиной к двери, когда в коридоре раздались робкие шаги. В дверь не постучали — скорее, тихо поскреблись, и приглушённый, дрожащий голос Варвары позвал:

— Катя… Катенька, пусти меня, Христа ради.

Я вздохнула, вытирая лицо ладонями, и поднялась, чтобы отпереть замок. Варвара буквально ввалилась в комнату. Вид у неё был плачевный: глаза опухли от слёз, нос покраснел, а нарядная шляпка съехала набок. Стоило двери закрыться, как она бросилась мне на шею.

— Отвёл Господь руку… — всхлипывала она, не заботясь о том, что пачкает мои плечи слезами и белилами. — Катенька, страх-то какой! Я как представила… Он ведь для всех нас — как солнце. Как же можно, чтобы на него — и с железом?! Рука ведь не дрогнула у ирода…

Я замерла, уже готовая выдать очередную ледяную отповедь о «безопасности» и «планах», но слова застряли в горле. В Варваре не было той лихорадочной, жадной паники, которую источал Михаил. Она не причитала о кредиторах и не выгадывала выгоду. Она просто плакала от искреннего ужаса перед тем, что на Императора, на саму основу их мира, кто-то посмел поднять руку. Для неё это было крушением небес, святотатством, которое физически больно осознавать.

Эта бесхитростная горечь меня обезоружила. Я осторожно погладила её по спине, позволяя выплакаться.

— Тише, Варвара, тише. Он жив. Всё обошлось.

— Да… жив, слава Создателю, — она отстранилась, судорожно ища платок. — Прости, Катенька. Поеду я к себе… Совсем мочи нет. Как колокола запели, так у меня и ноги подкосились. Не могу я сейчас в людях быть.

Она уехала вся зарёванная, кутаясь в шаль, и я видела из окна, как её карета тронулась в сумерках. Вскоре после неё из дома вылетел и Михаил — я знала, что он укатит в клуб топить свой страх в питье и картах.

Дом затих. И вот тогда я поняла, что сна не будет. Мой мозг, застрявший между ужасом от покушения и инстинктом самосохранения, требовал деятельности. Ждать я уже не могла. Мочи не было… совсем как у Варвары. Только ей в её отчаянии хотелось плакать, а мне — работать. В моём прошлом мире это называли сублимацией, а здесь это был единственный способ не сойти с ума от неизвестности.

Я зажгла свечу и, набросив шаль, отправилась в кабинет брата. Пора было заканчивать с лирикой и переходить к инвентаризации хаоса.

Кабинет встретил меня запахом холодного табака и застоявшегося беспорядка. Я поставила подсвечник на массивный стол, заваленный бумагами так, будто здесь пронёсся небольшой смерч.

— Ну, начнём, — пробормотала я, закатывая рукава и глядя на эти завалы как на личного врага.

Читать всё подряд при неверном свете одной свечи было трудно, но мне и не требовался глубокий анализ. Нужно было просто классифицировать этот бардак. Я расчистила край стола и принялась за работу.

В первую стопку летели документы со штампами, гербами и суровыми цифрами — «Сверхважное». Векселя, долговые расписки, банковские уведомления. От одного взгляда на проценты мне захотелось снова сесть на пол, но я только сжала зубы.

Во вторую ложилось то, что я пометила как «Важное»: письма управляющих, отчёты из Тепловки и какие-то судебные извещения.

А в третью — самую внушительную кучу — я безжалостно сметала весь «административный шум». Любовные записки на розовой надушенной бумаге, карточки приглашений на балы столетней давности, визитки сомнительных личностей и меню из ресторанов. Их было так много, что они буквально душили важные бумаги, а на полу образовалась гора высотой почти по колено.

— Невероятно, — пробормотала я, выуживая из-под серьёзного счёта за фураж очередной конверт с засушенным лепестком. — У человека дом вот-вот опишут, а он хранит приглашения на ужины, которые съели ещё в позапрошлом сезоне.

Этот бардак был лучшим диагнозом Михаилу как главе семьи. Он жил в мире, где проблемы рассасываются сами собой, если их хорошенько засыпать надушенными карточками. Судя по количеству любовной чепухи, мой брат тратил на «куртуазность» гораздо больше времени, чем на изучение собственных долговых обязательств.

Работала я быстро, почти механически. Кучка «важного» росла, и вместе с ней росло моё понимание катастрофы. Когда последний розовый конверт отправился в стопку хлама на полу, я выпрямилась, чувствуя, как ноет спина.

Теперь точно знала: в этом доме ворует не только приказчик в Тепловке, здесь саму жизнь ворует хаос. Но теперь у этого хаоса появились границы. Три аккуратные стопки на столе против горы мусора у моих ног.

За окном начинал брезжить серый петербургский рассвет 5 апреля 1866 года. А на изящной бронзовой пирамидке вечного календаря на краю стола застыла совсем другая дата — «14 июля»… Какого года? Прошлого или позапрошлого? Неизвестно. Михаил купил дорогую игрушку, поставил её для солидности и ни разу не перевернул лист. В этом был весь он. В этом была вся эта империя: застывшая, красивая и совершенно не замечающая, что время вокруг неё давно изменилось.

Глава 16

За обедом Михаил был невыносим. Воодушевлённый утренним молебном во спасение государя и тем, что «жизнь налаживается», он вещал о величии империи, размахивая ножом с куском ветчины.

— Видела бы ты это, Катя! Весь город — как один человек. Нас теперь завалят милостями, вот увидишь. Государь не забудет тех, кто был рядом в такой час.

Я сидела напротив, прямая как струна. Чай в моей чашке давно остыл, но я к нему не притронулась. Пустая велеречивость Михаила не успокаивала — она меня раздражала. Но он принимал мою неподвижность за смирение, а мой холодный взгляд — за последствия вчерашнего испуга.

— Ты сегодня на редкость молчалива, — наконец заметил он, что я не разделяю его восторга. — Всё ещё бледная. Ох уж эти женские нервы… Ничего, распоряжусь, чтобы тебе подали чего-нибудь укрепляющего. И брось ты этот свой картон, — кивнул он на мои пальцы, покрытые белёсой коркой засохшего клейстера, к которой местами прилипли ворсинки серого пресс-шпана. — Право слово, Катя. Займись чем-нибудь приличным: скоро визиты начнутся, нужно соответствовать. А ты копаешься в пыли, как мастеровая.

Я медленно подняла на него глаза. Внутри всё кипело от его покровительственного тона, но я сдержала гнев.

— Мои «нервы», Михаил, в полном порядке, — ответила я ровным, ледяным тоном. — В отличие от твоих счетов. И если ты считаешь, что один молебен спишет твои долги, то ты ошибаешься.

Брат поперхнулся ветчиной и уставился на меня в полном недоумении. Для него я всё ещё была той самой Катенькой, которая должна была кивать и вдохновляться его рассказами о величии.

— Катя! Что за тон? Не девичье это дело — поминать векселя за обедом. Я сам всё улажу, когда придёт время.

— Времени у тебя нет, — отрезала я, поднимаясь из-за стола. Глядя на его сытое, самодовольное лицо, я поняла, что никакие логические доводы сейчас не сработают. Ему нужен был наглядный пример катастрофы. — Приятного аппетита, брат.

Я вышла из столовой, спиной чувствуя его озадаченный взгляд. Пусть думает, что хочет. Мне всё равно. Пока он строил воздушные замки на фундаменте из благодарственных псалмов, я собиралась строить реальную крепость.

Вернулась в свою комнату и закрыла дверь на засов. После того как мы с Акулиной перенесли стопки «сверхважных» и «важных» документов ко мне, здесь тоже воцарился хаос. Но хаос совершенно иного рода — упорядоченный, рабочий, какой бывает в бухгалтерии в разгар отчётного периода.

А чтобы Михаил не заподозрил ничего раньше времени, я рассовала «административный мусор» — все эти розовые конверты и старые приглашения — по всем полкам и свободным ящикам. Если брат вдруг заглянет, он увидит лишь горы привычного ему хлама. Он и не догадается, что вся реальная документация семьи переехала в мою комнату.

Я не собиралась даже намекать ему, что собиралась изучить финансовое положение семьи и подумать о том, как выбираться из долговой ямы. Нет, Михаилу нельзя знать, что я взяла на себя ответственность за решение финансовых проблем: иначе он тут же весело и радостно подкинет мне ещё пачку свеженьких векселей. Пока долги и страх перед кредиторами держат его траты хоть в каких-то рамках, я буду молчать.

Пропустить что-то важное, потеряв в хаосе бумажного мусора какой- нибудь новый документ, я не боялась. За ту ночь я не успела изучить цифры, но успела понять повадки брата. Я заметила, что самые свежие бумаги — счета из ресторанов, новые долговые расписки, записки от кредиторов и отчёты — всегда лежали в верхнем ящике его стола. У Михаила была привычка просто бросать их туда, не глядя. А когда ящик переполнялся и переставал закрываться, он, чертыхаясь, выгребал всё содержимое и перекладывал на какую-нибудь полку, где бумаги окончательно погибали под слоем пыли. И если я буду следить за этим ящиком, я не пропущу ни одного важного документа. Михаил сам будет поставлять мне информацию, даже не осознавая этого.

Весь остаток дня я провела в делах: раскладывала документы по видам и датам. Пока в содержание особенно не вникала — нужно было просто создать картотеку. В перерывах между сортировкой я клеила папки. Пальцы от клейстера стали липкими, кожа неприятно стянулась, а под ногти забилась бумажная пыль. Спина ныла, глаза горели от усталости: за последние сутки мне удалось поспать всего пару часов, но сон не шёл. Адреналин и азарт от найденной «чёрной дыры» в бюджете гнали меня вперёд.

Вечером, когда за окном снова сгустились сумерки, в дверь постучали. Это была Варвара. В комнату я её впускать не стала, сказала, чтобы ждала меня в гостиной.

Когда я спустилась вниз, она привычно приготовилась взять на себя роль утешительницы и наставницы, словно забыв, что вчера я чётко указала ей место рядом с собой. И сегодня я снова не дала ей даже шанса начать этот спектакль.

— Варвара, мне не нужны сплетни и твои уговоры. Мне нужны факты. Как официально оформить передачу полномочий от брата ко мне? Чтобы и те, кому он должен, и те, кто работает на нас, говорили со мной как с законным представителем?

Она замерла на полпути, удивлённо приподняв брови. Такого тона от «милой Катеньки» она не слышала никогда.

— Ты какая-то… другая сегодня, Катя. Слишком серьёзная. Михаил сказал, что ты расстроена, но я вижу, что ты скорее… в гневе?

— Я в реальности, Варвара, — я на миг закрыла глаза. — И я повторю свой вопрос: можно ли официально оформить передачу полномочий от брата ко мне? Доверенность какую нибудь выписать. Чтобы со мной говорили как с законным представителем рода Долгоруковых?

Варвара осела в кресло, напрочь забыв о своей роли «старшей подруги». Моя прямота и холодность выбили её из колеи.

— Доверенность? Это называется «верющее письмо», Катя. Но зачем тебе брать на себя управление? Ты, Катя, хоть понимаешь, как это звучит? Ты женщина. Михаил — глава семьи. Никто в Петербурге не станет иметь с тобой дел.

— Станут, если им это будет выгодно, — отрезала я. — Я не собираюсь спрашивать разрешения у общества. Мне достаточно юридической возможности.

Она помедлила, поправляя шаль, уже не как наставница, а как союзница.

— Но ты же понимаешь своего брата. Для него подписать такую бумагу — значит признать себя никчёмным. Он скорее позволит дому сгореть, чем отдаст ключи женщине.

— Это уже моя забота, — я едва заметно улыбнулась.

Варвара поднялась. Она явно хотела что-то добавить, по привычке поучить меня жизни или посоветовать «быть мягче», но, взглянув на моё лицо, сказала совсем другое:

— Я, пожалуй, пойду… Дай знать, если тебе что-то понадобится.

Варвара уже направилась к дверям, когда я окликнула её:

— Постой. Еще кое-что.

Я достала из кармана тяжелый конверт. Я писала его урывками всю ночь, выплескивая на бумагу мысли, которые не давали мне покоя. Сначала хотела сжечь, потом — переписать «как положено», с поклонами и официозом, но в итоге оставила всё как есть. Самое сокровенное и прямое. Долго колебалась, стоит ли вообще это отправлять, не слишком ли это… обнаженно? Но сейчас, глядя на Варвару, я поняла: полумеры не спасут ни меня, ни Сашу.

— Передай это ему. Лично.

— Ему?

Я кивнула. Варвара чуть помедлила. Стоя рядом со мной, повздыхала и направилась к выходу. Может быть, она ждала, что я стану уговаривать её остаться? Наверное. Но мне уже было не до неё. У меня ещё оставались неразобранными половина документов. И впереди меня снова ждала бессонная ночь. Ещё одна.

Глава 17

Рассвет застал меня в состоянии, близком к трансу. На столе, среди чашек с остывшим чаем и обрезков картона, лежала сводная ведомость всех долгов Михаила.

В моём прошлом мире я бы свела эти данные в таблицу за десять минут, но здесь мне пришлось совершить настоящий подвиг усидчивости. Поскольку тяжёлые деревянные счёты в углу кабинета оставались для меня набором бесполезных костяшек, я считала в столбик, как в начальной школе.

Ведомость получилась внушительной. Я тщательно выписывала каждую позицию: от копеечных, но кусачих счетов лавочников за мясо и колониальные товары до долговых расписок за фураж и, наконец, тяжёлых гербовых векселей. Мой профессиональный взгляд цеплялся за имена и цифры, выстраивая иерархию катастрофы.

Михаил умудрился задолжать всем: портным, рестораторам, сослуживцам и крупным ростовщикам. Список кредиторов растянулся на два листа, и некоторые фамилии в нём повторялись пугающе часто. Итоговая сумма внизу была обведена двойной чертой: сорок восемь тысяч семьсот сорок два рубля.

Почти пятьдесят тысяч. В мире, где корова стоит пять рублей, это было целое состояние. Целое состояние, спущенное на шампанское, цыган и «верные ставки» в клубе. Это был не просто долг — это была петля, которая уже начала затягиваться.

В дверь коротко постучали.

— Барышня, от немца-слесаря… — Акулина внесла тяжёлый свёрток.

Я вручила горничной рубль для расчета и быстро развернула мешковину. Тяжёлый, пахнущий машинным маслом и калёной сталью, пробойник блеснул в лучах утреннего солнца. Это было моё единственное современное оружие в этом веке. Я положила свою ведомость поверх стопки долговых обязательств и с наслаждением нажала на рычаг, прошивая их насквозь.

Щёлк.

Звук был сухим, механическим, но для меня он звучал как музыка будущего порядка и отдалённый звон монет, который прямо сейчас стал на шаг ближе. Я вдела в ровные дырочки «дамский» шнур, крепко завязала и с удовлетворением закрыла папку… Теперь ничего не потеряется.

Встала, чувствуя, как внутри расправляется пружина. Спина отозвалась острой болью, но я её проигнорировала. Пора было идти в столовую. У меня в руках был «приговор», который должен был разбить вдребезги всю самоуверенность Михаила. И тогда мне нужно будет только слегка надавить на него, чтобы он поступил так, как надо мне.

Михаил сидел в гостиной и делал вид, что читает газету. А на самом деле дремал в ожидании обеда.

Я вошла в гостиную, не скрывая шагов. Папка в моих руках казалась весомее любого оружия. Михаил вздрогнул, газета сползла с его колен, обнажая заспанное лицо и чуть помятый воротник рубашки.

— А, Катя… — он зажмурился от яркого солнечного света. — Что, уже обед? Что-то ты рано сегодня. И вид у тебя… решительный.

Я не стала садиться. Просто подошла к столу и положила перед ним папку. Сухо, без лишних реверансов.

— Это не обед, Михаил. Это твоя жизнь, выраженная в цифрах.

Он нахмурился, глядя на обложку, словно та могла его укусить.

— Опять ты за своё? Катенька, ну право слово, я же просил…

— Посмотри на итог, — я перелистнула страницу, указывая на цифру «48742». — Это сумма, которую ты должен Петербургу. Почти пятьдесят тысяч. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что ты банкрот. Полный и окончательный.

Брат побледнел. Сонливость мгновенно слетела с него, уступив место тому самому жалкому выражению, которое я уже видела вчера. Он уставился на ведомость, губы его задрожали.

— Сорок восемь тысяч… — пробормотал он. — Но как? Я ведь… я ведь записывал… Там не могло быть столько!

— Ты записывал только то, о чём хотел помнить. А я собрала всё: от твоих «долгов чести» до неоплаченных счетов за сапоги. Ты дурак, Михаил. Ты умудрился проиграть не только своё будущее, но и моё.