Екатерина Долгорукова. Судьба империи

В кабинете Ивана Петровича, важного господина с пышными бакенбардами, всё прошло как в ускоренной киноленте. Он даже не пытался смотреть на меня свысока. Напротив, когда я выставила на его стол пробойник и раскрыла синюю папку, он смотрел на них с таким восторгом, будто я принесла ему чертежи вечного двигателя.

— Гениально, Екатерина Михайловна! — воскликнул он, быстро подписывая какие-то бланки. — Простота конструкции — залог успеха. И главное, как своевременно! Порядок в бумагах — это то, о чём постоянно сокрушается Его Величество…

Он осёкся, поняв, что сболтнул лишнего, и быстро зашуршал бумагами.

— Ваше прошение уже зарегистрировано. Экспертиза будет проведена сегодня же. Полагаю, к послезавтра проект указа будет готов. Вам останется лишь оплатить пошлину. А образцы заберите... Не нужно...

Я вышла из Канцелярии через пятнадцать минут, имея на руках заверенную копию принятого прошения и коробку с прототипами. На улице весеннее солнце показалось мне ещё ярче.

«Ну что ж, Саша, — подумала я, забираясь в карету и бережно укладывая бумагу в ридикюль. — Ты всё-таки влез в мою игру, решив подставить плечо. Я не стану капризничать и играть в ложную гордость. Раз уж фундамент заложен так быстро, пора переходить к созданию производственных мощностей».

У меня уже был план, как это сделать. И реализовать его мне предстояло вопреки огромному количеству долгов моего семейства. Или, вернее сказать, благодаря им.

Глава 25

— На Английскую набережную, к барону Гинцбургу, — бросила кучеру.

Пока колёса стучали по мостовой, я прикрыла глаза, настраиваясь на предстоящий бой. Для любого в моём окружении этот визит выглядел бы безумием. Поехать к самому крупному, самому жёсткому кредитору семьи, который уже держит нас за горло? Варвара бы упала в обморок, а Михаил наверняка решил бы, что я сошла с ума.

Но я мыслила иначе. В прошлой жизни я знала: если ты должен банку копейку — ты раб, но если ты должен банку миллионы — ты партнёр. Барон Гинцбург «застрял» в долгах Долгоруковых почти на сорок тысяч рублей. Для него это был «мёртвый актив», безнадёжная дыра в балансе. И именно поэтому он был моей идеальной целью.

«Мне не нужен спаситель, мне нужен тот, кто умеет масштабировать бизнес», — думала я. «Гинцбург уже вложил в нас деньги, просто он ещё не знает, что это были инвестиции в бизнес».

В приёмной барона пахло дорогим табаком и конторской кожей. Секретарь, сухой мужчина в безупречном сюртуке, взглянул на меня с вежливой скукой.

— Княжна, барон крайне занят. Если вы по вопросу векселей вашего брата, то дело уже передано…

— Передайте барону, — перебила его я, чеканя слова, — что я пришла обсудить не долги Михаила Михайловича, а ликвидность его вложений.

Секретарь запнулся. Слово «ликвидность» в устах молодой женщины прозвучало как выстрел. Спустя минуту тяжёлые дубовые двери кабинета открылись.

Барон Гораций Гинцбург встретил меня стоя за массивным столом. Он был воплощением финансовой мощи империи: холодный взгляд, безупречная выправка.

— Княжна Екатерина Михайловна, — он слегка склонил голову, но в глазах читалась усталость. — Признаться, я удивлён. Надеюсь, вы не станете тратить моё время на слёзы и рассказы о тяжёлом положении вашего дома?

Я прошла к креслу и села, не дожидаясь приглашения, и поставила коробку на пол.

— Оставим драму для театра, барон. Я пришла предложить вам сделку. Партнёрство пятьдесят на пятьдесят в новой компании. С меня — патент на устройство, которое перевернёт весь документооборот в стране, и гарантированные заказы от министерств. С вас — капитал и организация производства.

Гинцбург замер, а затем коротко, сухо рассмеялся.

— Партнёрство? С вами? Простите мою прямолинейность, княжна, но что вы, барышня из высшего света, понимаете в делах? Что вы планируете производить? Шёлковые ленты? Или, может, модные кружева? Вы полагаете, мне, банкиру, пристало тратить время на модисток и их безделушки?

Я не отвела взгляда. Напротив, подалась вперёд, и в моих серых глазах Гинцбург внезапно увидел не женскую покорность, а стальной блеск опытного хищника.

— А если и ленты, барон? — голос мой был ровным, почти ледяным. — Или вы считаете, что зарабатывать на лентах и прочих кружевах огромные деньги — это ниже вашего достоинства? Вспомните оборот текстильных мануфактур Морозова или Лоуэлла. Деньги не пахнут духами, они пахнут возможностями. Вы считаете меня глупой «барышней», но пока вы тратите время на иронию, мимо вас проходят миллионы.

Гинцбург снова коротко рассмеялся, откинувшись на спинку массивного кресла. В этом смехе не было злобы — лишь снисхождение человека, который видел сотни таких «прожектёров» с горящими глазами.

— Княжна, ваша пылкость делает вам честь, но бизнес — это не цитаты из газет о мануфактурах. Это расчёты, это право, это дозволение властей. А вы… вы просто очаровательная девушка, которая решила поиграть в купчиху.

Я дождалась, пока он замолчит. Не стала спорить. Вместо этого медленно открыла ридикюль и выложила на полированное дерево стола лист плотной бумаги с гербовыми печатями.

— Вы правы, барон. Бизнес — это дозволение.

Придвинула бумагу к нему. Это была копия прошения на «привилегию», заверенная сегодня утром в Департаменте торговли и мануфактур. Имя заявителя: княжна Екатерина Михайловна Долгорукова. Срок выдачи привилегии — послезавтра.

Гинцбург замер, вглядываясь в даты. Его пальцы, только что небрежно державшие лист, заметно напряглись. Он перевёл взгляд с бумаги на меня, потом снова на печать Департамента.

Шестерёнки в голове банкира закрутились с бешеной скоростью. Как человек, знающий изнанку петербургской бюрократии, он понимал: получить «охранительное свидетельство» в такие короткие сроки — это не просто удача. Это невозможно. Если только за спиной просителя не стоит фигура такой величины, чьё имя в приличных домах произносят либо шёпотом, либо с глубоким поклоном.

В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина. Барон больше не улыбался. Его взгляд стал острым, оценивающим, словно он заново пересчитывал мою стоимость.

— Сегодняшнее число… — почти прошептал он, скорее самому себе. — Подано утром, зарегистрировано к полудню... Княжна, я недооценил масштаб вашей… подготовки.

Он аккуратно положил документ на стол, словно тот стал внезапно горячим. Весь его покровительственный тон испарился, уступив место профессиональной осторожности хищника, который почуял другого хищника — куда более крупного.

— В нашем деле, Екатерина Михайловна, есть вещи, которые стоят дороже золота. И «скорость» — одна из них, — барон прищурился, заново взвешивая меня на своих внутренних весах. — Но допустим. Скорость регистрации — знак того, что к вам… благосклонны. Это полезно. Весьма. Но любые настроения переменчивы, как петербургская погода. Вы предлагаете мне вложить капитал в железку и картон. Даже если у вас есть документ, это не значит, что министерства выстроятся в очередь. Почему я должен верить, что эта вещь кому-то нужна, кроме вашего адресата?

Я не стала пускаться в лекции по экономике. Поняла: сейчас не время для цифр, время для жестов. Медленно выставила перед ним пять папок в строгом сером коленкоре и тяжёлый стальной пробойник.

— Я не собираюсь вас убеждать, барон. Вы — человек дела, а слова стоят дёшево. Просто попробуйте. Попробуйте сами, отдайте своим клеркам — мне всё равно.

Выпрямилась и начала медленно надевать перчатку, демонстрируя, что разговор окончен.

— Имейте в виду лишь одно: сейчас в этом городе таких комплектов всего три. Один — у меня. Второй — перед вами. А третий… — я сделала паузу, и мой голос стал едва заметно тише, — третий… И он, в отличие от вас, не спрашивал о «целесообразности». Он просто сразу понял, как это работает.

Гинцбург замер. Его рука, уже потянувшаяся было к пробойнику, на мгновение зависла в воздухе. Это был удар под дых. Я не просто намекнула на связь с императором — я поставила банкира в положение человека, который рискует оказаться «вне игры». Если в Зимнем дворце уже щёлкают этими механизмами, а Гинцбург начнёт воротить нос, он не просто упустит выгоду. Он покажется ретроградом в глазах того, от чьего росчерка пера зависит благополучие его банка.

— Всего три? — переспросил он, и в его голосе впервые прорезалась жадная, истинно банкирская нотка.

— Всего три, — подтвердила я, застёгивая пуговицу на перчатке. — Так что попробуйте, барон. Посмотрите сами, дайте своим людям. Если решите, что вы в деле, то послезавтра вы дадите мне четыреста пятьдесят рублей серебром, чтобы оплатить пошлину за десятилетнюю привилегию. Если нет — я забираю папки и иду к Поляковым. Думаю, Самуил Соломонович оценит соседство своего имени в одном списке с… тем самым третьим владельцем.

Кивнула барону — коротко, почти по-мужски — и направилась к выходу.

— Княжна! — окликнул меня Гинцбург, когда я уже взялась за ручку двери. — Оставьте бумаги из Департамента здесь. Мне нужно… изучить их подробнее.

Я на миг замерла.

— Оставлю, до послезавтра, — кивнула. Сделала два шага обратно к столу, и мой взгляд стал предельно деловым. — Ещё одно, барон. Относительно моего брата.

Гинцбург вопросительно приподнял бровь, всё ещё прижимая ладонь к копии «привилегии».

— Михаил Михайлович — человек… увлекающийся, — произнесла я с той долей светской холодности, которая не оставляла сомнений в моём истинном отношении к брату. — Я убедила его выдать мне верющее письмо, чтобы самой разбираться с лентами и кружевами, пока он ищет способы покрыть карточные долги. Если он узнает, о чём мы тут с вами говорили, то наше предприятие погрязнет в векселях, выданных братом, ещё до того, как заработает первый рубль. А это не в наших с вами интересах.

Гинцбург тонко улыбнулся. Этот штрих окончательно убедил его: передо мной не просто барышня с удачным патентом, а полноценный игрок, умеющий зачищать тылы.

— Я вас понял, Екатерина Михайловна, — кивнул барон. — Мои люди умеют хранить молчание. Для Михаила Михайловича я остаюсь всё тем же суровым кредитором, который требует возврата векселей.

— Вот и отлично. До встречи послезавтра.

Я вышла из кабинета барона с ощущением, что первый раунд выигран, и барон теперь никуда от меня не денется.

***

Михаил ждал меня в малой гостиной. Он успел выпить лишнего для храбрости, и теперь его лицо горело нездоровым румянцем. Завидев меня, он вскочил, едва не опрокинув столик с кофейным прибором.

— Катя! Наконецто! Мне передали… тебя видели на Английской набережной! Ты была у барона Гинцбурга?! — голос его сорвался на визг. — Отвечай немедленно, что ты там делала? Ты решила окончательно нас опозорить? Что ты ему наобещала? Он согласился на отсрочку по моим бумагам? Катя!

Я медленно остановилась посреди комнаты. Не спеша стянула правую перчатку, затем левую. Каждое моё движение было пропитано таким убийственным спокойствием, что Михаил невольно начал сбавлять тон.

— Михаил, — негромко произнесла я, глядя на него как на неисправный механизм. — Твои крики слышны даже на улице. Уймись.

— Уймись?! Ты пошла к моему главному кредитору за моей спиной! Я глава семьи! Я требую отчёта! О чём вы говорили?!

Я сделала шаг к нему, и Михаил замолчал, подавившись очередным возмущением. Я была ниже его, но в этот момент казалась вдвое выше и сильнее.

— Слушай меня внимательно, — мой голос был тихим, но отчётливым, как щелчок того самого пресс-пробойника. — Мои визиты и мои разговоры — не твоё дело.

— Как это не моё?! Я глава семьи! Я требую ответа! Если ты что-то затеваешь за моей спиной…

Я даже не повернула головы. Просто прошла мимо него к лестнице, шурша юбками по паркету.

— Катя! Ты слышишь меня?! Я тебе запрещаю! — вопил он мне в спину, захлёбываясь от бессильной ярости. — Ты не смеешь сама ходить к таким людям! Слышишь?!

Я не обернулась. Не прибавила шагу. Просто поднялась на второй этаж и плотно закрыла за собой дверь в свои покои, отсекая шумную истерику брата, как ненужный белый шум.

Глава 26

Я вошла в свою комнату, чувствуя, как гудят ноги от непривычно долгой ходьбы.

— Акулина, — шепнула я, — сбегай в лавку. Купи свежие «Биржевые ведомости». Если нет сегодняшних — бери вчерашние.

Горничная кивнула и исчезла за дверью быстрее, чем я успела снять перчатки.

В этом времени информация была самым дорогим и труднодоступным товаром. Мне нужно было не просто «посмотреть цены» — мне требовался безупречный, выверенный до копейки бизнес-план. Барон Гинцбург — хищник, и он наверняка попытается задавить меня своим авторитетом, убеждая, что производство — это «грязное мужское дело», в котором я ничего не смыслю. Он будет предлагать отстранить меня от управления, оставив лишь роль номинальной владелицы. Но этот вариант меня не устраивал.

Чтобы влиять на решения, я должна была знать структуру расходов и потенциал доходов лучше его главных бухгалтеров. Сколько на самом деле стоит пуд английской стали в порту? Почём оптовые закупщики отдают рулоны коленкора? Какова цена на качественный картон-прессшпан? Газета была моим единственным оружием. Когда послезавтра он начнёт жонглировать цифрами, пытаясь занизить мою долю прибыли за счёт «непредвиденных расходов на материалы», я должна буду ткнуть его носом в биржевой прейскурант. Я должна показать ему, что я — мозг этого предприятия, а не его украшение.

Внезапно раздался резкий сухой стук и ко мне в комнату, не дожидаясь разрешения, ворвалась Варвара в шляпке с вызывающе торчащим пером.

— Катя! — Она вспорхнула мне навстречу, обдав ароматом фиалок. — Душенька, вы всё пропустили! В городе только и разговоров, что о сегодняшнем утре в Зимнем!

Я присела в кресло, стараясь выглядеть лишь умеренно заинтересованной.

— Что-то случилось? Государь не в духе?

— Государь как раз в добром здравии, чего не скажешь о его секретарях! — Варвара заговорщицки понизила голос. — Представляете, утром охрана к нему в кабинет ворвалась с саблями наголо. Слышат — хлопки, резкие такие, будто из пистолета палят. Влетают, а Его величество сидит себе за столом, совершенно спокойный. И в руках у него — какая-то чудная железка. Он ею в бумагах дырки бьёт! Грохот на весь коридор, а он только посмеивается.

Я опустила глаза, разглаживая складку на юбке. Мой дырокол, или пресс-пробойник, как я назвала его в прошении на привилегию, явно пришёлся государю по вкусу.

— Но самое интересное началось потом! — Варвара замахала веером, и лицо её стало вдруг тревожным. — Он вызвал начальников отделений и устроил им форменный разнос. Тряс какими-то листами и кричал, что отныне не потерпит в делах ни малейшего беспорядка. Приказал: «Чтоб у каждого на столе был идеальный порядок, как в аптеке, и чтобы больше ни одна бумажка не пропадала! Кто хоть лист потеряет — лично в Сибирь отправлю канцелярию разгребать».

Варвара зябко повела плечами и сокрушённо покачала головой.

— Ох, Катя, как бы чего не вышло! Ведь вы же знаете государя — он если в своей канцелярии порядок настроит, так и дальше пойдёт порядки наводить. По всей стране ведь заставит! Шуму будет на всю Россию… Теперь ни один чиновник без страха на свои стопки бумаг смотреть не будет. Раньше-то как — потерялась бумажка, ну и бог с ней, дело житейское. А теперь? Теперь над каждым прошением трясутся, будто над святыней. Ой, закрутит он гайки, помяните моё слово!